Новое на форуме / в фотоотделе / другие музыканты · Регистрация · Вход · Участники · Правила · Поиск · RSS
Страница 2 из 5«12345»
Майкл Джексон - Форум » Раздел для меломанов » Другие музыканты на форуме » The Rolling Stones » The Rolling Stones
The Rolling Stones
ИннаДата: Суббота, 24.09.2011, 16:17 | Сообщение # 21
Группа: Администратор
Сообщений: 14880

Статус: Offline



The Rolling Stones on The Ed Sullivan Show
 
ИннаДата: Четверг, 17.11.2011, 13:04 | Сообщение # 22
Группа: Администратор
Сообщений: 14880

Статус: Offline





Книга Кита Ричардса "Life"

Скачать (англ. Word, 1.26 MB)




Переводы отрывков из книги

Перевод: December Child http://rustones.flybb.ru/topic691.html




Из главы 2


Я помню, как я в первый раз пошел в подготовительный класс в школу West Hill. Я кричал: “Не пойду, мама, не пойду!” Я выл и пинался, и пытался спрятаться, но мне пришлось пойти. У них для этого есть свои способы, у взрослых. Я устроил драку, но я знал, что это бесполезно. Дорис сочувствовала мне, но не очень. “Это жизнь, мальчик, с этим ничего не поделаешь”…
. . . . . . . . . .
Я ненавидел подготовительный класс, я ненавидел всю школу. Дорис вспоминала, что я так нервничал тогда, что ей приходилось носить меня на спине из школы, потому что я сильно дрожал и даже не мог идти. А ведь это было еще до того, как меня в школе начали лупить и издеваться надо мной.
. . . . . . . . . .
Рано или поздно нас всех бьют. Лучше, когда это случается раньше. Одна половина - лузеры, другая - хулиганы. Это произвело на меня сильный эффект, я получил несколько уроков, которые смог использовать, когда стал старше. Главное, что я понял - как использовать эту вещь, которой обладают некоторые мелкие засранцы, и которая называется скорость. Которая обычно значит: “Убегай.”…
. . . . . . . . . .
Но моё самое тяжелое и болезненное воспоминание о тех временах – это день гнилых помидоров. Со мной случались разные неприятности, но тот день был худшим в моей жизни. В дальней части нашего сада стояли ящики с испорченными фруктами, и однажды мы с моим товарищем нашли там целую кучу гнилых помидоров. Мы тут же набрали их целый пакет. Мы устроили бой, швыряясь друг в друга гнилыми помидорами, мы закидали ими всё вокруг. Это томатное месиво было повсюду – на окнах, на стенах, мы сами испачкались с ног до головы. Мы были на улице и бомбили друг друга. “Получай, свинья!”- и гнилой помидор летит тебе в лицо. А когда я пришел домой, моя мама испугалась, что всё это дерьмо течет из меня. “Я вызвала человека.” - “О чем ты говоришь?” - “Я вызвала человека. Он собирается забрать тебя, потому что ты совсем вышел из-под контроля.” И я сломался. “Он будет здесь через пятнадцать минут, и он заберет тебя к себе домой.” И тут я обосрался. Мне было шесть или семь лет. “О, мама!” Я упал на колени, я просил и умолял. - “С меня хватит. Ты мне больше не нужен.” - “Нет, мама, пожалуйста…” - “И к тому же, я всё расскажу твоему отцу.” - “О, маааааам…” Это был жестокий день. Она была неумолима. Она продержалась еще целый час. Я плакал до тех пор, пока не уснул, и в конце концов я понял, что никакого человека вовсе и не было, и что она меня обманывала, чтобы запугать. И не мог понять, почему. Неужели из-за каких-то гнилых помидоров? Я думаю, мне нужен был урок. “Не делай этого здесь.” Дорис никогда не была строгой. Это было просто: “Ты должен сделать это и сделать то, как положено.”
И это был единственный раз, когда она внушила мне страх Божий. Никогда в нашей семье мы не имели никакого Божьего страха. Никто в моей семье не был как-либо связан с организованной религией. Никто из нас. Мой дед был убежденным социалистом, как и моя бабушка. Церковь, организованная религия – это было то, чего следует избегать. Никто не думал о том, что говорил Христос, никто не говорил, что Бога нет, или что-нибудь в этом роде, но они оставались в стороне от подобных организаций. На священников смотрели с большим подозрением. “Смотри, вон парень в черной рясе переходит дорогу.” В католическую церковь тоже не ходили, она внушала еще меньше доверия. У них не было на это времени. И слава Богу, а то воскресенья были бы еще скучнее, чем они были. Мы никогда не ходили в церковь, и даже не знали, где она находилась.
. . . . . . . . . .
Мы с родителями часто ходили в походы с палаткой. Они знали, как ставить палатку, как натягивать тент, как разжигать примус. Я был один в семье, у меня были только мама и папа, и там я всегда искал, с кем бы подружиться. Иногда с нами ходили и другие семьи, в которых было много детей, и я играл с ними в их палатке, а когда приходило время расставаться, моё сердце разрывалось. Меня огорчало, когда мне приходилось оставаться одному. Я немного завидовал, когда видел семью, в которой было четыре брата и две сестры. Но в то же время это заставляет вас быстрее взрослеть. Вы в основном общаетесь со взрослыми, но в своем воображении создаете свой собственный мир. Я особенно любил придумывать себе друзей.
. . . . . . . . . .
Для общения я держал домашних животных. У меня были кот и мышь. В это трудно поверить, но это может немного объяснить, кто я такой. Маленькая белая мышка, Глэдис. Я носил ее с собой в школу и разговаривал с ней на уроках французского, когда мне бывало скучно. Я кормил ее своими обедами и завтраками, и возвращался из школы с карманами, полными мышиного дерьма. Мышиное дерьмо – это не проблема. Оно представляет собой твердые гранулы, совсем не липкие. Вы просто вытряхиваете эти гранулы из карманов. Глэдис была бесхитростна и доверчива. Она очень редко высовывала голову из кармана, и подвергала свою жизнь опасности. Но Дорис не любила животных, она пригрозила мне, что убьет их. И она это сделала. Она убила моего кота и мою мышь. Я повесил на дверь ее спальни листок бумаги с нарисованным котом, который говорил: “Убийца”. Я так никогда и не простил ее за это. Реакция Дорис была обычной: “Замолчи. Не будь таким мягким. Он гадил здесь повсюду.”
. . . . . . . . . .
Дорога из школы домой через железнодорожные пути по пустырю была катастрофой для меня. По крайней мере целый год я жил с чувством опасности и страха, когда мне было девять или десять лет. Я был очень маленьким парнем в те дни – до своего нормального размера я дорос только к 15 годам или около того. А если ты такой мелкий, как я, тебе приходится непрерывно держать оборону. К тому же я был на год младше всех в нашем классе, потому что родился в декабре. В этом мне не повезло. Год в таком возрасте – это огромная разница. Я любил играть в футбол, на самом деле; я был хорошим левым нападающим. Я был быстрым, я старался метко пасовать. Но я был самым маленьким ублюдком, не так ли? Один жесткий удар в спину от парня, который старше меня, я и падал лицом в грязь. Когда ты такой маленький, а они такие большие, они пинают тебя вместо мяча. Ты всегда будешь таким. Это было: “Привет, маленький Ричардс!” Меня прозвали “обезьяна” за то, что мои уши торчали. У всех были какие-то прозвища.
Маршрут из Темпл-Хилла в школу был безрадостным. До 11 лет я ездил туда на автобусе и возвращался обратно пешком. Почему обратно я не ехал на автобусе? Не было грёбанных денег! Я тратил деньги, которые мне давали на автобус, и которые мне давали на стрижку, я стриг себя сам перед зеркалом. Чик, чик, чик. Поэтому мне приходилось идти пешком через весь город, с совершенно противоположной стороны, около 40 минут ходьбы, и было только два пути, Хавелок-роуд или Принсес-роуд. Орел или решка. Но я знал, что тот парень будет ждать меня, когда я выйду из школы. Он всегда угадывал, по какой дороге я собираюсь идти, и ждал меня там. Я всегда искал новые пути к дому, пробирался через чужие сады. Целыми днями я только о том и думал, как добраться домой и не быть побитым. Какая это тяжелая работа! Пять дней в неделю. Иногда этого не случалось, но в то же время ты сидел в классе, и все бурлило у тебя внутри. Как я, черт возьми, пройду мимо этого парня? Этот парень будет беспощаден. Я не мог ничего с этим поделать, я жил в страхе весь день, и это мешало мне сосредоточиться. Когда я приходил домой с синяком под глазом, Дорис спрашивала: “Откуда это?” “О, я упал!” В противном случае старушка начала бы допытываться, кто это сделал. Лучше было сказать, что ты упал с мотоцикла. Когда я получал плохие отметки в школе, Берт смотрел на меня: “Что происходит?” И ты не мог объяснить ему, что целыми днями в школе все твои мысли заняты только тем, как добраться до дома. Ты не можешь сделать это. Только слабаки поступают так. Ты должен был справиться с этим сам. Когда меня реально били, это не было такой уж большой проблемой. Я научился принимать удары. На самом деле мне не было очень больно. Ты учился держать оборону, и ты научился прикидываться, что они ранили тебя сильнее, чем на самом деле. “А-а-а-а-а” - и они думали “О, Боже! Я действительно нанес ему серьезные повреждения”.
А потом я поумнел. Жаль, что я не додумался до этого раньше. Со мной учился один хороший парень, теперь я уже не помню его имени, большой и немного туповатый. Он, скажем так, не был создан для академической жизни. Ему трудно было выполнять домашние задания, и он очень переживал из-за этого. Я сказал ему: “Послушай, я буду делать за тебя твои грёбанные домашние задания, а за это ты будешь ходить вместе со мной из школы домой. Это не так далеко от твоей дороги”. Так неожиданно у меня появился защитник, в качестве платы я делал за него уроки по истории и географии. Я навсегда запомнил первый раз, когда несколько парней как обычно ждали меня у школы, и они увидели, как он приближается к ним. И мы выбили из них дерьмо. Всего два или три раза, небольшое ритуальное кровопускание, и победа была за нами. Больше это не повторялось, пока я не перешел в свою следующую школу.
. . . . . . . . . .
Я был экспертом по принятию ударов довольно долгое время. Потом мне повезло, и однажды я сам проявил себя как забияка, хотя это была просто счастливая случайность. Это был один из магических моментов. Мне было 12 или 13 лет. Всего одним быстрым движением я повалил одного большого парня в школе, прежде чем он успел меня ударить. Напротив клумбы он поскользнулся и упал, и я оказался на нем. Когда я дерусь, будто красная пелена застилает мне глаза. Я ничего не вижу, но точно знаю, куда бить. Никакой пощады, приятель, удар сапога тебе обеспечен! Помню, я и сам удивился, когда этот парень начал падать. До сих пор вижу, как он упал в цветник, и как потом я не давал ему подняться. После этого случая вся атмосфера на школьном дворе изменилась. Как будто огромная туча, которая висела надо мной, вдруг исчезла. Я вдруг освободился от всех своих страхов и стрессов. Я и не знал, насколько велика была эта туча. В первый раз я почувствовал себя хорошо в школе, особенно потому что у меня появилась возможность отплатить добром за добро тем, кто когда-то помог мне. Был у нас один маленький невзрачный паренек по имени Стивен Ярд, по прозвищу “Сапоги”, которое он получил за его большие ступни. Его вечно дразнили, он был излюбленным объектом для нападок хулиганов. Я знал по себе, что это такое - ждать, когда тебя побьют, и я вступился за него. Я стал его защитником. Это было, типа: “Не связывайтесь со Стивеном Ярдом.” Я никогда не хотел стать большим и избивать других, я хотел быть достаточно большим, чтобы остановить это.
. . . . . . . . . .
Я вырос, слушая настоящую хорошую музыку, в том числе немного из Моцарта и Баха в фоновом режиме; я считал, что эта музыка была выше моего понимания в то время, но я впитывал ее. Я был, в большой мере, музыкальной губкой. Я был просто очарован людьми, играющими музыку. Это могли быть уличные музыканты, или пианисты в пабе, кто угодно, меня тянуло к ним. Мои уши старались уловить каждую ноту. Не имело значения, если они не попадали в такт, там возникали ноты, ритмы и гармонии, и они начинали звучать у меня в ушах. Это было очень похоже на наркотик. На самом деле, это более сильный наркотик, чем героин. Я мог дать пинка героину, но я не мог дать пинка музыке. Одна нота следует за другой, и вы никогда не знаете, какая будет следующей, вы и не хотите этого. Это как ходить по туго натянутому канату. Я думаю, первая пластинка, которую я купил, была "Long Tall Sally" Литтл Ричарда. Фантастическая запись, даже для сегодняшнего дня. Хорошие записи со временем становятся еще лучше. Но вот что меня завело по-настоящему, как взрыв в ночи, была песня "Heartbreak Hotel", которую я услышал лёжа в кровати и слушая Радио Люксембург, по моему маленькому радиоприемнику.
Это было потрясающе. Я никогда не слышал ее раньше, или что-либо подобное ей. До этого я никогда не слышал Элвиса. Как будто я давно ждал этого. Когда я проснулся на следующий день, я был уже другим парнем.
. . . . . . . . . .
Я поступил в художественный колледж в Сидкапе в 1959 году. Берт воспринял эту новость не очень хорошо. “Тебе нужна серьезная работа.” – “Какая, например делать электролампочки, папа?” Я стал саркастически подшучивать над ним, хотя наверное зря. “Производить электро- и радио-лампы?” В то время у меня уже были большие планы, правда, я еще не знал, как их осуществить. Для этого мне потребовалась встретить других людей позже. Я просто чувствовал, что я достаточно умен для того, чтобы так или иначе вырваться из этой социальной среды и не играть в их игры. Мои родители воспитывались во времена Депрессии, когда если вы достигали чего-то, то вы крепко держались за это, и это было так. Берт был самым неамбициозным человеком в мире. Я тогда был ребенком, и я даже не знал, что такое амбиции. Я просто чувствовал рамки, которые меня ограничивали. Общество и всё окружение, в котором я рос, было слишком мало для меня. Может, это был просто подростковый тестостерон, но я знал, что я должен был искать выход из положения.
 
ИннаДата: Четверг, 17.11.2011, 13:14 | Сообщение # 23
Группа: Администратор
Сообщений: 14880

Статус: Offline



Перевод: December Child http://rustones.flybb.ru/topic691.html




Из главы 3.


Я не знаю, что бы произошло, если бы я не уехал из Дартфорда и не поступил бы в художественный колледж. Студенты занимались там не столько живописью, сколько музыкой, в отличие от других художественных школ в Южном Лондоне. Он превратился в место, где собрались пригородные битники, и я учился быть таким. Фактически в нашем колледже почти не было “искусства”. После прохождения курса вы вряд ли могли бы стать Леонардо да Винчи. Он был полон маленьких сукиных сынов в галстуках-бабочках. Раз в неделю туда приходил Уолтер Томпсон, или кто-то из других крупных рекламодателей, чтобы набрать студентов на работу. Они управляли нами, и мы обучались, как делать рекламу. Я испытал огромное чувство свободы, когда впервые приехал в Сидкап. “Вы хотите сказать, здесь действительно можно курить?” Вы попадали в место, где собралось множество разных художников, даже если они на самом деле не были художниками. Разные отношения, которые были действительно важны для меня. Некоторые были эксцентричны, некоторые чудаковаты, но это была интересная группа людей другой породы, к которой, слава Богу, и я принадлежал. Мы все вышли из чисто мужских щкол, и вдруг здесь мы оказались в одном классе с девчонками. У всех были длинные волосы, потому что это разрешалось, и главным образом из-за этого в том возрасте мы чувствовали себя хорошо. И мы могли одеваться как мы хотели, и не носить униформу, как раньше. И каждое утро вы с нетерпением ожидали поезда на Сидкап, на самом деле с нетерпением. В Сидкапе я был “Рики”. Теперь я понимаю, что мы тогда получали лишь жалкие остатки от благородной традиции художественного обучения довоенного периода – офорт, литография, классы спектра света – всё было выброшено в пользу рекламы. Мне было интересно учиться, в любом случае я всегда любил рисовать. Я научился нескольким вещам. Вначале вы не понимаете, что из вас делают так называемого графического дизайнера, но это выясняется позже.
. . . . . . . . . .
Всё это была рутина в большой степени. Когда занятия заканчивались, мы шли в туалет, который был у нас чем-то вроде небольшого притона, где мы сидели и играли на гитаре. Это давало мне реальный стимул, и в том возрасте мы играли быстрые вещи. Многие там играли на гитарах. Из арт-колледжей вышли многие заметные музыканты того периода, когда Британский рок-н-ролл набирал силу…
Я был известен в сортире своим исполнением песни "I'm Left, You're Right, She's Gone."
. . . . . . . . . .
Я твердо верю, что если вы хотите стать гитаристом, лучше начать с акустической гитары, а потом перейти на электрическую. Не думайте, что вы станете Таушендом или Хендриксом, только потому что вы сможете делать “вии, вии, вах, вах” и другие электронные трюки. Это первое, что вы должны знать. И вы берете гитару с собой в постель. Если у вас нет девушки, вы спите с ней. Просто у нее очень правильная форма.
. . . . . . . . . .
Что касается наркотиков, то мое время тогда еще не пришло, не считая редких случаев, когда я брал таблетки у Дорис. Первое, что люди начали принимать тогда, был эфедрин, это было ужасное вещество, поэтому это не продолжалось долго. А потом были назальные ингаляторы, наполненные декседрином и пахнущие лавандой. Вы отрывали от него немножко, скатывали комочек ваты, и делали маленькие таблетки. Декседрин применялся от простуды!
. . . . . . . . . .
…Я встретил Мика Джаггера на железнодорожной станции в 1961.
Нашли ли мы с ним общий язык? Ты едешь в одном вагоне с парнем, который держит в руках Rockin' at the Hops Чака Бери на Chess Records, и The Best of Muddy Waters, и ты собираешься заговорить с ним. У него было сокровище Генри Моргана. Это по-настоящему классная вещь. Я не знал, где это достать. Я вспомнил, что я видел его однажды в Дартфорде перед городской ратушей, когда он продавал мороженое во время летних каникул. Ему было около 15, незадолго до окончания школы, за три года до того, как мы организовали Stones, потому что он однажды упоминал, что он случайно танцевал там под песни Бадди Холи и Эдди Кочрана. Я просто запомнил этот момент тогда. Я купил шоколадное мороженое, или может, в вафельном стаканчике, я не помню, это было слишком давно. И потом я его долго не видел, вплоть до того судьбоносного дня в поезде. И он нес эти пластинки. “Где, черт возьми, ты достал это?” Так у меня было всегда, когда речь шла о записях. Начиная с 11 или 12 лет, я всегда дружил с теми, у кого были записи. Это были бесценные вещи. Я был счастлив, когда мне удавалось достать два или три сингла каждые шесть месяцев, или вроде того. И он сказал: “Ну, у меня есть этот адрес.” Он уже писал в Чикаго, и как ни странно, Маршаллу Чесу, который работал летом с его отцом на почте, и который позже стал президентом Rolling Stones Records. Это была служба почтовых заказов. Он видел этот каталог, который я никогда не видел. И мы просто начали разговаривать. Он в то время пел в маленькой группе, исполняя вещи Бадди Холи. Я никогда не слышал ни одной из них. Я сказал: “Ну, я немножко играю.” И еще я сказал: “Пойдем, поиграем какие-нибудь другие вещи.” Я почти забыл, что мне нужно ехать в Сидкап, потому что мы еще долго сидели с ним, и я играл ему номера, которые я скопировал у Чака Бери и Мадди Уотерса.
Мик видел выступление Бадди Холи на Woolwich Granada. Это одна из причин, почему я стал общаться с ним, и еще потому что он имел намного больше контактов, чем я, и у него были эти классные записи! Я тогда был просто деревенщиной по сравнению с Миком. Он учился в Лондонской Школе Экономики, у него был широкий круг знакомств. У меня не было ни денег, ни знаний…
Почти сразу после того, как мы встретились, мы сидели вдвоем, и он начал петь, а я начал играть, и “Эй, это неплохо.” И это было не трудно; не было никого, кроме нас самих, на кого можно было бы производить впечатление, и мы не старались впечатлить друг друга. Я тоже учился. Вначале мы с Миком доставали, скажем, новую запись Джимми Рида, и я разучивал партию гитары, а Мик запоминал слова, и мы просто анализировали это вдвоем, насколько могли. “Это делается так?” – “Да, на самом деле так.” И нам было весело делать это. И я думаю, мы оба знали, что мы были в процессе обучения, и это было то, чему мы сами хотим научиться, и это было в десять раз лучше, чем школа. В то время для меня это была тайна, как это было сделано, и как научиться играть так же? У меня было невероятное желание добиться такого же звука, нежного и свежего. И тогда вы попадаете в компанию парней, которые стремятся к тому же. Вы встречаетесь с другими людьми, и с другими музыкантами, и вы понимаете, что это действительно можно сделать. Мы с Миком провели год, еще до того, как образовались Stones, занимаясь охотой за записями. Мы были не одни такие, кто закидывал сети далеко и широко, мы то и дело встречали их в музыкальных магазинах. Если у вас не было денег, вы просто тусовались и болтали. Но у Мика были контакты с коллекционерами блюза, парнями, которые имели каналы в Америке раньше, чем другие. Например, Дэйв Голдинг, связанный с Sue Records. Он был известен тем, что имел лучшую коллекцию соул и блюза в Юго-Восточном Лондоне, и даже за его пределами, и Мик знал его и заходил к нему. Он не мог украсть или переписать записи, у него тогда не было ни кассет, ни магнитофона, но иногда кто-нибудь за небольшую плату мог сделать для тебя копии на Грюндике с катушку на катушку. Это было странное сообщество людей. Поклонники блюза 60-х – это было зрелище. Они собирались небольшими группами, как ранние христиане, в гостиных на Юго-Востоке Лондона. Там были совершенно разные люди, разных возрастов и профессий. Было забавно заходить в комнату, где все слушали новый Slim Harpo, и ничего больше не происходило, но этого было достаточно, чтобы собрать их вместе. Там было много разговоров о номерах матриц. Говорили о том, у кого есть шеллак оригинального прессования от оригинальной компании. Затем все спорили об этом. Мы с Миком переглядывались через комнату и ухмылялись, потому что мы пришли туда только за тем, чтобы узнать немного больше об этой новой коллекции записей, которая только что вышла, и о которой мы слышали.
. . . . . . . . . .


У нас с Миком были абсолютно одинаковые музыкальные вкусы. Нам не нужно было задавать вопросы или объяснять что-то друг другу. Все было понятно без слов. Мы слушали какие-нибудь записи, и нам достаточно было взглянуть друг на друга один раз, чтобы понять: это плохо; это подделка; это реально хорошо. Это было либо “дерьмо”, либо “не дерьмо”, независимо от того, о каком жанре музыки идет речь. Мне и в самом деле нравилась какая-то поп-музыка, если она была дерьмом. Но мы очень строго различали, что было дерьмом, и что не было дерьмом. Во-первых, мы с Миком многое изучили, больше чем мы знали до этого, потому что потом мы склонились к ритм-энд-блюзу. Мы любили популярные записи. Дайте мне Ronettes или Crystals. Я мог слушать их всю ночь. Но в минуту, когда мы шли на сцену, чтобы попытаться сыграть одну из этих песен, это было что-то вроде: "Go to the broom closet." Я искал суть этого – экспрессию. У вас не могло быть джаза без блюза, он вышел из рабства – это самая последняя и конкретная версия рабства. Это, например, не мы, бедные кельты, завоеванные Римской империей. Они приносят людям страдания не только в Америке. Но в чем-то эти переживания идут на пользу, это элементарно. И это не то, что берется из головы, это что-то из самых кишок.
. . . . . . . . . .
Мик играл с Диком Тейлором, его приятелем по гимназии, который тоже учился в Сидкапе. Я присоединился к ним в конце 1961. С нами был ещё Боб Беквит, гитарист, у которого был усилитель, что придавало ему реальную важность. В то время довольно часто на три гитары был всего один усилитель. Мы называли себя Little Boy Blue и Blue Boys. Моя гитара в то время, Хофнер, была Blue Boy – слова, написанные на ее корпусе – и поэтому я был Boy Blue. Это была моя первая гитара со стальными струнами. Она была уже подержанной, когда я купил ее в Ivor Mairants, на Оксфорд-Стрит.
. . . . . . . . . .
У Боба Беквита был магнитофон Grundig, и на нем мы делали свои первые записи. Мик дал мне копию с них – он выкупил их на аукционе. Запись с катушки на катушку, качество звука ужасное. Наш первый репертуар включал "Around and Around" и "Reelin' and Rockin' " Чака Бери, "Bright Lights, Big City" Джимми Рида, и, как глазурь на торте, "La Bamba", которую Мик пел на псевдо-испанском языке.
. . . . . . . . . .
Ритм-энд-блюз был воротами. Сирил Дэвис и Алексис Корнер открыли клуб, который назывался Илинг Джаз Клуб, где каждую неделю собирались исполнители ритм-энд-блюза. Люди, которые читали объявления съезжались туда из Манчестера и Шотландии, чтобы послушать Blues Incorporated Алексиса Корнера, где играл молодой Чарли Уоттс на барабанах, и иногда Ян Стюарт на пианино. И там я влюбился в этих людей! Такой музыки в то время почти нигде больше не было. Мы встречались там, чтобы обменяться идеями или записями, и просто потусоваться. Ритм-энд-блюз 60-х имел очень важное отличие. Вы были либо блюз и джаз, либо вы были рок-н-ролл, но рок-н-ролл умер и превратился в поп – ничего не осталось в нем.
. . . . . . . . . .


Впервые мы встретили Брайана Джонса в Илинг Джаз Клубе. Он называл себя Элмо Льюис. Он хотел быть Элмором Джеймсом в то время. Слайд гитара тогда была совсем новым явлением в Англии, и он играл на ней той ночью. Он играл "Dust My Broom". Играл он прекрасно. Брайан очень впечатлил нас. Я думаю, Мик первым подошел к нему и заговорил с ним. Мы узнали, что у него была собственная группа, большинство из участников которой уехали на несколько следующих недель. Мы с Миком пришли в клуб вместе и исполнили номера Чака Берри. Когда вы начинаете играть на публике, и вы играете с парнями, которые уже делали это раньше, вы находитесь в самом низу этой иерархии, и вы всегда чувствуете, что это испытание для вас.
. . . . . . . . . .
Я бросил художественный колледж примерно в то время.
Я ушел оттуда с моим фолио – я помню, он был зеленого цвета – и я выбросил его в мусорный бак, когда спустился с лестницы. Это была моя последняя попытка вписаться в общество на их условиях…
Я думал, о'кей, у меня есть два свободных года, службу в армии отменили. Я собираюсь быть блюзменом. Я пошел в Bricklayers Arms, захудалый паб в Сохо, в первый раз попав на репетицию, которая, как оказалось впоследствии, была первой репетицией Stones. Кажется, это был май 1962, прекрасным летним вечером. Я пришел туда с моей гитарой. Я пришел к самому открытию. Типичная старая барменша, крашеная блондинка, не много посетителей, несвежее пиво. Она видит мою гитару и говорит: “Наверх по лестнице”. И я услышал это фортепиано, играющее буги-вуги, эти невероятные вещи Meade Lux Lewis и Albert Ammons. Я вдруг приостановился на ходу. Я как будто попал в Чикаго или на Миссисипи, и я должен был подняться туда и встретиться с человеком, который это играл, и я должен был играть с ним. А если я не смогу этого, то все кончено. Я реально чувствовал это, когда поднимался вверх по этой лестнице – скрип, скрип, скрип. Я поднялся туда, а когда спускался обратно, я был уже другим человеком. Ян Стюарт был один в комнате, он играл на расстроенном пианино и сидел спиной ко мне, глядя в окно, где был прикован его велосипед; он следил, чтобы его не угнали. И я зашел туда с гитарой в этом коричневом пластиковом футляре. И я просто стоял там. Это было как встреча с главным мастером. Всё, на что я мог надеяться, это то, что мой усилитель будет работать. Стю пришел в Илинг Клуб по объявлению, которое дал Брайан Джонс в Jazz News весной 62-го, приглашая музыкантов, желающих играть в новой ритм-энд-блюзовой группе. Брайан и Стю начинали репетировать с кучей разных музыкантов, все они собирались в пабе на втором этаже. Он видел меня и Мика в Илинг Клубе, когда мы выступали там, и пригласил нас вместе. Надо отдать Мику должное, это факт, Стю вспоминал, как Мик уже приходил к нему на репетиции, и Мик сказал: “Я не могу делать это, если Кейт это не делает”. “О, вы это делали, правда?”. И я начал с ним играть, и он говорит: “Ты что, собираешься играть это рок-н-ролльное дерьмо?” Стю относился к рок-н-роллу с подозрением. А я ему отвечаю: “Да”, и затем начинаю играть что-то из Чака Берри. А он мне: “О, ты знаешь Джонни Джонсона?” (который был пианистом у Чака Берри). И мы начали играть буги-вуги. Это всё, что мы делали. И тогда другие парни стали потихоньку собираться наверху. Не только Мик и Брайан. “Заходите, заходите”. И Стю начал играть с этими другими чуваками, и на самом деле мы были третьими в очереди на это место. Мы с Миком, возможно, были приглашены в качестве пробной версии. Те чуваки играли в клубах с Алексисом Корнером, они знали, что к чему. А мы тогда были совершенно новым брендом в городе. И я понял, что Стю сомневался, брать ли ему этих традиционных фольклорных блюзовых музыкантов. Тем более, что я играл горячие буги-вуги и что-то из Чака Берри. Моё оборудование работало. И к концу вечера я уже знал, что группа в процессе становления. Ничего не было сказано, но я знал, что Стю обратил на меня внимание… Я думаю, в тот день всё решилось, когда я спел "Sweet Little Sixteen" и "Little Queenie", и дело было сделано без разговоров. Мы просто сыграли один аккорд вместе. “Итак, я еще приду сюда, хорошо?” - “Увидимся в следующий четверг”. Ян Стюарт, я до сих пор работаю для него. Для меня “Rolling Stones” – это его группа. Без его знаний и организации, без того скачка, который он сделал, давая шанс молодым музыкантам, у нас бы ничего не получилось. Я не знаю, почему между нами возникло притяжение. Но это было главным импульсом до того, что произошло потом.



Стю был намного старше меня, как мне тогда казалось, хотя на самом деле всего на три или четыре года. И он знал людей. Я ничего не знал. Я думаю, он с удовольствием общался с нами. Он чувствовал исходящую от нас энергию. Так или иначе, те блюзовые музыканты отпали, и остались Брайан, Мик, Стю и я, и Дик Тейлор на басу. Это был основной состав, и мы искали барабанщика. Мы сказали: “Боже, мы были бы рады, если это будет Чарли Уоттс, если мы сможем себе это позволить” – потому что мы все считали, что Чарли Уоттс - барабанщик от Бога, и Стю положил на него глаз. И Чарли сказал, я был бы рад ездить с вами и играть на концертах, но мне нужны деньги за то, что я таскаю эти барабаны на своем горбу. Если у вас будет пара солидных концертов в неделю, то я в игре. Стю выглядел солидно и грозно, с его тяжелой челюстью, хотя он был красивым парнем. Я уверен, что его характер сформировался под влиянием его внешности, и реакции людей на нее, с тех пор как он был еще ребенком. Он был неприступный, сухой, приземленный и полный нелепых фраз. Например, быструю езду он называл “ехать на громадной скорости узлов.” Его природная неизменная власть над нами выражалась обычно как “Ну, давайте, рисовальщики ангелов”, “Мои маленькие чудо-три-аккорда”, “Мой маленький дождик из дерьма”. Он ненавидел некоторые рок-н-ролльные вещи, которые я играл. Он ненавидел Джерри Ли Льюиса в течение многих лет. В конце концов он смягчился и вынужден был признать, что Джерри Ли был одним из лучших музыкантов, которых он когда-либо слышал.
. . . . . . . . . .
К тому времени у Брайана было уже трое детей от трех разных женщин, и он жил в Лондоне с последней из них, Пэт, вместе с их ребенком, окончательно покинув Челтенхэм. Они жили на Powis Square в сыром подвале, с покрытыми грибком стенами…
В один из вечеров Мик напился, и решил нанести визит Брайану, и не застав его дома, соблазнил его “старую леди”. Это вызвало землетрясение, Брайан был вне себя, и в результате Пэт ушла от него. Брайана тоже выгнали из этой квартиры. Мик чувствовал себя в какой-то мере ответственным за это, поэтому он нашел квартиру в мрачном бунгало в Бэкенхеме, на пригородной улице, и мы все поселились там. Именно туда я переехал из дома в 1962 году. Это был постепенный отход. Одна ночь там, другая здесь, потом неделя, потом насовсем.
. . . . . . . . . .


Стю не одобрял название группы Rollin' Stones. Брайан, после того, как выяснил, сколько это будет стоить, позвонил в газету Jazz News. Там принимали объявления, типа, кто где играет. “Мы даем концерт в…” – “А как вы называетесь?” Мы уставились друг на друга. “Оно?” Тогда “Вещь?” Звонок был платным, время шло. Мадди Уотерс, на помощь! Первый трек на “The Best of Muddy Waters” - "Rollin' Stone." Обложка этого альбома лежала на полу. Отчаявшись, Брайан, Мик и я задумались. "The Rolling Stones." Тьфу!! Это спасло наши шесть пенсов. Концерт! Группа Алексиса Корнера была приглашена на ВВС выступать в прямом эфире 12 июля 1962, и они попросили нас выступить вместо них в Marquee. На барабанах в тот вечер был Мик Авори – не Тони Чэпмэн, как передает история – и Дик Тейлор на басу. Основной состав Stones, Мик, Брайан и я играли наш сет-лист: "Dust My Broom," "Baby What's Wrong?" "Doing the Crawdaddy," "Confessin' the Blues," "Got My Mojo Working." Ты сидишь с этими парнями, ты играешь и поешь вместе с ними: "Ooh, yeah!" Это ощущение стоит больше, чем что-либо. В какой-то момент ты чувствуешь, что ты как будто оторвался от земли, и никто не может достать тебя. Ты находишься на подъеме, потому что ты среди парней, которые хотят делать то же, что и ты. И когда это срабатывает, детка, у тебя вырастают крылья. Знаешь, ты попадаешь в особый мир, недоступный большинству людей. И ты хочешь полететь в эту страну снова, а когда ты возвращаешься назад и приземляешься, ты просто взрываешься. Но ты всегда хочешь вернуться туда. Это полет без лицензии.
 
ИннаДата: Четверг, 17.11.2011, 13:23 | Сообщение # 24
Группа: Администратор
Сообщений: 14880

Статус: Offline



Перевод: December Child http://rustones.flybb.ru/topic691.html



Из главы 4.


Первый год своей жизни “Роллинг Стоунз” провели на съемной квартире, занимаясь тем, что воровали продукты и репетировали. Это стало почти нашим профессиональным бизнесом, до лучших времен. Мы платили за то, чтобы быть “Роллинг Стоунз”. Место, где мы жили – Мик, Брайан и я - на Эдит Гроув, 102, в Фулхэме, было поистине отвратительным. Мы переехали туда летом 1962, и пережили там зиму, которая была самой холодной со времен 1740 года. Мы должны были платить за отопление, электричество и газ, а шиллинги на это было нелегко найти. В комнате почти не было мебели, только потертый ковер, две кровати, и пара матрасов, у которых не было своего постоянного места. Но это не имело большого значения; обычно мы просыпались все втроем на полу, где у нас стоял огромный радиоприемник, который Брайан привез с собой.
Мы обычно тусовались в Wetherby Arms, на Кингс Роуд, в Челси. Я частенько заходил с черного входа, собирал там их пустую посуду и продавал ее им же, и у нас было несколько пенсов на бутылку пива. В те времена у нас вечно не было денег. Хорошо было, когда нам удавалось стащить пустые бутылки с вечеринок, на которых мы бывали. Начинал кто-то один из нас, затем и остальные присоединились к этой банде.
. . . . . . . . . .

Нашего соседа по квартире звали Джеймс Фелдж. Мы нашли его по объявлению, которое давали через Илинг Клуб. Мы искали еще одного жильца в нашу квартиру, чтобы делить с ним квартплату. Фелдж как будто почувствовал, что ему нужно именно сюда. Он оказался, пожалуй, единственным человеком на планете, кто мог жить в этом ужасном месте с нами – и даже превзойти нас в грубости и неподобающем поведении. Вряд ли кто-нибудь, кроме него, согласился бы жить с такой бандой как мы, которые бренчали ночи напролет, разучивая свою лабуду, в вечном поиске концертов. Все вместе мы были просто идиотами. В то время мы были еще подростками, хотя и в последней стадии. Мы соревновались между собой: кто сможет быть более отвратительным, чем другой. Ты думаешь, что ты сможешь вызвать во мне отвращение? Я покажу тебе. Когда мы возвращались с концерта, Фелдж стоял на верхней лестничной площадке и говорил: “Добро пожаловать домой!”, голый, со своими сраными трусами, надетыми на голову; он мог помочиться на тебя, или плюнуть в тебя. Фелдж был серьезным плевальщиком. Слизь текла у него отовсюду, откуда только можно. Он любил входить в комнату с огромной соплей, свисающей у него из носа до самого подбородка, но в остальном он был совершенно очарователен. “Привет, как дела? Это Андреа, а это Дженнифер…” Мы давали разные имена различным видам соплей: “Зеленый Гилбертс”, “Алый Дженкинс”. Был, например, “Рулевой Габардин”, которого люди не замечали, и который висел у них на лацкане как медаль. Это был победитель. “Желтый Хамфри” был другой. “Летающий V” – это тот, который пролетел мимо носового платка.
Люди были всегда простужены в те дни, из носа у них вечно текло, и они не знали, что с этим делать. Это не могло быть из-за кокаина, для этого было еще рановато. Я думаю, просто виной тому были плохие английские зимы.
У нас в то время было мало концертов, было особо нечего делать, и мы занимались тем, что изучали людей. Мы таскали вещи из других квартир. Когда соседки уходили, мы шарили у них по шкафам, и находили шиллинг или два. В туалете мы соорудили приспособление для записи на магнитофон. Мы просто включали его, когда кто-то шел туда, особенно если девчонки с нижнего этажа говорили: “Можно воспользоваться вашим туалетом?”, потому что их туалет был занят. “Да, конечно.” - “Быстро! Включайте его.” И потом, после каждого “представления”, когда дергали за цепь, это звучало как невероятные аплодисменты. Позже мы прослушивали эти записи. После каждого визита это звучало как праздничная ночь в Лондонском Палладиуме. Но самое ужасное впечатление на посетителей Эдит Гроув производила, конечно, куча немытой посуды в “кухне”. Жирные грязные кастрюли, из которых уже росла плесень, были составлены в большую пирамиду, к которой никто даже не прикасался. Но вот в один прекрасный день мы с Фелджем посмотрели на это безобразие и решили, возможно, от нечего делать отмыть это всё. Учитывая, что Фелдж был одним из самых грязных людей в мире, это было прямо-таки историческое решение. Но в тот день мы были поражены количеством грязи, и поэтому мы спустились этажом ниже и украли бутылку моющего средства.
Казалось, времена бедности никогда не кончатся. Та зима была очень суровой. И вот тогда у Брайана возникла фантастическая идея, заняться воспитанием его друга Дика, который имел бонус Территориальной Армии. Его имя было Дик Хаттрел, он был из Tewkesbury. Брайан был безжалостен к Дику, он почти что убил этого человека. Он принуждал его ходить за собой и платить за всё. Жестокий, жестокий, жестокий. Он заставлял его стоять на улице у дверей, пока мы ели, а он платил за нас. Даже мы с Миком были в шоке, хотя мы в общем-то были довольно хладнокровны. Иногда он разрешал ему посидеть с нами во время десерта. В характере у Брайана была какая-то настоящая жестокость. Дик Хаттрел был его старым школьным другом, и он бегал за Брайаном, задыхаясь, как собачонка. Однажды Брайан оставил бедного парня за дверью на улице без одежды, когда шел снег. Дик умолял впустить его, а Брайан смеялся. Я не собирался вылезать в окно, и тоже смеялся. Как этот парень позволял ему так с собой обращаться? Брайан забрал его одежду и послал его на улицу в одних трусах. В метель. “Ты хочешь сказать, что я должен тебе 23 фунта? Черта с два!” Он только что оплатил наш ужин, мы пировали как короли. Ужасный, действительно ужасный. Я сказал: “Брайан, это просто бессердечно с твоей стороны, приятель”. Брайан, бессердечный, порочный сукин сын. Только маленький, и блондин к тому же. Мне интересно, что случилось с Хаттрелом в дальнейшем. Если уж он пережил такое, то он способен был вынести всё.
В то время мы были циничны, язвительны и грубы, когда этого требовали обстоятельства.
. . . . . . . . . .


Если нам удавалось сыграть концерт, жизнь была прекрасна! Кто-то договорился с нами и пригласил нас! Я имею в виду: “вау”. Мы должны были делать что-то хорошее. В противном случае на повестке дня у нас были кражи в магазинах, собирание бутылок и голод. Мы обычно откладывали наши деньги на гитарные струны, замену радиоламп и ремонт усилителей. Это требовало просто невероятных расходов.
. . . . . . . . . .
Всё, что мы слушали тогда, это американский блюз, или ритм-энд-блюз, или кантри-блюз. Каждый час бодрствования, каждый день, мы просиживали перед динамиками, пытаясь разобраться, как сделан этот блюз. Вы падали без сил на пол с гитарой в руках. Это было так. Вы никогда не переставали учиться играть на инструменте, но в то же время находились в непрерывном поиске. Вы должны были добиться этого звучания, если вы хотели играть на гитаре. Мы подошли к звучанию Чикагского блюза так близко, насколько смогли – две гитары, бас и барабаны, и фортепиано – и сидели и слушали каждую запись, когда-либо сделанную на Chess. Чикагский блюз стал для нас ударом прямо между глаз. Мы все выросли на рок-н-ролле, но мы сосредоточились на этом.
. . . . . . . . . .
С тех пор, как мы собрались вместе, нам хотелось стать чернокожими. Мы впитывали их музыку, но это не изменило цвет нашей кожи. Она даже стала еще немного белее. Брайан Джонс был блондином Элмором Джеймсом из Челтнема. А почему бы и нет? Вы могли приехать откуда угодно и быть любого цвета. Мы поняли это спустя время. Челтнем, по общему мнению, это было невероятно далеко. Не так уж много блюзовых музыкантов были из Челтнема. И мы не хотели зарабатывать деньги. Мы презирали деньги, мы презирали чистоту, мы просто хотели быть черными чуваками. К счастью, мы вырвались из этого. Но это была школа; из этого родилась наша группа.
. . . . . . . . . .
Наша работа в то время была чисто идеалистической. Мы играли Чикагский блюз почти бесплатно. Это было блестящее прикрытие, и всё такое. И монашеское, интенсивное обучение, для меня во всяком случае. Всё ваше время от пробуждения до отхода ко сну было посвящено обучению, слушанию и попыткам раздобыть хоть какие-то деньги – разделение труда. Идеально было, когда у нас было несколько фунтов на необходимые расходы, и мы могли отложить на случай непредвиденных ситуаций. И кроме того, рядом с нами были эти прекрасные девушки, три или четыре из них, Ли Мухаммед и ее подруги, они убирались у нас, готовили для нас, и просто проводили с нами время. Какого чёрта они находили в нас в то время, я не знаю. У нас тогда не было других интересов, кроме как сэкономить электроэнергию, или стащить что-нибудь съестное из супермаркета. На самом деле, женщины были лишь на третьем месте в нашем списке. Электричество, еда, эй, что еще нужно для счастья? Нам нужно было работать вместе, нам нужно было репетировать, слушать музыку, нам нужно было делать то, что мы хотели делать. Это была мания. Каждый, кто пытался вырваться из гнезда, считался предателем. Вы должны были проводить все часы бодрствования, изучая Джимми Рида, Мадди Уотерса, Литтл Уолтера, Холина Вулфа, Роберта Джонсона. Это был ваш концерт. Отнимать хотя бы мгновение от этого было грехом. Такое было отношение, такая атмосфера, в которой мы жили. Мы довольно мало внимания обращали на женщин, которые крутились вокруг нас. У нас был необыкновенный драйв, между Миком, Брайаном и мной. Это было непрерывное обучение, не совсем в академическом смысле, но что-то вроде того. Потом, я думаю, мы поняли, как и любые молодые люди, что блюз не изучают в монастыре. Вы должны выйти оттуда, и разбить свое сердце, а затем вернуться, и вот тогда вы сможете петь блюз. Желательно, сделать это не один раз.
. . . . . . . . . .
Как мы могли соперничать с мафией Диксилендов и пробиться на сцену? Их броня казалась непробиваемой. Это была идея Стю – играть в перерывах в клубе Marquee, пока Акер пил пиво. Мы вклинивались между чужими выступлениями, не получая денег за это. Стю придумал эту стратегию. Он просто приезжал и говорил: мы согласны выступать бесплатно в перерывах в Marquee, или Manor House. И вдруг перерывы стали вызывать больше интереса, чем основное событие. В перерыве объявляют группу, и они играют Джимми Рида. Пятнадцать минут. И буквально через месяц после этого монополия традиционного джаза исчезла.
. . . . . . . . . .
Мы стали регулярно выступать в Клубе Crawdaddy в Ричмонде, и с этого момента наше будущее было обеспечено. Мы стали известны за шесть недель. Для меня Чарли Уоттс был тайной сутью целого. И, возвращаясь к Яну Стюарту, - “Нам нужен Чарли Уоттс” – на что мы только не шли, чтобы заполучить Чарли! Мы голодали сами, только чтобы платить ему! Буквально. Мы занимались магазинными кражами, чтобы заполучить Чарли. Мы урезали наши пайки, так сильно мы хотели его, мужик. И теперь он был с нами! Вначале у нас не Было ни Билла, ни Чарли…
Новый бас-гитарист пришел попробовать с Тони. Это была одна из наших лучших репетиций. У Билла был усилитель! Он пришел к нам, принеся с собой полное оборудование. Он дал нам целый пакет услуг. Усилитель A Vox AC30, на который у нас самих не было средств. Усилитель сыграл решающую роль. Сначала я просто хотел взять Билла из-за его усилителя. Но это было еще до того, как он начал играть с Чарли… Когда Билл и Чарли начали играть вместе, что-то начало происходить. Билл – невероятный бас-гитарист, нет никаких сомнений.
. . . . . . . . . .


Мы выступали на маленьких сценах, и это было в самый раз для нас. Особенно для Мика. Его артистизм особенно проявился на этих маленьких площадках, где особенно не развернешься - возможно, более, чем когда-либо позже. Я думаю, движения Мика во многом идут именно от того, что мы выступали обычно на очень, очень маленьких сценах. Иногда на сцене, вместе с нашим оборудованием, пространство для выступления было размером не больше стола. Группа располагалась на расстоянии двух футов сзади от Мика, практически он был в центре, и не было никакого эффекта задержки или разделения. Он играл на губной гармошке и был частью группы. Я не думаю, что кто-либо еще из певцов в то время в Англии играл на губной гармошке, и одновременно был лидер-вокалистом. Потому что губная гармошка была, и может до сих пор остается очень важной частью звука в музыке, особенно если вы играете блюз. Дайте Мику Джаггеру сцену в размер стола, и он сможет работать на ней лучше чем кто-либо, кроме быть может Джеймса Брауна. Он вертелся и крутился, к тому же играл на маракасах – давай, детка! Мы обычно сидели на стульях и играли, а он работал вокруг нас, потому что не было другого места. Если вы качнете гитару, вы можете заехать ею кому-нибудь в лицо. Он играл сразу на четырех маракасах, когда пел. Делал он это блестяще. Много времени спустя я напомнил ему о маракасах. Даже в том возрасте меня удивляло, как он может делать так много на таком маленьком пространстве. Это было похоже на испанские танцы.
В Ричмонде мы учились выступать. Там мы поняли, что мы реально хорошая группа. И мы могли дать людям настоящую свободу на несколько часов, и получить это взаимопонимание между сценой и аудиторией.
. . . . . . . . . .
Мик сильно изменился с тех пор. Я вспоминаю, какая редкая совместимость была у нас с Миком в ранние времена Stones, когда мы только формировались. Во-первых, у нас никогда не было вопросов о нашей цели. Мы точно знали, чего мы хотим, это даже не обсуждалось, вопрос был только в том, как этого достичь. Мы не говорили о цели, мы и так знали, в чем она состоит. В основном мы хотели иметь возможность делать записи. По мере развития событий цели становились больше. Наша первая задача состояла в том, чтобы быть лучшей ритм-энд-блюзовой группой в Лондоне, с регулярными концертами каждую неделю. Но главной целью было записывать пластинки. На самом деле, нам хотелось попасть в эту святая святых – студию звукозаписи. Как вы можете учиться, если перед вами нет микрофона, и у вас нет магнитофона в студии? Вы видели, как это делается, а дальше? Сделать запись, всеми правдами и неправдами. John Lee Hooker, Muddy Waters, Howlin' Wolf – они были теми, кем были, без всяких компромиссов. Они просто хотели записывать пластинки, как я, как любой из нас. Я сделаю всё, чтобы записываться. Это был реальный нарциссизм с нашей стороны. Мы просто хотели услышать, на что похоже наше звучание. Мы хотели звучать в записи. Мы еще не могли получить “payback”, но мы действительно хотели “playback”. [Игра слов: “payback”- окупаемость, “playback”- звуковоспроизведение. (Прим.перев.)] В те дни иметь возможность войти в студию, и получить свою пленку с записью, это значило получить легитимность. “Вы теперь офицер” вместо того, чтобы быть одним из шеренги. Играть вживую было самой важной вещью в мире, но запись была как документ. Подписанный, заверенный печатью и доставленный. Стю был единственным парнем, кто знал кое-кого, кто мог открыть дверь в студию поздней ночью, и пустить нас туда на час. В то время это было как зайти в Букингемский Дворец или получить пропуск в Адмиралтейство. Было почти невозможно попасть в звукозаписывающую студию. Это кажется странным теперь, когда кто угодно может записаться где угодно и выложить запись в Интернет.
. . . . . . . . . .


Затем наступил день, когда Эндрю Луг Олдхэм пришел посмотреть на нашу игру в Ричмонде, и дальше всё понеслось на разрушительной скорости. За какие-то две недели мы получили контракт на запись. Эндрю работал с Брайаном Эпстайном и играл важную роль в создании имиджа Beatles. Эпстайн уволил Эндрю, потому что у них возникли большие разногласия. Эндрю сделал большой шаг влево, и решил создать что-то своё. “Хорошо, я покажу тебе”. Мы для него были инструментом, чтобы отомстить Эпстайну. Мы были динамитом, Эндрю Олдхэм был детонатором. Ирония заключается в том, что в начале Олдхэм, великий создатель публичного образа Stones, считал нашим недостатком то, что мы были длинноволосыми, и выглядели грязными и грубыми. Сам он был очень чистеньким мальчиком в то время. Сама идея Beatles, их одинаковая униформа, это еще имело смысл для Эндрю. Но для нас это было не так. Он одел нас в униформу. Мы должны были надеть эти проклятые клетчатые пиджаки на передачу Thank Your Lucky Stars, но мы просто немедленно скинули их и остались в кожаных жилетках из Charing Cross Road. “Где твой пиджак?” – “Я не знаю. Моя подруга его носит.” И что ты сделаешь? Beatles, где бы они ни выступали, всегда похожи на грёбанный мешок блох, правда? А у тебя есть другая хорошая группа. Не надо подражать Beatles. Мы собираемся стать анти-Beatles. Мы не собираемся быть Ливерпульской Четверкой, одетыми в одинаковое дерьмо. Все они слишком милые, все одеты в одинаковые костюмы, и всё это – шоу-бизнес. И вы можете себе представить, Эндрю стал делать всё не так, как принято в шоу-бизнесе. Мы и понятия об этом не имели. “Мы слишком хороши для этого дерьма, мужик. Мы играем блюз, ты же знаешь, нам всем по восемнадцать лет. Мы побывали на Миссисипи и в Чикаго.” Мы обманывали сами себя, но это реально летело ему в лицо. У вас есть Beatles, мамы любят их, и папы любят их, но позволите ли вы вашей дочери выйти замуж за этих? И это было в весьма гениально. Я не думаю, что Эндрю или кто-то из нас были гениями, просто это был выстрел, попавший прямо в цель, и это было здорово, теперь мы могли играть по правилам шоу-бизнеса, и в то же время оставаться самими собой. Я не должен делать стрижку как у него или у кого-то еще. Я всегда смотрел на Эндрю как на абсолютное совершенство, как на человека с идеальным PR. Я видел в нем острое лезвие. Я очень любил его таким, каким он был – невротичным и сексуально дезориентированным. Его послали учиться в государственную школу под названием Welling borough, и там он провел не лучшие свои времена, как и я. Эндрю, особенно в те дни, всегда был немного нервным, но он был очень, очень уверен в себе, в этом была его определенная уязвимость, и мы постоянно должны были с этим считаться. Но он конечно, со многим мирился. Мне нравился его ум, мне нравился его способ мышления. Немного изучив рекламу в художественной школе, я сразу ясно увидел, что он пытается сделать. Мы подписали контракт с Decca. И через несколько дней – он достал деньги, чтобы оплатить это! – мы уже были в студии, Olympic Studios. Но большинство наших ранних вещей в то время были записаны в Regent Sounds Studio. Это была просто маленькая комната, полная коробок из-под яиц, там был магнитофон Grundig. Магнитофон висел на стене, а не стоял на столе, что придавало этой комнате вид студии. Если бы он стоял на столе, это было бы не профессионально… Итак, наш первый альбом, а также несколько последующих, плюс "Not Fade Away", который первым пробился на третье место в чартах в феврале 1964, и "Tell Me", были сделаны в окружении коробок из-под яиц. Эти первые альбомы были записаны в нескольких студиях, вместе с невероятными людьми, которые приходили к нам на запись, такими как Фил Спектор, который сыграл на басу в "Play with Fire", Джек Ницше, сыгравший на клавесине. Приходили Спектор, Бо Дидли, и Gene Pitney, который записал одну из первых песен, написанных мной и Миком "That Girl Belongs to Yesterday."
Но, согласно контракту с Decca, Стю должен был быть исключен из группы. Шесть это слишком много, и очевидно, лишним был пианист. Таковы жестокие правила бизнеса. Сообщить об этом Стю должен был Брайан, поскольку он называл себя лидером группы. Это было очень тяжело. Он не был удивлен, и я думаю, что он уже тогда принял решение, как поступить, если это произойдет. Он всё абсолютно понимал. Мы ожидали, что Стю уйдет со словами: “Пошли вы к черту. Спасибо большое”. Вот где действительно проявилась широкая натура Стю. После этого, о'кей, я подвезу тебя. Он всегда был на записях. Его интересовала только музыка. Для нас он никогда не был уволен. И он всё понимал. “Я выгляжу не так, как вы, да?” Он был самым великодушным человеком на свете, мужик. Он много сделал, чтобы собрать нас вместе, и не мог бросить нас только из-за того, что его отодвинули на задний план.
. . . . . . . . . .


Настроение в группе было примерно таким: “Мы делаем запись, вы можете в это поверить?” Еще у нас было чувство какой-то обреченности. Бог мой, если у нас вышел один сингл, мы сможем продержаться еще два года, и всё. И что мы будем делать дальше? Потому что никто не мог продержаться дольше. Ваша сценическая жизнь тогда, а для многих и сейчас, обычно продолжалась около двух с половиной лет. И кроме Элвиса, никто не доказал, что это не так. Это странно, но даже когда вышла наша первая пластинка, мы всё ещё оставались в основном клубной группой. Кажется, самой большой площадкой, на которой мы играли, был клуб Marquee. Наша пластинка вошла в первую двадцатку, и вдруг, в считанные недели или около того, мы превратились в поп-звезд. Это было трудно для парней, которые привыкли к другому отношению, типа: “убирайтесь отсюда”, и, вы знаете, “пошел на …”. И вдруг они одевают нас в эти грёбанные клетчатые костюмы, и мы несемся по течению. Это было как цунами. Одну минуту, эй, вы хотели сделать запись, и вы записались, и это попадает в проклятую первую двадцатку, и теперь вы должны принять участие в передаче Thank Your Lucky Stars. Мы никогда не думали о телевидении. Мы продвигались в шоу-бизнесе. Но мы воплощали собой анти-шоубизнес, и поэтому нас приняли довольно холодно. Но потом мы поняли, что мы должны пойти на некоторые уступки. Мы должны были придумать, как нам действовать. Пиджаки не продержались долго. Может, это был хороший шаг для первой записи, но уже на вторую запись мы пришли без них…
В июле 1963 мы уже давали концерты за пределами Лондона, первыми были Миддлсбург и Йоркшир, и там мы впервые почувствовали вкус беспорядков. В течение последующих трех лет, до 1966 года мы играли практически каждую ночь или каждый день, иногда по два концерта в день. Мы отыграли около тысячи концертов, почти спина к спине, едва успевая позавтракать, и получив всего лишь около десяти выходных за все три года. Возможно, если бы мы были одеты в наши клетчатые пиджаки, и выглядели бы как маленькие куклы, мы бы не вызвали такого возмущения мужчин в аудитории Wisbech Corn Exchange в графстве Cambridgeshire в июле 1963. Мы были городскими мальчиками, и эта музыка была привычной для города. Но вы попробуйте поиграть в Wisbech, в 1963, с Миком Джаггером. Вы получите совершенно иную реакцию. Wisbech Corn Exchange, далеко на проклятых болотах. И началась заваруха, потому что местные мужики и парни не могли мириться с тем, что их девчонки побросали их ради кучки пижонов, которые приехали из Лондона. Это была очень хорошая заварушка, из которой нам удалось благополучно выбраться.
Самым необычным было наше выступление в известной рок-н-ролльной аудитории “Hastings caves”, которую некоторые называли Леди Лэмпсон, и которая была довольно большой. Мы там были лишь частью развлекательного шоу. Нам сказали, чтобы мы шли в банкетный зал после выступления. Это воодушевило нас, но мы отлично играли, пока один из них не поднялся на сцену и не сказал Яну Стюарту: “Эй, пианист, я тебе говорю, ты можешь сыграть 'Moon River'?" Билл взял его и вытолкнул со сцены, так или иначе. Лорд Лэмпсон, или кто это был тогда, сказал: “Кто этот ужасный маленький человек?” Вы можете играть на наших вечеринках, но мы будем обращаться с вами, как с неграми. Это было как раз по мне, я почувствовал гордость, я имею в виду, что мне нравилось, когда меня воспринимали как чернокожего. Но это был Стю, которому впервые сделали замечание. “Я тебе говорю, пианист… “
. . . . . . . . . .

Первое время нашу аудиторию в основном составляли женщины, вплоть до конца 60-х, когда соотношение выровнялось. Эти армии диких девиц, которые так и норовили схватить кого-нибудь из нас, начали появляться в больших количествах, начиная с середины нашего первого тура по Великобритании, осенью 1963. Мы гастролировали вместе с невероятными музыкантами: Everly Brothers, Bo Diddley, Little Richard, Mickie Most. Мы чувствовали себя как в Диснейленде, или в самом лучшем тематическом парке, который мы могли себе представить. И в то же время мы получили уникальную возможность побывать на вершине. Мы привыкли висеть на заграждениях в Gaumonts и Odeons, чтобы посмотреть, как работают Бо Дидли, Литтл Ричарда, Эверли. Это был пятинедельный тур. Мы ездили везде, Bradford, Cleethorpes, Albert Hall, Finsbury Park. Большие концерты, маленькие концерты. Это было удивительное чувство, вау, я на самом деле нахожусь в костюмерной вместе с Литтл Ричардом. Ода часть тебя, это фанат, “О, мой Бог”, а другая часть тебя, “Ты здесь с мужчиной, и сейчас тебе лучше быть мужчиной”. В первый раз мы поднялись на эту первую сцену в Театре Нью Виктория в Лондоне. Он простирался до горизонта. Ощущение пространства, размер аудитории, масштаб, всё было захватывающим. Мы там почувствовали свою ничтожность. Очевидно, мы были не так уж плохи. Но мы смотрели друг на друга, и пребывали в состоянии шока. И вот занавес открылся, и – аааа… Бурлящий Колизей. Вы привыкаете к этому очень быстро. Но в ту ночь я чувствовал себя таким маленьким. И конечно, мы звучали там не так, как мы обычно звучим в маленькой комнате.
. . . . . . . . . .

Ни минуты в мире не обходилось без девчонок. Они, черт бы их побрал, как-то пробирались к нам, и начиналось: ла-ла-ла-ла. А потом вынюхивали что-то вокруг. И ты думаешь: ничего себе, когда я сменил Old Spice на Habit Rouge, всё определенно изменилось к лучшему. Так чего же они хотели? Славы? Денег? Или это было по-настоящему? Ведь если у вас раньше было мало шансов встречаться с красивыми женщинами, то у вас возникают такие подозрения. Мне приходилось спасаться от девчонок гораздо чаще, чем от парней. Иногда они только обнимали и целовали меня, и больше ничего. Просто согрей меня ночью, просто подержим друг друга за руки в тяжелые, суровые времена. И я говорил: “Черт возьми, почему ты возишься со мной, ты ведь знаешь, что я раздолбай и завтра я отсюда уеду?” - “Я не знаю. Я думаю, ты этого стоишь.” - “Ну, не буду спорить.” В первый раз я столкнулся с этими маленькими английскими цыпочками на севере, во время нашего первого тура. Когда шоу заканчивалось, мы шли в паб или в бар при отеле, и ты вдруг оказывался в комнате с какой-нибудь очень милой девушкой, которая посещает Шеффелдский Университет и изучает социологию, и которая решила сделать что-то реально хорошее для тебя. “Я думаю, ты умная девочка. Я гитарист. Я только проездом в этом городе.” - “Да, но ты мне нравишься.” Иногда симпатия бывает лучше, чем любовь.
. . . . . . . . . .

Я никогда не испытывал большего страха за свою жизнь, чем от девочек-подростков 13, 14, 15 лет, когда они собираются в группы. Этот страх никогда не покидал меня. Они меня чуть не убили. Если вы попадали в эту бешеную толпу, они могли задушить или растерзать тебя в клочья. Лучше оказаться на войне в траншее и сражаться с врагами, чем столкнуться лицом к лицу с этой несокрушимой волной похоти или желания, или чего-то еще, неизвестного даже им самим. Полицейские разбегаются, и ты остаешься один на один с этой буйной толпой. Кажется, это было в Миддлсброу. Я пытался сесть в машину, но эти суки преградили мне дорогу. Проблема была в том, что когда ты попадал к ним в руки, они не знали, что с тобой делать. Они чуть не удавили меня, схватившись за мое ожерелье, одна с одной стороны, другая с другой; тянут в разные стороны: “Кейт, Кейт”, а между тем душат меня. Я схватился за дверную ручку автомобиля, и она оторвалась, машина засигналила и тронулась, а я остался стоять с этой проклятой ручкой в руке. Меня бросили на произвол судьбы в тот день. Водитель был в панике. Остальные парни уже сидели в машине, и он не собирался больше ждать. И я остался в этой толпе самок-гиен. Следующее, что я помню, я очнулся возле задней двери, ведущей на сцену, видимо меня перетащили туда полицейские. Оказывается, я потерял сознание и чуть не задохнулся, когда все они навалились на меня. Что вы собираетесь делать, когда я оказался в ваших руках?
Я помню один случай реального контакта с этими девчонками, совершенно неожиданный. Был выходной день. Небо было хмурым, и внезапно начался сильный ливень. На улице перед домом я увидел трех “тяжело умирающих” фанаток. Они мокли под дождем, но не уходили! Что оставалось делать мне, бедному парню? “Заходите, чувихи!”. Моя крошечная каморка заполняется тремя промокшими юными созданиями. Они стояли и дрожали, их прически размокли, и они забрызгали всю мою комнату. Они дрожали от холода и от того, что неожиданно оказались в комнате у своего идола (возможно, идола лишь одной из них). Они были в полном смятении, и не знали, что им делать. Я тоже сконфузился. Одно дело, играть для них на сцене, другое – оказаться с ними лицом к лицу. Им нужно было пойти в туалет, и нужны были сухие полотенца. Они делают слабую попытку привести себя в порядок. Всё было нервно и напряженно. Я угощаю их кофе, в который добавил немножко бурбона, но о сексе не было даже речи. Мы сидели, болтали и смеялись, пока небо не прояснилось. Я вызвал им такси. Мы расстались друзьями.
. . . . . . . . . .

Сентябрь 1963.
Ни одна песня, по крайней мере из тех, что мы думали, не попала в чарты. Ни одна из ритм-энд-блюзовых песен. Мы репетировали в Студии 51 возле Сохо. Эндрю куда-то исчез, он вышел развеяться, и набрел на Джона и Пола, выходящих из такси в Charing Cross Road. Они выпили, и Эндрю рассказал им о своей проблеме. Он сказал: нет песен. Он вернулся в студию вместе с ними, и они дали нам свою песню, которая должна была войти в их следующий альбом, но не выходила в виде сингла, "I Wanna Be Your Man." Они сыграли ее с нами до конца. Брайан очень хорошо положил эту песню на слайд-гитару. Мы сделали ее так, что она стала безошибочно узнаваемой песней Stones, а не Beatles. Стало ясно, что у нас появился хит, почти до того, как оно ушли из студии. Они целенаправленно выбрали нас. Они были авторами песен, и они старались продвигать свои песни, они решили, что эта песня подойдет нам. А кроме того, мы взаимно восхищались друг другом. Мик и я восхищались их гармониями, их авторскими возможностями, а они завидовали нашей раскрепощенности, свободе движений, нашему имиджу. Они хотели бы присоединиться к нам. Дело в том, что у нас с Beatles были очень дружеские отношения. К тому же это было очень практично сработано, потому что синглы в то время выходили каждые шесть-восемь недель. И мы старались делать так, чтобы они не столкнулись во времени. Я помню, Джон Леннон подзывает меня и говорит: “Ну, мы не еще не закончили микширование.” - “А у нас уже есть одна, готовая к выходу.” - О’кей, вы пойдете первыми.”
Когда мы только начинали выступать, мы были так заняты в разъездах, что и не думали о сочинении песен. К тому же мы считали, что это не наша работа, это даже не приходило нам в голову. Мы с Миком считали, что сочинение песен - это что-то запредельное, это работа, которую всегда делает кто-то другой. Я скакал на лошади, а кто-то другой подковывал ее. Все наши первые записи были каверами. "Come On," "Poison Ivy," "Not Fade Away." Мы просто играли американскую музыку для англичан, и мы могли играть ее чертовски хорошо, как американцы даже и не слышали. Мы уже были шокированы и ошеломлены быть там, где мы были, мы были счастливы быть интерпретаторами музыки, которую мы любили. Мы не видели причин выходить за пределы этого. Но Эндрю был настойчив. Жесткое давление бизнеса. Вы сейчас делаете невероятные вещи, но если не будет другого материала, желательно нового, всё может закончиться. Вы должны выяснить, сможете ли вы сами это сделать, а если нет, то мы должны найти авторов, которые будут писать нам песни. Потому что вы не можете жить только на одних кавер-версиях. Этот квантовый скачок к созданию нашего собственного материала занял несколько месяцев, хотя это оказалось гораздо легче, чем я думал.

Наступил знаменательный день, когда Эндрю запер нас на кухне в Уиллисдене и сказал: “Выйдете отсюда, только когда напишете свою песню”. Не знаю, почему Эндрю заставил Мика и меня вместе сочинять песню, а не Мика и Брайана, или меня и Брайана. Потом оказалось, что Брайан не может писать песни, но тогда Эндрю этого не знал. Я думаю, это потому, что мы с Миком постоянно болтались вместе в то время. Эндрю говорит об этом так: “Я предположил, что если Мик способен писать открытки для Крисси Шримптон, а Кит умеет играть на гитаре, то они смогут писать песни”. Мы провели всю ночь на той проклятой кухне, и я думал, что мы, Роллинг Стоунз, как короли блюза, у нас было немного еды, мочиться можно было через окно или в раковину, это не было большой проблемой. И я сказал: “Если мы хотим выйти отсюда, Мик, лучше что-нибудь придумать”. Мы сидели там на кухне, и я начал подбирать эти аккорды… “Наступил вечер”. Я мог бы написать так. “Я сижу и смотрю, как играют дети”. Я, конечно, не пришел бы с этим. У нас было две строчки и интересная последовательность аккордов, затем в процессе появилось что-то еще. Я не хочу сказать, что это мистика, но вы не можете положить палец на это. Как только у вас появляется идея, остальное приходит само. Это как будто вы посадили семя, затем вы поливаете его, и вдруг оно прорастает из земли, всходит и говорит: эй, посмотри на меня. В этой песне отразилось грустное настроение. Сожаление о прошлом, потерянная любовь. Может быть, один из нас в тот момент поссорился с подругой. Если вы смогли найти пусковой механизм вашей идеи, дальше все пойдет легко. Главное, высечь первую искру. Откуда это приходит, Бог знает. Когда мы писали "As Tears Go By", мы не старались написать популярную коммерческую песню. Просто так получилось. Я знал, что хотел Эндрю: песню, которая не была бы блюзом, не была бы подражанием кому-то, или пародией. Он хотел, чтобы мы сочинили что-то свое. Хорошую популярную песню на самом деле не легко написать. Это был шок, свежее слово, наш собственный написанный материал. Оказалось, что у меня есть дар, о существовании которого я не знал. Это было прозрение, откровение, как у Блейка. Песня "As Tears Go By" впервые была записана Марианной Фейтфулл и стала ее хитом.

ноябрь 1963, молодые Стоунз вместе со знаменитым гитаристом-новатором Дюаном Эдди
 
ИннаДата: Четверг, 17.11.2011, 13:39 | Сообщение # 25
Группа: Администратор
Сообщений: 14880

Статус: Offline



Перевод: December Child http://rustones.flybb.ru/topic691.html



Из главы 5


Когда Stones в первый раз отправились в Америку, нам казалось, что мы умерли и попали на небеса. Это было летом 1964. Каждый из нас ждал чего-то своего от Америки. Чарли хотел попасть в Метрополь, до сих пор свингующий, и увидеть Эдди Кондона. А я первым делом посетил Colony Records и купил все альбомы Ленни Брюса, какие только смог найти. Но я был поражен, каким старомодным и европейским казался Нью-Йорк, совсем не таким, каким я его представлял. Излишне роскошным и очень неожиданным. Швейцары, метрдотели и все такое прочее. Как будто кто-то сказал: “Так должно быть” еще в 1920 году, и с тех пор не многое изменилось. С другой стороны, это было самое быстро движущееся и современное место, из всех, где вы бывали. И радио! Вы не могли в это поверить после Англии. Это было время настоящего музыкального взрыва, сидя в машине с радиоприемником, вы попадали за пределы небес. Вы могли крутить ручку настройки, и поймать десять станций с музыкой кантри, пять станций с черной музыкой, и если вы ехали по стране, и прием пропадал, вы просто крутили ручку дальше и попадали на другую великую песню. Черная музыка переживала бум. У них была своя фабрика на Мотауне. Мы жили с Мотауном в дороге, ожидая выхода новых Four Tops и новых Temptations. Мотаун был нашей пищей и в дороге, и везде. Мы всегда слушали их в машине по радио, проводя в дороге тысячи миль, пока ехали на свой очередной концерт. Это была красота Америки. Мы мечтали об этом задолго до того, как попали туда.
. . . . . . . . . .
Самое первое шоу, в котором мы выступали в Америке, было в Swing Auditorium в San Bernardino, штат Калифорния. Но еще раньше у нас был опыт выступления с Дином Мартином, который представлял нас на записи Hollywood Palace TV шоу. Тогда в Америке, если у вас были длинные волосы, то тебя считали педиком, и к тому же придурком. Они кричали вам через всю улицу: “Эй, белокурые!” Дин Мартин представил нас примерно так: “Эти длинноволосые диковинные существа из Англии, Rolling Stones… Они сейчас находятся за кулисами и ловят блох друг у друга.” Много сарказма и глаза навыкате. Затем он сказал: “Не оставляйте меня наедине с этими…”, делая жесты ужаса в нашу сторону. Это был Дино, бунтовщик Рэт Пакер, который держал свой палец на курке в мире развлечений, и всё время притворялся пьяным. Мы на самом деле были совершенно ошеломлены. Английские конферансье и телеведущие могли быть настроены враждебно против нас, но они никогда не преподносили нас как какой-то дурацкий цирковой номер. До нас у него выступали сестры Кинг с буффонадой с участием слонов, стоящих на задних ногах. Я люблю старого Дино. Он был очень смешным парнем, хотя и не был готов к “смене караула”. Нам пришлось участвовать и в других фрик-шоу, например однажды в Сан-Антонио на ярмарке в штате Техас, мы выступали перед бассейном с дрессированными тюленями, который располагался между нами и аудиторией. И именно там я познакомился с Бобби Кизом, великим саксофонистом, моим ближайшим приятелем (мы родились в один день, с разницей в несколько часов). Душа рок-н-ролла, солидный мужчина, и развратный маньяк при том… Но дадим слово самому Бобби Кизу рассказать эту Техасскую историю о нашей первой встрече. Он мне льстит, но на этот раз я ему это позволил.



Бобби Киз:
“Я впервые встретился физически с Кейтом Ричардсом в Сан-Антонио, Техас. Я был так настроен против этого человека прежде, чем реально встретил его. Они записывали песню "Not Fade Away", которую сочинил парень по имени Бадди Холли, рожденный в Лаббоке, в Техасе, как и я. Я сказал: “Эй, это песня Бадди Холли. Кто эти мордастые парни на тонких ногах, со смешным акцентом, которые приехали сюда, чтобы заработать на песне Бадди Холли? Я надеру им задницы!”… Мы жили в одном отеле в Сан-Антонио, и они вышли на балкон, Брайан, Кейт, и кажется, Мик. Я вышел и стал слушать их, и я услышал настоящий рок-н-ролл, по моему скромному мнению. Конечно, я знал о рок-н-ролле всё, потому что он был изобретен в Техасе, и я присутствовал при его рождении. И группа была по-настоящему очень хороша, и они исполняли "Not Fade Away" на самом деле лучше, чем сам Бадди. Я никогда не говорил это им или кому-то еще. Я подумал, может я судил этих парней слишком строго… Я пересмотрел свой взгляд на многие вещи. Американская музыкальная сцена, все эти подростковые кумиры, чистенькие, подстриженные мальчики из соседнего двора, слащавые песенки, всё это полетело на хрен, прямо в окно, когда появились эти парни! Наряду с прессой типа “Позволите ли вы вашей дочери…”, это был запретный плод. По-любому, они как-то заметили, что я делаю, и я заметил, что делали они, мы просто встретились и как бы расчистили пути. Еще раз я приехал к ним в Лос-Анджелес, когда они делали T.A.M.I. шоу. Для меня стало открытием, что мы с Кейтом родились в один день 18 декабря 1943 года. Он сказал мне: “Бобби, ты знаешь, что это означает? Мы с тобой наполовину мужики, а наполовину кони, а значит мы имеем право срать на улицах”. [Знак Зодиака – “Стрелец”, изображается в виде лошади с мужским торсом (Прим. перев.)]
. . . . . . . . . .
Южный Мичиган, улица 2120 была местом встречи на священной земле - штаб-квартира Chess Records в Чикаго. Мы попали туда в момент, когда прошла первая половина нашего первого тура по США. Там, в совершенной звукозаписывающей студии, в комнате, где записывалось всё, что мы слушали, мы записали четырнадцать треков за два дня. Возможно, нам помогло то, что такие люди, как Бадди Гай, Чак Берри, Вилли Диксон бродили туда-сюда по студии. Одна из песен, "It's All Over Now", Бобби Уомака, стала нашим первым хитом, попавшем на первое место.
Некоторые люди, включая Маршалла Чеса, клянутся, что я это выдумал, но Билл Уайман может поддержать меня. Мы шли по студии, а этот парень, весь в черном, красил потолок. Это был Мадди Уотерс, он стоял на верхней ступеньке стремянки, и белая краска текла по его лицу. Маршалл Чесс говорит: “О, он у нас никогда не красил”. Но Маршалл тогда был мальчишкой, он работал в подвале. И еще Билл Уайман говорил мне, что на самом деле помнит, как Мадди Уоттерс таскал наши усилители из машины в студию. Самым удивительным было то, что наши герои, наши кумиры в жизни оказались такими скромными и очень доброжелательными. «Сыграй этот кусок еще раз», и ты осознавал, что ты сидишь рядом с Мадди Уттерсом. Конечно, позже я узнал его ближе. В течение многих лет я часто останавливался в его доме.
. . . . . . . . . .
В Америке, люди, такие как Бобби Уомак, обычно говорили: “Когда мы в первый раз услышали вас, парни, мы подумали, что вы черные. Откуда взялись эти чуваки?” Я и сам не мог это понять, почему мы с Миком пришли в этот далекий город с таким звучанием, наверное потому что если вы впитываете это в сырой квартире в Лондоне так интенсивно, как это делали мы, то это не отличается от того, что вы можете впитать в Чикаго. Мы играли это всё, пока по-настоящему не прониклись этим. Мы звучали не по-английски. Я думаю, нас и самих это удивляло. Каждый раз, когда мы играли - и я до сих пор делаю это время от времени – я просто поворачиваюсь и говорю: “Что это за шум исходит от него и от меня?” Это почти то же, что скакать на дикой лошади. В этом смысле нам чертовски повезло, что с нами работал Чарли Уоттс. Его игра была очень близка к игре черных музыкантов, которые играли с Сэмом и Дэйвом, как играют на Motown, или к игре барабанщиков соул. Он умел это. Долго и очень четко, с палочками через пальцы, как большинство барабанщиков играют сейчас. Если вы стремитесь вырваться на свободу, то вы уже там. Это напоминает серфинг; вы в порядке, пока вы наверху. И благодаря этому стилю Чарли, я мог играть так же. В группе одно тянется за другим, и приходит к общему равновесию… Самое удивительное во всей этой истории то, что мы с нашим подростковым максимализмом, решили привлечь внимание людей к блюзу, и это действительно произошло, мы заставили американцев повернуться к их собственной музыке. Это, наверное, наш самый большой вклад в музыку. Мы развернули мозги и уши белых американцев на 180 градусов. Я не говорю, что мы были такие одни – без Beatles наверное никто не сломал бы эту дверь. И они, конечно, не были блюзменами. Американская черная музыка неслась как курьерский поезд. Но белые музыканты, после того как умерли Бадди Холли и Эдди Кочран, а Элвиса забрали в армию, белая американская музыка, когда я приехал, это были Beach Boys и Bobby Vee. Они застряли в прошлом. Прошлое было шесть месяцев назад; это было много по времени. Но всё изменилось. Beatles были вехой. А потом они застряли в их собственной клетке. “Ливерпульская четверка”. В конце концов появились Monkees, всё это эрзац-дерьмо. Но я думаю, был вакуум где-то в белой американской музыке в то время…
Я думаю, Stones много сделали для того, чтобы заставить людей крутить их ручки немножко больше. Когда мы выпустили "Little Red Rooster", необработанный блюз Вили Диксона, со слайд-гитарой и всем остальным, это был смелый шаг по тем временам, в ноябре 1964. Мы получили “нет-нет” от компании звукозаписи, от менеджмента и от других. Но мы чувствовали, что мы на гребне волны, и сможем протолкнуть эту песню. Это был почти что вызов поп-музыке. С высокомерием, присущим нам в то время, мы хотели сделать заявление. “Я маленький красный петушок, слишком ленивый, чтобы кукарекать по утрам”. Ну, смотрите, засранцы, сможете ли вы с этим попасть на вершину чартов. Песня про цыпленка. Мик и я встали и сказали: вперед, давайте проталкивать это. Это то, над чем мы работаем, на хрен. И после этого плотину прорвало. Вдруг Мадди, и Холин Вулф, и Бадди Гай получили работу, стали играть концерты. И песня попала на первое место.
. . . . . . . . . .
Большинство городов, таких как например белый Нэшвилл, в десять часов становились городами-призраками. Мы работали с черными парнями, “The Vibrations”, Don Bradley, кажется, так его звали. Самое удивительное, они могли делать всё. Они делали сальто, когда играли. “Что вы собираетесь делать после шоу?” Это уже приглашение. Итак, мы в машине, мы едем, пересекая железнодорожные пути, и всё только начинается. Вас зовут к столу, кто-то играет рок, кто-то ролл, все хорошо проводят время, и это был такой контраст по сравнению с белой частью города, это навсегда осталось в моей памяти. Вы могли зависнуть здесь, выпивать, закусывать и курить. И “большие мамочки” почему-то всегда смотрели на нас как на тонких и хрупких людей. И они становились мамочками для нас, что было очень хорошо для меня. Зажав меня между своих огромных грудей, “Тебя обтереть, мальчик?” – “О'кей, как скажешь, мама”. Всё было свободно и легко. Вы просыпаетесь в доме, полном черных людей, которые невероятно добры к вам, и вы не можете поверить в это. Я имею в виду, чёрт, как хотелось бы, чтобы это происходило дома. И так было в каждом городе. Ты просыпаешься: где я? И там есть большая мама, и ты в постели с ее дочерью, но вам подают завтрак в постель.
. . . . . . . . . .
Когда мы вышли на сцену Карнеги-холл в Нью-Йорке, мы как будто вернулись в Англию, с этими кричащими подростками. Вокруг была Америка. Мы поняли, что это только начало. Мы с Миком не могли попасть в Apollo в Нью-Йорке в 1964-м. В то время там проходила неделя Джеймса Брауна. Я опять подключил Ронни Беннет из Ronettes. Мы поехали в Jones Beach со всей группой Ronettes на красном кадиллаке. Может, Ронни сама расскажет, какими хорошими английскими мальчиками мы были, вопреки распространенному мнению.



Ронни Спектор (Беннет):
“Когда Кейт и Мик в первый раз приехали в Америку, они еще не были знаменитыми, они спали на полу в гостиной моей матери, в Испанском Гарлеме. У них не было денег, и моя мама вставала утром и готовила им яичницу с беконом, и Кейт всегда говорил: “Спасибо, миссис Беннет”. А потом я взяла их с собой в Apollo, посмотреть на Джеймса Брауна, который оказал на них большое влияние. Эти парни поехали домой, а вернулись суперзвездами. Я рассказала им, как я попала в театр Apollo, когда мне было одиннадцать лет. Я провела их за кулисы, и они встретились со всеми звездами ритм-энд-блюза. Я помню, Мик стоял и трясся, когда мы проходили мимо гримерки Джеймса Брауна”.

В первый раз я отправился на небеса, когда проснулся с Ронни Беннет (позднее Спектор!), спящей с улыбкой на лице. Мы были детьми. Нет ничего лучше этого. Бывает только более изысканно. Что я могу сказать? Она привела меня в дом своих родителей, она привела меня в свою спальню. Это было не однажды, но тот раз был первым. Я просто гитарист. Вы знаете, что я имею в виду? …
. . . . . . . . . .
Когда мы вернулись в Англию, наши старые друзья, особенно музыканты, стали смотреть на нас по-другому. Они уже были поражены тем, что мы были Rolling Stones, но теперь, “Ты побывал в Штатах, мужик”. Вы вдруг осознаете, что они дистанцируются от вас только потому, что вы были в Америке. Это реально огорчало английских фанатов. То же самое происходило и с фанатами Beatles. Вы уже не были “их”. Это была обида. Сильнее всего это проявилось в Blackpool. Там, в Императорском бальном зале, через несколько недель после нашего возвращения, мы снова столкнулись с толпой, хотя на этот раз это была агрессивно настроенная толпа пьяных шотландцев. В те дни проходила, как они это называли, “Шотландская неделя”. Все заводы в Глазго закрыли, и почти все поехали в Blackpool, на морской курорт. Мы начали концерт, зал был полон, много парней, большинство из них очень, очень пьяные, все разодеты как в праздничный день. И вдруг, во время моего выступления, этот маленький рыжеволосый м*дак плюёт на меня. Ну, я отошел в сторону, а он за мной, и опять в меня плюнул, а потом ударил меня по лицу. Я опять остановился напротив него, а он плюнул в меня снова. Он стоял перед сценой, и его голова была совсем рядом с моим ботинком, как мяч во время пенальти в футболе. Я просто взорвался, и сбил на хрен его голову, с грациозностью Бэкхема. После этого он больше не подходил. И тогда начался погром. Они разбили вдребезги всё, включая рояль. От оборудования остались мелкие кусочки размером не больше трех дюймов, из которых свисали оторванные провода.
. . . . . . . . . .
В те времена было чудом, если какой-нибудь рок-журналист напишет о вас четыре строчки в New Musical Express. Это было важно, потому что по радио о нас мало говорили, и по телевидению показывали редко. Был такой журналист в Record Mirror по имени Ричард Грин, который использовал это драгоценное пространство, чтобы написать о моем цвете лица. Сам-то я не особо страдал из-за тех пятен у меня на лице, о которых он писал. Но это было последней каплей для Эндрю. Он взял эту газету и ворвался в офис редакции. С газетой в руках, стоя под открытым окном, он сказал Ричарду Грину (я цитирую мемуары Эндрю):

Эндрю Олдхэм:
“Ричард, сегодня утром мне позвонила миссис Ричардс, она была очень больна и расстроена. Вы не знаете ее, она мама Кейта Ричардса. Она сказала: “Мистер Олдхэм, можете ли вы что-нибудь сделать, чтобы этот человек не писал больше о прыщах моего сына. Я знаю, вы не можете прекратить эти вздорные разговоры о том, что они не умываются. Но Кейт чувствительный мальчик, хотя и не показывает этого. Пожалуйста, мистер Олдхэм, можете ли вы что-нибудь сделать?” Вот такая история, Ричард. Если ты когда-нибудь ещё что-нибудь напишешь про Кейта, что выходит за рамки и что может причинить боль его маме, потому что я несу ответственность за Кейта перед его мамой, то твои руки останутся на месте, но с одной большой разницей. Я принесу сюда эту газету и разобью это ваше долбанное окно на хрен, и разбитые стекла упадут прямо на твои кривые руки, и ты еще долго не сможешь ничего писать, злобный жирный засранец, ты даже диктовать не сможешь, потому что твои челюсти будут сломаны и зашиты, на хрен”.

После этого они принесли свои извинения и оставили нас в покое.
. . . . . . . . . .
Первые реальные деньги, которые я увидел, пришли от продаж “As tears go by”. Я конечно помню, как я в первый раз получил их. Я смотрел на них! Я пересчитал их, и опять на них посмотрел. Потом я потрогал их, стараясь ощутить их прикосновение. Я ничего с ними не делал. Я просто хранил их в своем ящике и говорил: “Я получил так много денег!” Чёрт! Я не хотел купить на них что-то определенное, или пустить их на ветер. Первый раз в моей жизни у меня появились деньги… Может, я куплю новую рубашку, и пружину для гитарных струн. Но в основном это было: “Чёрт! Я не могу в это поверить!” Там был портрет королевы, и написано о правах человека, и у тебя их было столько, сколько ты еще ни разу не держал в руках, больше, чем твой папа зарабатывает в год, надрывая на работе свою задницу. Что с ними делать, это уже другой вопрос, потому что я должен играть другой концерт, и я работаю. Но я должен сказать, что первый вкус нескольких сотен хрустящих новых купюр вовсе не был плохим. На что их потратить, я решил через некоторое время. Но это было первое чувство, что ты ведешь в игре. Я написал всего лишь пару песен, и они дали мне это.
. . . . . . . . . .
Потом появилась “Satisfaction”, песня, с которой началась наша мировая слава. Я был со своими подругами в то время, в моей квартире в Carlton Hill, St. John's Wood. Может, у меня было подходящее настроение, чтобы написать песню. Я написал “Satisfaction” во сне. Я и понятия не имел, как я ее написал, но, слава Богу, у меня был маленький кассетный магнитофон Филипс, Это было чудо, предыдущим вечером я вставил чистую кассету в магнитофон, я помнил это, а утром я обнаружил, что она на конце. Я нажал на перемотку, и там была “Satisfaction”. Это был лишь предварительный набросок. Это был голый костяк для песни, и конечно, не было этого шума, потому что я играл на акустической гитаре. И сорок минут моего храпа. Но костяк, это всё, что вам нужно. Я хотел сохранить эту кассету, она лежала у меня какое-то время. Мик написал стихи, сидя в бассейне во Флориде, и через четыре дня после этого мы вошли в студию и записали песню – первый раз на Chess в Чикаго, акустическую версию, а затем электрическую в RCA в Голливуде...
“Satisfaction” – это типичный пример нашего с Миком сотрудничества в то время. Я придумывал основную идею песни, главную мелодию, а Мик делал всю тяжелую работу, чтоб наполнить ее, сделать интересной… В те годы это была основная установка. "Эй, ты, Слезай с моего облака, Эй, ты ..." - это был мой вклад. "Paint It Black"—я написал мелодию, он написал слова. Нельзя сказать в двух словах, что конкретно сделал один, а что другой. Но музыкальный рифф в основном придумываю я. Я мастер риффа. Только один я пропустил - "Brown Sugar", который написал Мик, и я снимаю перед ним шляпу. Там он обошел меня. Я имею в виду, я немного подправил ее, но это была его песня, и слова, и музыка.
. . . . . . . . . .
В 1965 Олдхэм наткнулся на Аллена Клейна, курящего трубку и гладко говорящего менеджера. Я до сих пор думаю, что это был лучший ход Олдхэма, свести нас с ним. Эндрю очень понравилась мысль, которую высказал Клейн – что ни один контракт не стоит бумаги, на которой он написан. Позже мы поняли эту болезненную истину, в наших отношениях с самим Клейном… Что бы ни случилось потом, Аллен Клейн имел блестящую способность добывать деньги… Одной из первых вещей, которую он сделал, был пересмотр контракта между Rolling Stones и Decca Records. И однажды мы отправились в офис Decca. Это была самая грубая уловка Клейна, срежиссированная им как театральная пьеса. Мы получили инструкции. “Мы сегодня собираемся пойти в Decca, и мы собираемся работать на этих м*даков. Мы собираемся совершить сделку, и мы должны выйти оттуда с лучшим контрактом на запись, которые когда-либо заключались. Все оденьте темные очки и не говорите ни слова”, сказал Клейн. “Просто соберитесь в кучу и стойте у задней стены комнаты, и просто смотрите на этих старых пердунов. Не разговаривайте. Говорить буду я.” Мы там присутствовали, в основном, для устрашения. И это сработало. Сэр Эдвард Льюис, председатель Decca, сидел за столом, пускал слюни! Я не имею в виду, что это из-за нас, у него просто текли слюни. И потом кто-то пришел и утер его носовым платком. Сказать по правде, он уже едва держался на ногах. Мы просто стояли там в темных очках. Настоящая старая гвардия, и новая. Они сломались, и мы вышли оттуда с контрактом, более выгодным, чем у Beatles. И за это мы должны снять шляпу перед Алленом. Эти пять хулиганов вернулись с Алленом в Хилтон, загрузились шампансим, и поздравили друг друга на своем выступлении. И сэр Эдвард Льюис, он мог пускать слюни и все такое, но он не был глупым. Он сам сделал немало денег на этом контракте. Это была невероятно успешная сделка для обеих сторон. Я до сих пор получаю деньги от нее. Для нас Клейн был как полковник Том Паркер для Элвиса. “Эй, я проведу любую сделку, всё что вы хотите, только попросите меня, и вы это получите” – патриций в своем деле. Вы могли получить от него многое. Если бы вы захотели позолоченный Кадиллак, он бы достал его для вас. Когда я позвонил ему и попросил у него PS 80 000, чтобы купить дом на набережной Челси рядом с Миком, чтобы мы могли бы ходить друг к другу туда-сюда и писать песни, я получил их на следующий день.
. . . . . . . . . .
 
ИннаДата: Четверг, 17.11.2011, 13:40 | Сообщение # 26
Группа: Администратор
Сообщений: 14880

Статус: Offline



Перевод: December Child http://rustones.flybb.ru/topic691.html




Линда Кейт была первой девушкой, которая разбила мне сердце. Я был сам в этом виноват. Я просил это, и я получил это. Когда я увидел ее в первый раз, в другом конце комнаты, со всеми ее уловками и движениями, я сразу почувствовал, что меня тянет к ней, я подумал, что она из той же лиги, что и я. Во времена, когда я только начинал, я иногда приходил в восторг от женщин, которые были “сливками общества”, ведь, что касается меня, то я вылез из “сточной канавы”. Я не верил, что эти прекрасные женщины захотят даже сказать мне “привет” при встрече, не то что лечь со мной! Мы с Линдой познакомились на вечеринке Эндрю Олдхэма, устроенной по поводу выхода одного забытого сингла, написанного Джаггером-Ричардсом. Это была вечеринка, на которой Мик впервые встретил Марианну Фейтфулл. Линде было 17 лет, она была поразительно красива, с очень темными волосами, идеальный образ 60-х: ослепительная, уверенная в себе, в джинсах и в белой рубашке. Она была моделью, ее фото печатали в журналах, ее фотографировал Дэвид Бейли. Она пришла на вечеринку просто от нечего делать, и не проявляла особого интереса к происходящему. Когда я встретился с Линдой в первый раз, я был просто поражен, что она захотела пойти со мной. Еще раз девушка решила “сделать” меня. Она затащила меня в постель, я не я ее. Она выбрала именно меня. И я влюбился в нее абсолютно, без памяти. Мы утопали друг в друге. Другим сюрпризом для меня стало то, что я был ее первой любовью, первым в ее жизни парнем, с которым она была. Тех, кто активно домогался ее, она отвергала. В тот день я еще не понимал этого. Линда была лучшей подругой Шейлы Клейн, которая в то время была почти женой Эндрю Олдхэма. …
Отец Линды, Алан Кейт, в течение 40 лет вел программу на ВВС, которая называлась “Ваши 100 лучших мелодий”. …
Stones выступали каждый вечер, и всё время были в дороге, но какое-то время нам удавалось проводить вместе с Линдой. Сначала мы жили в Mapesbury Road, потом в Holly Hill вместе с Миком и его подругой Крисси Шримптон, потом просто вдвоем в Carlton Hill, в моей квартире в St.John’s Wood. Комнаты там никогда не были обставлены, все вещи складывались вдоль стен, матрас на полу, много гитар, пианино. Несмотря на это, мы жили почти как супружеская пара. Мы были очень молоды тогда, и пытались сохранить наши отношения, когда уезжали надолго. “Я уезжаю в Америку на три месяца. Я люблю тебя, дорогая”. А между тем мы все менялись. Например, однажды я встретил Ронни Беннет, и я провел с ней в дороге больше времени, чем проводил с Линдой. Дело медленно шло к разлуке. Это продолжалось пару лет. Мы всё еще перезванивались, но у группы в тот период было всего лишь десять свободных дней из трех лет. Нам с Линдой удалось провести короткий отпуск на юге Франции. Тогда же Линда начала понемножку принимать наркотики. Не одобрять это для меня было иронией, но я все же не одобрял это. Я видел Линду всего пару раз с тех пор. Она замужем за известным продюсером Джоном Портером, и счастлива в браке. Она помнит, как я тогда осуждал ее. Я в те дни употреблял кое-что посильнее, чем трава, но Линда подсела на тяжелые наркотики, и это имело для нее опасные последствия. Это было очевидно. Она поехала со мной в Нью-Йорк, во время нашего пятого тура в США летом 1966. Я поселил ее в Американском Отеле, хотя большую часть времени она проводила у своей подруги Роберты Гольдштейн. … Потом она познакомилась с Джимми Хендриксом, увидела его игру, и решила заняться его карьерой, сделав это своей миссией. Она пыталась устроить ему контракт на запись с Эндрю Олдхэмом. В порыве энтузиазма, проведя долгий вечер с Джимми, как она рассказывает, она отдала ему мой Фендер Стратокастер, который был в моем гостиничном номере. А потом, как говорит Линда, она так же взяла копию демо записи песни, которую мы записали с Тимом Роузом, и которая называлась “Хей, Джой”. Она принесла этот диск Роберте Гольдштейн, где в это время находился и Джимми, и дала им послушать запись. Это рок-н-рольная история. Видимо, так она и получила от меня песню. Когда после окончания тура я вернулся домой, Лондон вдруг стал обителью хиппи. Я уже видел подобное в Америке, но я не ожидал такого в Лондоне. Сцена тотально изменилась за несколько недель. Линда сидела на кислоте, а я в то время бросил. Вы не можете ожидать от кого-то в этом возрасте, что через четыре месяца всё будет по-прежнему. Я знал, что всё рухнет. С моей стороны было самонадеянно думать, что она будет сидеть дома как старая леди, в свои 18 – 19 лет, пока я колесил по миру и делал, что хотел. Я узнал, что Линда связалась с одним поэтом. Я бегал по всему Лондону и спрашивал людей: кто-нибудь видел Линду? Со слезами на глазах я прошел от Сент-Джонс-Вуд до Челси, и кричал при этом: “Сука! Убирайся с моего грёбанного пути!” Плевать на светофоры. Помню, совсем близко от меня случилось несколько аварий, я чуть не угодил под машину, пока бежал через весь Лондон в Челси. Я хотел убедиться в том, что я узнал, хотел увидеть все собственными глазами. Я расспрашивал друзей: где живет этот м*дак? Я даже помню его имя, Билл Ченэйл, некий так называемый поэт, который косил под хиппи … Я выследил ее пару раз, но помню, я подумал: а что я ей скажу? Я еще не решил, как мне померяться силой с моим соперником. Посреди Вимпи бара? Или какого-нибудь бистро? Я даже ходил в Челси, туда где они жили, и стоял возле их дома. (Это история любви). И я мог видеть ее с ним, “силуэты в тени”. Это было “Как вор в ночи” ("Like a thief in the night"). Это был первый раз, когда я почувствовал, как глубоко меня ранили. Но если вы сочинитель песен, то когда вам плохо, вы можете написать об этом, излить свою боль в песне, и найти в этом утешение. Все цепляется одно за другое, ничего не появляется ниоткуда. Всё исходит из собственного опыта, из своих чувств. Линда – это "Ruby Tuesday", в большой степени. Но наша история еще не была закончена. Когда Линда покинула меня, она была в очень плохом состоянии, легкие наркотики уступили место более тяжелым. Она вернулась в Нью-Йорк, и стала встречаться с Джимми Хендриксом, который мог разбить ей сердце, как она разбила моё. Её друзья говорили, что она была сильно влюблена в него. Но я знал, что она нуждается в медицинской помощи, она была очень близка к опасной черте, как она сама признается позже, и я не мог ничего с этим сделать, потому что я сжег все мосты. Я пришел к ее родителям и дал им все номера телефонов и адреса, где ее можно было найти. “Эй, ваша дочь в беде. Она не хочет это признавать, но вы должны что-то сделать. Я не могу. Я в любом случае персона нон-грата для нее, между нами всё кончено. К тому же я завтра уезжаю”. Отец Линды поехал в Нью-Йорк, отыскал ее в ночном клубе, увез ее домой в Англию, где у нее отобрали паспорт и установили над ней опеку. Она расценила это как огромное предательство с моей стороны, и еще много лет после этого мы с ней не виделись и не разговаривали. У нее были большие проблемы с наркотиками после этого, но она выжила и выздоровела, и создала семью. Сейчас она живет в Нью-Орлеане.

В один из редких выходных дней между гастролями мне удалось купить Redlands, дом, который до сих пор принадлежит мне, в Западном Сассексе, вблизи Чичестер Харбор, дом, где мы разорились, который пережил два пожара, дом, который я все еще люблю. Мы увидели друг друга и поговорили всего минуту. Соломенный дом, довольно маленький, окруженный рвом. Я заехал туда по ошибке. У меня была карта, где была отмечена пара домов, и я кружил там на своем Бентли. "О, я собираюсь купить дом". Я свернул не там где нужно, и заехал в Редланс. Этот парень вышел, очень хороший парень, и сказал, да? И я сказал: о, извините, мы свернули не туда. Он сказал: да, вам наверное нужно в Фишборн, и еще он сказал: вы ищете дом, чтобы его купить? Я сказал: да. Он сказал: здесь не висит объявление, но этот дом продается. И я посмотрел на него и сказал: сколько? Потому что я влюбился в Редланс с той минуты, как увидел его. Это было очень живописное место, просто идеальное. Он сказал, двадцать штук. Было около часа дня, банки работали до трех. Я спросил: вы будете здесь сегодня вечером? Он сказал, да, конечно. Я сказал: если я принесу деньги сегодня, мы сможем оформить сделку? Я быстро съездил в Лондон, успел до закрытия банка, и получил двадцать тысяч долларов в коричневом бумажном пакете. Вечером я вернулся в Редланс, и мы подписали документы, сидя у камина. Он передал мне права на владение домом. Это было как “деньги на бочку”, старый добрый способ.

К концу 1966 мы были вконец измотаны. Мы были в дороге без перерыва на протяжении почти четырех лет. В группе наметились трещины. Мы почти что подрались с нашим суровым, но хрупким Эндрю Олдхэмом в Чикаго в 1965, когда мы записывались в Chess. Эндрю был любитель скорости, но в тот раз он был слишком пьян, и очень переживал из-за его отношений с Шейлой, с которой он жил в то время. Он начал размахивать пистолетом в моем гостиничном номере. Это было нам не нужно. Не для того я проделал такой длинный путь в Чикаго, чтобы получить пулю от какого-то неуравновешенного мальчишки, который направлял на меня пушку. Ствол, направленный на меня, выглядел тогда очень зловеще, как маленькая черная дыра. Мы с Миком отобрали у него револьвер, врезали ему пару раз, уложили его в кровать, и забыли об этом. Я даже не знаю, что потом случилось с револьвером. Скорее всего, мы выбросили его в окно. Забудем об этом.
Но Брайан, это была совсем другая история. У Брайана была иллюзия собственного величия, еще до того, как он стал знаменитым, и это выглядело очень комично. Он решил, что это его группа, по какой-то странной причине. В первый раз это проявилось в нашем первом туре, когда мы узнали, что Брайан получает на пять фунтов в неделю больше, чем остальные, потому что он убедил Эрика Истона, что он наш “лидер”. В группе должно быть так: мы делим всё как пираты. Вы выкладываете всю добычу на стол, и делите ее поровну. “Иисус Христос, что ты возомнил о себе? Я тут сочиняю песни, а ты получаешь на пять фунтов в неделю больше? Можешь убираться отсюда!” Всё началось с таких вот мелочей, потом трения между нами стали усугубляться, по мере того, как он вел себя всё более и более возмутительно. Раньше на всех переговорах Брайан выступал в качестве нашего лидера. Мы не имели права голоса, только Брайан. Всё произошло очень быстро. После того, как мы выступили в нескольких ТВ-шоу, Брайан превратился в какого-то помешанного, жаждущего известности, славы и внимания. Мик, Чарли и я смотрели на это немного скептически. Ты должен заниматься этим дерьмом, чтобы делать записи. Но Брайан – а ведь он не был глупым парнем, упал прямо в это самое дерьмо. Он любил лесть. Остальные из нас не считали, что это не так уж плохо, но нельзя же всё время попадаться на эту удочку. Я чувствовал энергию, я знал, что происходит что-то важное. Но некоторые парни, обласканные поклонниками, просто не смогли быть выше этого. Хвалите меня, ласкайте меня, ещё, ещё, и вдруг - “Я звезда”. Я никогда не видел другого парня, которого бы так испортила слава. Мы делаем несколько успешных записей, взлет - и он уже стал Венерой и Юпитером в одном лице. Огромный комплекс неполноценности, который вы сами не замечаете. В момент, когда девчонки начинали визжать, он, казалось, весь менялся, а нам это не было нужно, нам было нужно крепко держаться вместе. Я знал и других, которым реально сносило башню от славы. Но я не видел, чтобы кто-то так резко изменился в одну ночь. “Нет, нам просто повезло, приятель. Это не слава”. Это вскружило ему голову, и в течение следующих нескольких лет трудных гастролей. В середине 60-х, мы совсем не могли рассчитывать на Брайана. Он реально очумел от этого. Думаю, он был интеллектуалом, мистическим философом. Он был очень впечатлен другими звездами, но не потому что они талантливы, а только потому что они звезды. У него начались боли в шее. Когда вы проводите в дороге 350 дней в году, и вам приходится самому таскать свой багаж, это становится довольно тяжело. Мы гастролировали по Среднему Западу, и у Брайана началась астма, он попал госпиталь в Чикаго. А когда парень болен, вам приходится подменять его. Но потом в Чикаго вам на каждом шагу попадаются его увеличенные фотографии, где он тусуется на вечеринке с такими-то и такими-то звездами, с дурацким маленьким бантом на шее. Вы делаете три-четыре концерта без него. А это для меня двойная нагрузка, приятель. Нас всего пятеро, и всё дело в том, что наша группа – это группа с двумя гитарами. И вдруг остается только одна гитара. Мне приходилось искать новые способы, как играть все эти песни. Я должен был исполнять партию Брайана также хорошо. Я многому научился - как играть две партии одновременно, или как выделить самую суть его партии, и продолжать играть то, что я должен играть, в несколько ударов по струнам, но это была чертовски трудная работа. И он ни разу не сказал мне “спасибо” за то, что я прикрывал его задницу. “Меня не было там” - вот всё, что он мог сказать. “Хорошо, но ты собираешься платить мне за это?” Он ни хрена не заплатил мне.
Во время поездок он мог быть очень саркастичным и довольно злобным, говорил нам такие вещи, которые просто коробили нас. “Когда я играл с тем-то и тем-то…” Он был абсолютно помешан на звездах. “Я видел Боба Дилана вчера. Он не любит вас”. Он сам даже не представлял, каким он был неприятным. Когда это снова начиналось, “O, замолчи, Брайан”. Или мы имитировали, как он вжимает голову в несуществующую шею. И дальше начинались издевательства над ним в пути. У него был огромный автомобиль Хаммер Супер Снайп, но он был довольно низкорослым парнем, и ему приходилось подкладывать подушку на сиденье, чтобы что-то видеть поверх руля. Мы с Миком прятали эту подушку для смеха. Такая злая школьная шутка. Сидя на заднем сиденье, мы шутили, делая вид, что не замечаем его присутствия. “Где Брайан? Чёрт, ты видел, во что он был одет вчера?” Мы надеялись, что такая шоковая терапия вернет его к реальности. Ведь у нас не было времени взять паузу и сказать: давайте разберемся в этом. Но такие взаимоотношения были у нас с Брайаном, любовь-ненависть. Он был реально смешным. Обычно я любил болтать с ним, выясняя, как Джимми Рид или Мадди Уотерс делали это, или Т-Бон Уолкер делал то. Наверное, когда мы с Миком стали сочинять песни, это стало для Брайана как кость, застрявшая в горле. Он потерял свой статус, а затем потерял интерес. Приходить в студию и разучивать песни, которые написали мы с Миком, было тяжело для него. Это было для него как открытая рана. Брайан считал, что Эндрю, Мик и я сговорились и решили выгнать его из группы. Это было совершенно не так, просто кто-то должен был писать песни. Пожалуйста, я не против, приходи и будем писать песни вместе. Что ты принес с собой? Но искры не летели, когда я сидел с Брайаном. А затем было: “Мне больше не нравится гитара, я хочу играть на маримбах”. В другой раз, приятель. Мы должны были продолжать тур. Но на него нельзя было положиться, он исчезал, а если появлялся, это было чудо. Когда он приходил на репетиции, он оживал и был невероятно подвижным. Он мог взять любой инструмент из тех, что лежали вокруг, и сыграть на любом из них. Ситар в "Paint It Black." Маримбы в "Under My Thumb." Но в последующие пять дней мы уже не видели этого раздолбая, хотя мы должны были продолжать запись. У нас назначена сессия звукозаписи, а где Брайан? Никто не мог найти его, а когда в конце концов находили, он был в ужасном состоянии. Он почти не играл с нами на гитаре за последние несколько лет. Две гитары в нашей группе были главной фишкой, всё остальное крутилось вокруг них. И если второй гитарист отсутствует большую часть времени, или потерял интерес к игре, у вас постоянно возникают накладки. На некоторых записях я играю по четыре раза. Я узнал намного больше о том, как делать записи, и как справляться с непредвиденными ситуациями. Из разговоров с инженерами я многое узнал о процессе наложения, о микрофонах, об усилителях, об изменении гитарного звука. Потому что когда у вас есть только один гитарист, который играет все гитарные партии, то если вы не будете задумываться об этом, все они будут звучать одинаково. Чего вы действительно хотите, это чтобы все они звучали по-разному. Например, на альбомах December's Children и Aftermath я играл партии гитары так, как это бы сделал Брайан. Иногда я накладывал восемь гитар, а потом просто использовал один из кусков этой записи здесь и там в сочетании, и в конце это звучало как две или три гитары, и вы даже не могли насчитать больше. Но на самом деле их там восемь, это просто такой микс.
. . . . . . . . . .

Потом Брайан встретил Аниту Палленберг. Он познакомился с ней за кулисами примерно в сентябре 1965, во время шоу в Мюнхене. Потом она поехала с нами в Берлин, а затем, постепенно, в течение нескольких месяцев, она начала всюду ходить вместе с Брайаном. Она работала моделью и путешествовала, но в конце концов она приехала в Лондон, и у них с Брайаном завязались отношения, в которых было довольно много насилия. Брайан сменил свой Хамбер Снайп на Роллс-ройс – но он ничего не видел, когда сидел за рулем. Кислота появилась на его горизонте примерно в то же время. Брайан исчез в конце 1965, посреди нашего тура, с его обычными жалобами на состояние здоровья, и появился вновь в Нью-Йорке. Он джемовал с Бобом Диланом, зависал с Лу Ридом и с “Velvet Underground”, и употреблял кислоту. Кислота для Брайана имела несколько другое значение, чем для среднего потребителя наркотиков. Допинга в то время действительно не было, по крайней мере до тех пор, пока он не понадобился большинству из нас, в больших количествах. Мы в то время только курили траву, и принимали понемножку кое-что посильней, просто для поддержания формы. Благодаря кислоте, Брайан стал чувствовать себя одним из элиты. Вроде кислотного теста. Он хотел быть частью чего-то, но не мог найти ничего, чтобы стать его частью. Я не помню, чтобы кто-то еще говорил: “Я принимаю кислоту”. Но Брайан считал, что это что-то вроде почетной медали Конгресса. А потом он дошел до того, что: “Ты не знаешь, мужик. Я был в отключке”. Маленькие особенности становятся очень раздражающими. Это типичное проявление действия наркотиков, которое позволяет им считать себя какими-то особенными. Это клуб наркоманов. Вы встречали людей, которые спрашивали: “Вы наркоман?”, как будто это придавало им особый статус. Люди, которые сидели на таких наркотиках, которые вы не употребляли. Их элитарность была сплошным дерьмом. Кен Кизи довольно подробно отвечал на такие вопросы. Я хорошо помню эпизод, который Эндрю Олдхэм описывает в своих мемуарах – когда Брайан лежал без сознания на полу в студии RCA в марте 1966 года, с вибрирующей гитарой в руках, которая гудела и заглушала остальные звуки. Кто-то стал отключать ее, и Эндрю сказал, что Брайан навсегда вышел из игры. Для меня это был просто раздражающий шум, и мы не были особенно шокированы этой концепцией, потому что за последние несколько дней Брайан падал уже не раз, то здесь, то там. Он действительно любил принимать слишком много снотворного - Seconals, Tuinals, Desbutals, всё из этой серии. Вы думаете, что вы играете Segovia, и вы думаете, что сейчас следует: дидл, дидл, дидл, а на самом деле сейчас: дум, дум, дум.
Вы не можете работать в группе, если в ней что-то сломалось. Если что-то не так в двигателе, нужно попытаться починить его. В таком коллективе как Stones, особенно в то время, вы не могли просто сказать: ты уволен, на хрен. В то же время, это не могло так продолжаться, с этими реально враждебными отношениями.
 
ИннаДата: Понедельник, 28.11.2011, 15:23 | Сообщение # 27
Группа: Администратор
Сообщений: 14880

Статус: Offline





Интервью с Роллинг Стоунз, специально для НТВ, во время приезда впервые в Россию с гастролями в 1998 году -
ПРОСМОТР (РУССКИЙ ПЕРЕВОД)
 
ИннаДата: Понедельник, 28.11.2011, 15:35 | Сообщение # 28
Группа: Администратор
Сообщений: 14880

Статус: Offline



~Продолжение переводов книги Кита Ричардса "Life"~

Перевод: December Child http://rustones.flybb.ru/topic691.html




Из главы 6.


1967 год стал годом водораздела, год, когда швы расходились. Было ощущение надвигающихся бед, что и произошло позже, с этими забастовками, уличными боями, и тому подобным. Атмосфера была напряженной. Это как положительные и отрицательные ионы перед бурей, вам трудно дышать, и что-то должно случиться. И действительно, всё рушилось. Мы закончили гастроли прошлым летом, изнурительный американский тур, и в течении следующих двух лет гастролей не предвиделось. И всё это время, первые четыре года существования нашей группы, у нас, кажется, было не более двух дней отдыха между выступлениями, разъездами и записями. Мы всё время были в дороге. Я чувствовал, что я дошел до конца в эпизоде с Брайаном. По крайней мере, всё не могло продолжаться так, как было во время нашего тура. Мик и я очень разозлились на Брайана, когда он начал придуриваться, и когда он фактически утратил свое положение в группе. Оно и до этого было плохо. Отношения были напряженными еще до того, как Брайан стал таким засранцем. Но я пытался наладить их в конце 1966 года. Мы были группой, в конце концов.
Я был свободен, как птица, когда закончился наш роман с Линдой Кейт. Когда Брайан не работал, было легче. И естественно, меня тянуло к Брайану и Аните. Они жили на Courtfield Road. Снова став друзьями, мы весело проводили там время, и вместе кайфовали. Вначале это было чудесно. Я начал везде ходить с ними. Брайан увидел в моей попытке вернуть его в центр возможность начать вендетту против Мика. Брайан всегда искал воображаемых врагов, и на этот раз он решил, что это Мик Джаггер, который обошелся с ним грубо и оскорбил его. Я просто тусовался в качестве гостя в кругу людей, которых привлекала к себе Анита, это было очень специфическое общество. Первое время я обычно возвращался от них через Гайд Парк в St. John's Wood в шесть часов утра, чтобы взять чистую рубашку, а потом я просто перестал ходить домой. В те дни на Courtfield Road у нас с Анитой ничего не было, это точно. Я любовался ею, как я думал, с безопасного расстояния. Я считал, что Брайану, конечно, очень повезло с ней. Я не мог понять, как ему удалось заполучить ее. Моё первое впечатление о ней было, что она очень сильная женщина. В этом я оказался прав. Еще она была очень яркой женщиной, она зажигала меня. Я уже не говорю о том, что она была очень интересна в общении и хороша собой. Очень веселая. Космополитичная. Она говорила на трех языках. Она побывала здесь, она побывала там. Для меня это было очень экзотично. Мне нравился ее характер, хотя она могла провоцировать вас, закручивать гайки и манипулировать вами. Она постоянно держала вас на крючке. Если я говорил: “Это хорошо…”, она говорила: “Хорошо? Я ненавижу это слово. О, перестань быть таким буржуа, чёрт возьми”. Мы собираемся бороться со словом “хорошо”? Как вы знаете? Ее английский был еще немного несовершенным, поэтому иногда она переходила на немецкий, когда не могла выразить свою мысль. “Извините меня. Я вам это переведу”. Анита, чертовка, сексуальная сука. Одна из лучших женщин в мире. Всё это происходило в Courtfield Gardens. Иногда, когда Брайан оказывался за бортом, Анита и я смотрели друг на друга. Но ведь это был Брайан и его старая леди, и всё. Руки прочь. У меня не было и мысли, чтобы увести женщину у товарища по группе, это было не в моих правилах. Так проходили дни. Правда была в том, что я смотрел на Аниту, и я смотрел на Брайана, и глядя на нее я думал, что я ничего не могу с этим поделать. Я должен быть с ней. Либо я буду иметь ее, либо она будет иметь меня. Так или иначе. Такая откровенно напряженная обстановка продолжалась несколько месяцев. Брайан все более и более отклонялся в сторону. Это требовало большого терпения с моей стороны. Я оставался у них на три-четыре дня, и раз в неделю ходил к себе в St. John's Wood. Лучше оставить здесь немного места, мои чувства слишком прозрачны. Но вокруг крутилось много других людей, вечеринка продолжалась. Брайан отчаянно требовал внимания к себе всё это время. Но чем больше он получал, тем больше хотел еще. Я также почувствовал, что происходит между Брайаном и Анитой. Иногда по ночам я слышал звуки ударов, и Брайан выходил с синяком под глазом. Брайан имел привычку бить женщин. Но Анита Палленберг – это единственная в мире женщина, которую вы не смогли бы побить, даже если бы захотели. После каждой их драки Брайан ходил перевязанный и в синяках. Но я ничего не мог сделать, не так ли? Я приходил туда только за тем, чтобы общаться с Брайаном. Анита вышла из мира художников, и у нее самой был небольшой талант. Её дед и прадед были художниками, их семья разорилась, по всей видимости, в блеске сифилиса и безумия. Анита умела рисовать. Она выросла в большом доме своего деда в Риме, но провела подростковые годы в Мюнхене в декадентской немецкой школе Аристос, откуда ее исключили за курение, употребление алкоголя и - хуже всего – за привычку ездить автостопом. Когда ей было шестнадцать, она получила стипендию в школе графики в Риме. В этом нежном возрасте она начала тусоваться с римской интеллигенцией, “Феллини, и все эти люди”, по ее выражению. Анита была очень стильной. У нее также была удивительная способность сходиться с людьми. Это был Рим периода Сладкой Жизни. Она знала всех режиссеров – Феллини, Висконти, Пазолини; в Нью-Йорке она общалась с Уорхолом в мире поп-арта, с поэтами-битниками. Благодаря, в основном, своим способностям, Анита вращалась в разных кругах и была знакома с множеством разных людей. Она была катализатором множества событий в те дни… Она работала моделью и снималась в кино. Люди, с которыми она была связана в те дни, были в самом центре авангарда.
Это были времена, когда начался взлет нарко-культуры. Всё началось с Мандракса с травой, затем кислота в конце 66-го, потом кокаин где-то в 67-м, и наконец, героин – на все времена. Я помню, как Дэвид Куртс, мой давний близкий друг, тот самый, который изготовил специально для меня оригинальное кольцо с черепом, возвращался после ужина из паба около Редланса. Он принял немного Мандракса и немного алкоголя, и после этого упал головой в суп, видимо захотев отдохнуть. Я запомнил это только потому, что Мик нес его на спине до своей машины. Он никогда бы не стал делать что-то подобное сейчас. Вспоминая тот инцидент, я вижу, как изменился Мик с тех пор. Но это уже другая страна.
. . . . . . . . . .
Вы не многое могли бы рассказать о кислоте. Один Бог знает, что это за трип!
Это было путешествие в неисследованную область. В 67-м и 68-м годах произошел реальный переворот в понимании того, что происходит. Было много путаницы и много экспериментов. Самая удивительная вещь, которую я мог вспомнить, когда сидел на кислоте, это видение полета птиц. Не существующие реально стаи райских птиц, пролетающие прямо перед моим лицом. Я видел как наяву дерево, колыхающееся на ветру. Я шел по проселочной дороге, поросшей зеленой травой, и я мог видеть почти каждое движение их крыльев. Это было замедленно до такой степени, что я мог сказать: “Черт! Я тоже так могу!” Поэтому я понимаю тех чудаков, которые выпрыгивали из окон. Потому что тебе вдруг становится ясно, как это делается. Стая птиц с невероятным размахом крыльев в течение получаса летела мимо меня, и я мог разглядеть каждое перо. И во время полета они смотрели на меня, как будто говоря “Попробуй сделать так же, примерь это на себя” Чёрт… О'кей, есть вещи, которые я не могу сделать. Когда вы принимаете кислоту, рядом с вами должны быть верные люди, иначе берегитесь. Брайан, например, приняв кислоту, становился неуправляемым. Он был либо невероятно расслабленным и смешным, либо мог стать одним из тех котов, которые приведут вас на плохую дорогу, когда хорошая дорога закрыта. И вдруг вы попадали туда, на улицу паранойи. На кислоте вы не в состоянии это контролировать. Почему я направляюсь в его черную точку? Ведь я не хочу туда идти. Давай вернемся на перекресток и посмотрим, может хорошая дорога открыта. Я хочу увидеть эту стаю птиц снова, и обрести несколько обалденных идей о том, как нужно играть, и найти Потерянный Аккорд. Святой Грааль музыки, очень модная идея в то время. Тогда было множество пре-рафаэлитов, одетых в бархат, с шарфами, обвязанными вокруг коленей, бегающих в поисках Святого Грааля, утерянного еще во времена двора короля Артура, НЛО, и всего прочего из этой области.

Я находил всё это очень интересным, но в то же время я знал других людей, у которых были немалые неприятности, когда они принимали это, всё из-за того, что они имели дело с теми, кто имел плохой “трип”. Люди менялись, они могли впасть в паранойю, стать очень тревожными, и начать всего бояться. Особенно Брайан. Это могло случиться с кем угодно, у других тоже были неприятности из-за этого. Действие кислоты было непредсказуемо. Вы не знали, вернетесь вы назад, или нет. У меня была пара ужасных трипов. Я даже не могу вспомнить, через какой ад я прошел, только путешествие было не из приятных. Паранойя, может быть – то же самое было с марихуаной, многих людей она сделала параноиками. В основном это страх, но вы не знаете, чего именно вы боитесь. И так как у вас нет защиты, то чем дальше вы заходите, тем это становится сильней. Иногда вы можете сильно ударить самого себя. Но это не останавливало меня в моем желании получить очередной трип. Это была идея о том, где находится предел, до которого я могу дойти. Отчасти это была глупость. Разве в прошлый раз не было хорошо? Давайте попробуем ещё. Ты что, птенец теперь? Это был Кислотный Тест, проклятая вещь Кена Кизи. Это означает, что если вы не побывали там, то вы не были нигде, чего на самом деле нельзя было сказать. Множество людей считали, что они обязаны принимать это, даже если они этого не хотели, только чтобы не отставать от общей массы. Это было как в банде. Даже если вы пробовали это лишь один раз, это не оставалось без последствий. Это слишком взрывоопасно. Один эпизод из того периода, когда мы сидели на кислоте, было дорожное путешествие с Джоном Ленноном. Это было так экстремально, что я едва могу собрать воедино фрагменты в своей памяти. Эта поездка с шофером продолжалась два или три дня. Джонни и я пребывали тогда в такой прострации, что несколько лет спустя, в Нью-Йорке, он спрашивал меня: “Что произошло тогда в поездке?” С нами была Карри Энн Моллер (теперь она миссис Крис Джаггер). Очень милая девушка, которая жила на Portland Square, где и я жил в течении двух лет. Ее воспоминания, которые я искал в последнее время для этой книги, весьма отличаются от моих. Но, по крайней мере, она хоть что-то помнит, а для меня этот эпизод – почти что чистый лист бумаги. Мы в то время никогда не считали, что мы перегружены работой, и только потом понимаешь, что ты даже не давал себе передохнуть, парень. Теперь мне это ясно. И вот, когда у нас выдалось три выходных дня, мы ненадолго вырвались на природу. Я вспоминаю, что мы ехали с шофером. Но Кэрри Энн говорит, что никакого шофера у нас не было. По ее словам, мы начали в ночном клубе “Долли”, а потом сделали несколько кругов вокруг Гайд-парка, размышляя, куда бы нам поехать. Мы съездили в загородный дом Джона, сказали “привет” Синтии, а потом Кэрри Анн решила, что мы должны навестить ее мать в Lyme Regis. Какой приятный визит для ее матери - парочка наркоманов, кайфующие от кислоты вторую ночь подряд. Мы приехали туда на рассвете, и история продолжилась. Какая-нибудь забегаловка с жирными ложками не могла нас устроить. Джон признал это. И Кэрри Энн поняла, что мы не можем пойти к ее матери, потому что мы были не в состоянии это сделать. Следующие несколько часов выпали из нашей памяти, потому что в дом Джона мы вернулись только с наступлением темноты. Там были пальмы, и это выглядело так, как будто мы сидели на набережной Торки, поросшей пальмами, в течение многих часов, погруженные в наш собственный маленький мир. Мы вернулись домой, и каждый из нас был счастлив. Это был один из тех случаев, когда Джон хотел наркотиков больше, чем я. Огромный пакет травы, комок гашиша и кислота. Обычно я доставал свои шарики кислотой, ходил вокруг, и не трогал их, если мне удавалось удержаться от этого. Я очень любил Джона. Он был глупым парнем во многих отношениях. Я обычно критиковал его за то, что он носил гитару слишком высоко. Они обычно носили гитары на груди, а это реально ограничивает движения, как в наручниках. “Господи Иисусе, твоя долбанная гитара упирается прямо в твой долбанный подбородок. Это ведь не скрипка”. Я думаю, они считали, что это круто. “Gerry & the Pacemakers”, все Ливерпульские группы делали так. Мы обычно ругались по этому поводу: “Попробуй ремешок подлиннее, Джон. Будет длиннее ремешок, будешь лучше играть”. Я помню, он кивнул и взял это себе на заметку. В следующий раз я увидел, что их ремешки на гитарах опущены немного ниже. Я сказал: не удивительно, что вы не свингуете, знаете? Не удивительно, что вы можете только “рок”, но не можете “ролл”. Джон был довольно прямолинейным. Только один раз, я помню, он грубо отозвался о моём соло в середине "It's All Over Now". Он считал, что это халтура. Может, он встал не с той ноги в тот день. О'кей, это могло быть и лучше. Но ты обезоружил человека. “Да, это не лучшее из того, что я сыграл, Джон. К сожалению, старичок. Ты можешь играть, как тебе нравится, на х…”. Но то, что он всё-таки удосужился это послушать, означало, что его это очень заинтересовало. Он был таким открытым. В ком-то еще, это могло смутить вас. Но Джон смотрел на вас такими честными глазами, что это располагало к нему. Он был очень ярким. Он был уникальным, единственным в своем роде. Как я. Странным образом нас тянуло друг к другу. Определенно, столкновение двух “альфа”, которые стартовали одновременно.

Кислотное настроение было преобладающим в Редлансе холодным февральским утром 1967 года. Каждый день к нам кто-нибудь приезжал, и мы тусовались с ними целыми днями, дурачась и смеясь до упаду, гуляя по пляжу босиком, несмотря на февральский мороз, а потом удивлялись, как мы умудрились получить обморожение. Ломка происходит у всех по-разному. Одни люди хотят принять еще, другим уже хватит. Вы могли снова поехать на кислоте в любой момент. Однажды раздался стук в дверь, я выглянул в окно и увидел, что перед домом стоит целая толпа гномов, но все они были одеты одинаково! Это были полисмены, но я этого не знал. Просто они выглядели, как маленькие люди, одетые во всё синее, в сверкающих шлемах и с дубинками. “Замечательный наряд! Вы пришли по приглашению? В любом случае, заходите, на улице немного прохладно”. Они попытались зачитать мне ордер. “О, это очень хорошо, но на дворе холодно, войдите в дом и прочтите мне это у камина”. Я не попадал так никогда раньше, к тому же я всё ещё находился под действием кислоты. О, будем друзьями. Любовь. Нет, чтобы сказать: “Вы не войдете сюда, пока я не поговорю с моим адвокатом”. Вместо этого я сказал: “Да, заходите”. А потом понял, что я грубо ошибался. Пока мы мягко спрыгивали с кислоты, они рыскали по всему дому и делали то, что должны были делать. Никто из нас не обращал на них особого внимания. Казалось, мы не могли ничего сделать в тот момент, поэтому мы просто позволили им ходить и заглядывать в пепельницы. Невероятно, но они нашли всего лишь нескольких тараканов, а также то, что было в карманах у Мика и Роберта Фрезера, а именно – незначительное количество амфетамина, купленного Миком легально в Италии, и пакетики с героином в портфеле у Роберта. И конечно, случай с Марианной. Тяжелый день на кислоте, она только что приняла ванну наверху, и у меня был огромный меховой ковер, сшитый из каких-то кроличьих шкурок, она просто завернулась в него. Я думаю, на ней было еще и полотенце, и она лежала, откинувшись на спинку дивана после приятной ванны. Как батончик “Марс” попал в эту историю, я не знаю. Один лежал на столе, там всегда лежала парочка батончиков, потому что после кислоты у вас появляется острая потребность в сахаре. И таким образом, возникла эта история про Марианну, о том где полиция обнаружила этот батончик “Марс”. И, надо сказать, она приняла это нормально. Но как прессе удалось сделать миф из этой истории про “Марс” на столе и Марианну, завернутую в ковер, это своего рода классика. На самом деле, Марианна была весьма целомудренно одета в тот раз. Обычно, когда вы говорили “привет” Марианне, в первую очередь вы начинали говорить с ее декольте. Она знала, что она навязывала вам это. Шаловливая леди, благослови ее сердце. Она весь день была одета в меховое покрывало. С ними была женщина, офицер полиции, она отвела Марианну наверх и скинула с нее ковер. Что вы хотите увидеть еще? После этого – и это показывает, что у людей на уме – заголовки в вечерних газетах: “Голая девушка на вечеринке у Stones”. Информация исходила непосредственно от полиции. Но батончик “Марс” в качестве фаллоимитатора? Это довольно резкий скачок. Самое странное, насколько устойчивы подобные мифы, несмотря на их очевидную неправдоподобность. Может, они так необычны, примитивны или непотребны, и кажется, что это невозможно выдумать. Представьте себе группу полицейских, которые пришли, чтобы увидеть эти доказательства, мы старались держать их в поле зрения, когда они бродили по всему дому. “Извините меня, офицер, мне кажется, вы могли чего-то не заметить. Проверьте здесь”…
Насколько я помню, атмосфера у нас тогда была достаточно расслабленной. Всё дерьмо, которое мы должны были сделать, уже было сделано. Только позже, на следующий день, когда нам стали приходить письма от адвокатов, от Правительства Её Величества, и всё такое, бла, бла, бла, мы подумали: “Ах, это серьезно”.
. . . . . . . . . .
Мы решили уехать из Англии и не возвращаться до судебного разбирательства. И лучше было бы найти такое место, где мы могли бы легально доставать наркотики. Это было одно из тех внезапных решений: “Давайте прыгнем в Бентли и поедем в Марокко”. Итак, в начале марта мы совершили побег. Для этого у нас было свободное время и лучшая машина. Это была “Голубая Лена”, как ее окрестили, мой синий Бентли, раритетный автомобиль ограниченного выпуска. С этим автомобилем я уже попадал в неприятные ситуации, нарушая правила; определенно, я не был прирожденным водителем. Голубая Лена везла нас на кислотном топливе. В этой её модификации был предусмотрен тайник в рамке, чтобы прятать запрещенные препараты…
Брайан и Анита уже были в Марокко в предыдущем, 1966 году, остановившись у Кристофера Гиббса, который был вынужден принять Брайана в больницу со сломанным запястьем после того, как тот бросился на Аниту и ударился об металлическую раму окна в отеле в Танжере. Он никогда не был хорошим по отношению к Аните. Я уже позже узнал, что Брайан применял к ней силу, это докатилось до того, что он метал в нее ножи, стаканы, колотил ее, вынуждая ее баррикадироваться за диваном. Наверное, не все знают, что Анита с детства была очень спортивной – парусный спорт, плавание, лыжи, любые виды спорта на открытом воздухе. Брайан не мог состязаться с Анитой, ни физически, ни в остроумии. Она всегда брала верх над ним. Он всегда был вторым. Анита считала, в начале по крайней мере, что ярость Брайана довольно забавна, но это все больше становилось не смешно и опасно. Позже Анита рассказывала мне, что они участвовали в массовой драке по пути в Танжер в прошлом году, после чего Брайан оказался в тюрьме, и она тоже, один раз, за кражу автомобиля, когда они выходили из клуба. Она много раз старалась спасти Брайана и кричала на тюремщиков: “Вы не можете держать его в тюрьме. Выпустите его!” В то время они стали очень похожи друг на друга, их волосы и одежда были идентичны. Они объединили свои персоны, стилистически по крайней мере.
Мы вылетели в Париж, Брайан, Анита и я, и встретили в отеле Дебору Диксон, старую подругу Аниты... Мой новый водитель, Том Кейлок, перегнал Голубую Лену до Парижа, и мы отправились в сторону солнца. Брайан, Анита и Дебора оккупировали заднее сидение, я сел впереди рядом с Томом. Трудно понять, почему в той поездке в машине возникла такая напряженность. Это могло быть из-за того, что Брайан был тогда еще более капризным и противным, чем обычно. Отношения Брайана и Аниты зашли в тупик, его ревность достигла предела, когда она отказалась выполнять домашнюю работу и быть его гейшей, в том числе участвовать в оргиях. В этой поездке он никогда не переставал жаловаться и ныть о том, как плохо он себя чувствовал, как он не мог дышать. Никто не принимал его всерьез. Брайан, безусловно, страдала от астмы, но он к тому же был ипохондриком. Первую ночь нашего путешествия по Франции мы провели в одой комнате, все впятером, в каком-то общежитии в верхней части дома - единственное жилье, которое мы смогли найти поздно вечером. На следующий день, мы добрались до города под названием Кордес-сюр-Сиел. Красивая деревня на вершине холма – с ее средневековыми стенами, как только мы подошли к ней, появилась скорая помощь, и в этот момент Брайан стал настаивать, что мы должны отвезти его в ближайшую больницу, которая находилась в Альби. Там Брайану был поставлен диагноз: пневмония. Ну, это было трудно понять с Брайаном – что было реально, а что нет. Он был переведен в больницу в Тулузе, где он должен был оставаться в течение нескольких дней, там мы и оставили его. Уже намного позже я узнал, что он дал Деборе инструкцию не оставлять меня и Аниту наедине. Так что, ему всё было ясно. Мы сказали: “Выздоравливай, Брайан. А мы поедем через Испанию, а затем полетим в Танжер”. Анита, Дебора и я поехали в Испанию, и когда добрались до Барселоны, пошли в известный клуб Рамблас, где играли на гитарах фламенко. В то время это был опасный район города, и когда мы вышли оттуда в три часа утра, на улице происходил какой-то бунт. Люди с ожесточением бросали камни в наш Бентли, особенно когда увидели нас. Может быть, они были против богатых, против нас, может быть, это потому, что я был под флагом папы в этот день. У меня был маленький флагшток на машине, и я обычно менял флаги на нем. Пришли полицейские, и я вдруг оказался на незаконном суде посреди ночи в Барселоне. Том пошел, чтобы получить мой паспорт, и это заняло час, а когда он принес его, я ткнул им в лицо: “Ее Величество требует”. Судья хотел, чтобы я опознал виновников, которых они выбрали. Но я этого не сделал. Так дело дошло до штрафа за парковку в неположенном месте, бумага на подпись, деньги из рук в руки, но и тогда они продержали нас в тюрьме до утра.
На следующий день мы починили ветровое стекло и отправились дальше с новыми надеждами, но без Деборы, которая очень перенервничала в полицейском участке, и решила вернуться в Париж. Мы поехали дальше в Валенсию, и следить за нами было уже некому. Между Барселоной и Валенсией мы с Анитой поняли, что у нас есть настоящий интерес друг к другу. Я никогда в жизни не соблазнял девушек. Я просто не знаю, как это делается. Я всегда инстинктивно предоставлял это женщине. Это немного странно, но я никогда не тянул их в постель со словами вроде: “Эй, детка, давай сделаем это”, и всё такое. Я не очень-то красноречив. Я полагаю, все женщины, с которыми я был, они соблазняли меня сами. В то же время, у меня есть свой способ соблазнения – создание ауры невыносимого напряжения. Кто-нибудь должен что-то сделать. Вы получаете сигнал или нет, но я никогда не мог сделать первый шаг. Я знал, как вести себя с женщинами, потому что у меня было много двоюродных сестер, и я чувствовал себя очень комфортно в женском обществе. Если у женщины есть интерес, она всегда будет действовать сама. Я давно это понял. Итак, Анита сделала первый шаг. Я просто не мог соблазнить девушку моего друга, несмотря на то, что он был засранцем, в том числе по отношению к ней. Это был Рыцарь Галахад во мне. Анита была прекрасна. Мы сближались всё больше, и потом вдруг, в отсутствии ее старичка, у ней появилась решимость сломать этот лёд, и сказать: всё, на х… На заднем сидении Бентли, где-то между Барселоной и Валенсией, мы с Анитой смотрели друг на друга, и напряжение достигло высшей точки; следующее, что я почувствовал – она делает мне минет. Напряжение, наконец, спало. Уф. Мы теперь вместе. Вы не говорите слишком много, когда это случается. Ничего не было сказано, но вы чувствовали огромное облегчение, от того, что это решилось. Это было в феврале, в Испании была ранняя весна. Когда мы ехали через Англию и Францию, было довольно прохладно, там была зима. Мы перебрались через Пиринеи, и через полчаса уже была весна, а когда мы прибыли в Валенсию, там было уже лето. Я до сих пор помню запах цветущих апельсиновых деревьев в Валенсии. Когда вы занимаетесь сексом с Анитой Палленберг в первый раз, вы запоминаете каждую мелочь. Мы остановились на ночь в Валенсии, зарегистрировавшись как граф и графиня Зигенпусс, и это была наша первая ночь любви с Анитой. И после Algeciras, где мы останавливались под именами графа и графини Кастильоне, мы взяли паром и переправились с машиной в Танжер, в отель El Minzah. Нас ожидала там пачка телеграмм от Брайана, в которых он просил Аниту вернуться и забрать его. Но мы никуда не выходили, кроме Kasbah в Танжере, всю неделю или около того. Мы без конца занимались сексом, как кролики, но в то же время мы всё время думали, что нам теперь с этим делать. Потому что мы ждали, что Брайан приедет в Танжер. Его не было с нами только на время лечения. Мы оба, я помню, старались быть любезными, в конце концов для нашей же пользы. “Когда Брайан приедет в Танжер, мы будем делать то-то и то-то”. “Давай позвоним по телефону, узнаем, всё ли с ним в порядке”. И всё такое. Но в то же время, об этом мы думали в последнюю очередь. На самом деле это было: “О, боже! Брайан скоро приедет в Танжер, и нам придется играть в эту чёртову игру”. “Да, надеюсь, что он всё ещё хрипит”. И как быть Аните: она теперь с ним или со мной? Мы поняли, что сами создали “Неуправляемую ситуацию”, которая могла угрожать существованию нашей группы. Мы решили сделать стратегический ход и отступить. Анита не хотела отказываться от Брайана. Она не хотела уходить, не хотела слёз и рыданий. Она переживала, как это скажется на группе, что это воспримут как большое предательство, и всё может рухнуть.

Просто нельзя, чтобы меня видели с тобой…
Это слишком опасно, детка
Просто нельзя
Да, аж в дрожь бросает…

Песня, которая называется “Нельзя, чтобы видели.”
 
ИннаДата: Понедельник, 28.11.2011, 15:41 | Сообщение # 29
Группа: Администратор
Сообщений: 14880

Статус: Offline



Перевод: December Child http://rustones.flybb.ru/topic691.html

продолжение, из главы 6




Диллема Аниты, кроме чувства вины за измену и ее всепоглощающей, разрушительной привязанности к Брайану, заключалась в том, что Брайан был еще очень слаб после болезни, и она считала своим долгом ухаживать за ним. Поэтому Анита вернулась в Тулузу, чтобы отвезти Брайана в Лондон для дальнейшего лечения. Там она встретилась с Марианной, которая собиралась ехать в Марракеш, где ее ждал Мик, чтобы вместе провести выходные, и они сначала отвезли Брайана в Танжер. Брайан принимал кислоту в больших количествах, и этим усугубил свое и без того слабое состояние после пневмонии. Анита и Марианна, медсёстры, дали ему в самолете пакетик с кислотой. Они обе сидели на кислоте все предыдущие ночи, и по словам Аниты, когда они наконец добрались до Танжера, произошел инцидент около дома Ахмеда, когда у Марианны размоталось сари (единственный предмет одежды, который был тогда на ней), и она неожиданно оказалась совсем голой, что вызвало панику в Касбахе, особенно у Брайана, который сразу убежал в отель, охваченный страхом. Они нашли приют в коридорах этого отеля, на соломенных матах, пребывая в своих галлюцинациях. Не очень хорошее начало для возвращения Брайана. Мы приехали в Марракеш всей труппой, включая Мика, который ждал там Марианну... Брайан, должно быть, что-то почувствовал, хотя Том Кейлок, единственный человек, который знал про нас с Анитой, ничего ему не сказал. А мы делали вид, что едва знаем друг друга. "Да, у нас была большая поездка, Брайан. Все было здорово. Ездили в Казбах. В Валенсии было прекрасно." Почти невыносимо напряженная ситуация. Это запечатлел Майкл Купер на фотографии (которую вы можете сдесь видеть) – последнее фото, где Анита, Брайан и я вместе. Эта фотография до сих пор излучает напряжение – Анита уставилась в камеру, а мы с Брайаном мрачно смотрим в разные стороны, у Брайана в руке косяк. У него мешки под глазами, взгляд злой и печальный. Не удивительно, что мы сделали тогда совсем мало, или вообще ничего. Я не помню, чтобы мы с Миком сочинили что-нибудь в Марокко, а это было редкостью в то время. Мы были слишком заняты. Было очевидно, что отношения Аниты и Брайана близятся к концу. Они выбили дерьмо друг из друга. В этом не было смысла. Я не понимал этого. На месте Брайана, я бы относился к ней поласковее, и может, удержал бы эту сучку. Но она была жесткой девушкой. Она, безусловно, сделала мужчину из меня. С Брайаном они всегда дрались, она убегала от него в слезах, а он гнался за ней. Всё это продолжалось так долго, что стало почти привычным и нормальным. Нелегко было разорвать эти тяжелые отношения, придумать, как положить им конец. И конечно, Брайан принялся за старое, в Марракеше, в отеле “Saadi”, он пытался взять Аниту за пятнадцать раундов. Он еще больше стал терроризировать ее, потому что почувствовал, что между мной и Анитой что-то есть. Однажды он опять сломал два ребра и палец, или что-то еще. И я видел и слышал это. Брайан как будто бы сам подписал себе пропуск на выход, и этим помог нам с Анитой в наших планах. Невмешательство больше не имело смысла. Разве я должен отказываться от женщины, которую люблю, из-за какой-то формальности? Все мои планы на восстановление отношений с Брайаном были смыты в канализацию. Не было смысла иметь с ним какие-то дела, когда он находился в таком состоянии. Я сделал всё, что мог . . . Потом Брайан притащил в отель каких-то двух шлюх в татуировках – по воспоминаниям Аниты, это были очень волосатые девочки – провел их по коридору в номер, и попытался втянуть Аниту в сцену, чтобы унизить ее перед ними. Он начал швырять в нее еду из многочисленных лотков, которые стояли на столе в номере. Тогда Анита побежала к моей комнате. Я думаю, Анита согласилась бы бросить его, если бы тогда у меня был план. Во мне опять проснулся Рыцарь Галахад. Но я хотел, чтобы она вернулась ко мне. Я сказал: “Ты приехала в Марракеш не для того, чтобы избить своего старичка до такой степени, что он лежит в ванне со сломанными ребрами. Я больше не могу это терпеть. Я не могу больше слышать, как вы деретесь, как он бьёт тебя, и всё такое. Это бессмысленно. Давай уедем отсюда к чёрту. Просто оставим его. Без него нам будет гораздо лучше. Эта неделя была для меня очень, очень трудной, мне было тяжело знать, что ты с ним”. Анита была в слезах. Она не хотела уезжать, но она поняла, что я был прав, когда сказал, что Брайан, возможно, теперь попытается убить ее. Итак, я решил бежать ночью. Я думал: “Скажу Тому, чтобы подготовил Бентли, и после захода солнца мы отсюда уедем”. Мой замысел великого побега из Марракеша в Танжер был приведен в действие. Мы предупредили Бриона Джайсина, дали задание Тому Кейлоку отвезти Брайана в Марракеш, на Площадь Мертвых, с музыкантами и акробатами, чтобы он сделал кое-какие записи на свой магнитофон, избегая, как сказал ему Том, вмешательства прессы, которая охотилась за Брайаном. И в это время мы с Анитой уехали в Танжер. Мы сели в машину поздно ночью, Том был за рулем. Мик и Марианна к тому времени уже уехали. В своих воспоминаниях Джайсин описал момент, когда Брайан вернулся в отель и позвал его: “Быстро сюда! Они все уехали и бросили меня. Смылись! Я не знаю, куда они поехали. Не оставили никакой записки. В отеле мне никто не скажет. Я здесь совсем один, помоги мне. Прямо сейчас!” Джайсин пишет: “Я зашел к нему, уложил его в постель. Позвал доктора, чтобы он сделал ему укол, и не уходил, пока укол не подействует. Я не хотел, чтобы он прыгнул в бассейн из-за всей этой истории”. Мы с Анитой вернулись в нашу маленькую квартиру в St. John's Wood, которая пустовала со времен моих встреч с Линдой Кейт. Это было для Аниты, конечно, не то, что в Courtfield Gardens. Некоторое время мы скрывались там от Брайана. Мы с Брайаном продолжали работать вместе, и он делал отчаянные попытки вернуть Аниту. На это у него не было никаких шансов. Анита приняла окончательное решение. В тот напряженный период мы пытались договориться с Брайаном, но для него это просто был повод, чтобы получить больше. Говорили, что я украл ее. Но, по моему мнению, я спас ее. На самом деле, в некотором смысле, я и его спас. Их обоих. Они были на очень опасном пути. Брайан поехал в Париж, и обрушился с жалобами на агента Аниты – что его все покинули, использовали и бросили. Он никогда не простил меня. Я не виню его. Он сам быстро нашел себе девушку – Сьюки Пуатье, и мы как-то организовали совместный тур в марте и апреле.
Мы с Анитой уехали в Рим на весну и лето, там она снялась в фильме “Барбарелла” вместе с Джейн Фонда, режиссером фильма был Роже Вадим, муж Джейн… Иногда я заходил на студию, и видел Вадима и Фонда в работе. Анита ходила на работу, а я нет. Как какой-нибудь римский сутенер, или что-то вроде. Отправил женщину на работу, а сам болтался без дела. Это было странно… Марианна и Мик были там с нами какое-то время. Вот как Марианна рассказывает об этом:

Марианна Фейтфулл:
“Я никогда не забуду эту поездку. Мы с Миком, Кейт с Анитой и Сташ. На кислоте, в полнолуние, на вилле Медичи. Было необыкновенно красиво. И я вспоминаю улыбку Аниты. Её чудесную, многообещающую улыбку тех дней. В те хорошие для нее времена она была так полна надежд. Она улыбалась своей невероятной белозубой улыбкой, привлекающей и пугающей в то же время. Как волчица, как кошка, которая добралась до сметаны. Должно быть, на мужчин это производило впечатление. Она была великолепна, потому что всегда прекрасно одевалась, носила самые лучшие костюмы”.

Анита оказала огромное влияние на стиль того времени. Она могла надеть любые вещи в любом сочетании, и выглядеть хорошо. Я начинал носить в основном ее одежду в то время. Я просыпался с утра и надевал то, что попадалось мне под руку. Иногда это были мои вещи, а иногда её, но меня это не волновало, ведь у нас с ней был один размер. Если я с кем-то сплю, я по крайней мере имею право носить ее одежду. Я постепенно становился иконой моды, одеваясь в шмотки моей старушки, и это по-настоящему бесило Чарли Уоттса, с его безупречными костюмами от Savile Row. В других случаях моей добычей становились вещи, которые были брошены мне на сцену, я брал их себе, если они подходили мне по размеру. Я обычно одевался, раздевая других и забирая их одежду. Например, я мог сказать кому-нибудь, что мне понравилась эта рубашка, и они почему-то считали, что обязаны отдать ее мне. Меня никогда не интересовало, как я выгляжу, так сказать, хотя в этом я могу лукавить. Обычно я сидел и часами перешивал старые штаны, чтобы придать им новый вид. Я брал четыре пары матросских штанов, отрезал их в колене, брал полоску из кожи, потом брал штаны другого цвета и сшивал их вместе. Нежно-лиловый и бледно-розовый, как сказал Сесил Битон. Я и не знал, что он следил за этим.
. . . . . . . . . .
10 мая 1967 года, почти в один час, мне и Мику были предъявлены обвинения. Одновременно арестовали Брайана в его Лондонской квартире. Арест был организован и синхронизирован с редкой точностью. Но в постановке произошла небольшая нестыковка – пресса и телевидение прибыли на место и включили камеры на несколько минут раньше, чем полиция постучала в дверь Брайана с ордером на арест.
Это было мое самое первое шоу в суде, я еще не знал тогда, как себя вести в подобной ситуации. Фактически у меня не было выбора. На судейской скамье сидел Судья Блок, которому было тогда шестьдесят с лишним, примерно столько, сколько мне сейчас. Он оскорблял меня, видимо пытаясь спровоцировать, чтобы развязать себе руки. За то, что в моем доме курили смолу каннабиса, он назвал меня “грязный” и “сволочь”, и сказал: “Таким людям, как эти, нельзя позволить гулять на свободе”. Поэтому, когда прокурор сказал мне, что несомненно, я знал, что происходит, и понятно, что я делал с голой девушкой, завернутой в ковер, я уже не мог просто сказать: “О, извините, Ваша Честь”.
Вот дословный диалог:

Моррис (Прокурор): “Как мы знаем, у вас на диване сидела молодая женщина, на которой из одежды был только ковер. Согласны ли вы, что обычно молодой женщине должно быть стыдно, когда на ней ничего нет, кроме ковра, в присутствии восьмерых мужчин, двое из которых были прихлебателями, а третий – марроканский слуга?”
Кейт: “Вовсе нет”.
Моррис: “Вы считаете это вполне нормальным?”
Кейт: “Мы ведь не старики. Нас не волнуют моральные ограничения”.

В тот день, 29 июня 1967 года, я был признан виновным и приговорен к 12 месяцам тюрьмы. Роберту Фрезеру дали шесть месяцев, Мику три месяца. Мик был в Брикстоне. Я и Фрезер отправились в тюрьму Wormwood Scrubs той ночью. Какой нелепый приговор. Насколько сильно они нас ненавидят?...
Стена тюрьмы была неприступной, страшно было даже смотреть, около двадцати футов высотой. Но кто-то хлопнул меня по плечу: “Блейку удалось сбежать отсюда”. За девять месяцев до этого друзья шпиона Джорджа Блейка перекинули веревочную лестницу через стену и тайно переправили его в Москву – это был сенсационный побег. Но иметь русских друзей, которые могут помочь тебе бежать, это другое дело. Я гулял на тюремном дворе по кругу, довольно долго, и вдруг кто-то тронул меня сзади за плечо: “Киф, за тебя внесли залог, парень”. Я сказал: “Есть какие-нибудь письма? Давайте их сюда”. Я уже написал домой около десяти слёзных записок. Там было несколько бедных матерей, и большинство из них были надзирательницами. Тюремный начальник, сволочь, сказал мне, когда я садился в Бентли: “Ты еще вернешься сюда”. Я сказал: “Не дождетесь”. Наши адвокаты подали апелляцию, и я был освобожден под залог…
В том же месяце меня признали невиновным, а обвинение Мика было поддержано, но его приговор отменили. Не так повезло Роберту Фрезеру, который признал себя виновным в хранении героина…
В тот же день, когда нас освободили, состоялась теледискуссия, самая странная из всех, какие были когда-либо сняты, между Миком, который прилетел на вертолете, высадившись на какой-то английский газон и представителями правящего истеблишмента. Они были как персонажи из “Алисы в стране чудес”: епископ, иезуит, генеральный прокурор и Рис-Могг. Их прислали в качестве разведчиков, размахивающих белым флагом, чтобы выяснить, действительно ли новая молодежная культура представляет угрозу существующему порядку. Они пытались построить мост между разобщенными поколениями. Они были слишком серьезны и неловки, и это было смешно. Они задавали вопросы типа: “Чего вы хотите?” Мы смеялись в рукава. Они пытались заключить с нами мир, как Чемберлен. Маленький клочок бумаги, "мир в наше время, мир в наше время." Всё, что они пытались сделать, это сохранить свои позиции. С такой прекрасной английской искренностью, с такой озабоченностью. Это было поразительно. Но мы понимали, что под видом забавного любопытства они несли в себе тяжелый груз этого дерьма, в основе которого была агрессивность. По ходу беседы они просили Мика дать ответы. Я считаю, Мик держался весьма неплохо. Он не пытался отвечать им, он просто сказал: вы живете в прошлом.

В тот год мы направили все свои основные усилия на запись альбома “Their Satanic Majesties Request”. Никто из нас не хотел его делать, но подошел срок для следующего альбома Stones, к тому же в тот год вышел Sgt. Pepper, и мы считали, что в основном мы делаем что-то похожее. Мы сделали первую 3-D обложку всех времен. И без кислоты не обошлось. Мы всё сделали сами. Мы поехали в Нью-Йорк, доверив себя в руки этому японскому парню, у которого была единственная в мире камера, на которую можно было снимать 3-D. Кусочки краски, пенопластовая крошка. Нам нужны кое-какие растения! О'кей, мы пойдем туда, где растут цветы. Это совпало с отъездом Эндрю Олдхема – сбитого летчика, который теперь был в плохом состоянии после шоковой терапии невыносимой душевной боли, которую он получил от женщин. Всё могло бы идти своим чередом, но между ним и Миком что-то произошло, какой-то неразрешимый конфликт, о котором я мог только догадываться. Они перестали понимать друг друга. Мик начал чувствовать свое лидерство, и хотел проверить это, избавившись от Олдхема. И если быть справедливым к Мику, у Эндрю были большие планы. А почему нет? Год или два назад он был никем, а теперь он хотел быть Филом Спектором. Но всё, что у него было, это рок-н-ролльная группа из пяти человек, с которой он работал. Он должен был тратить слишком много времени, чтобы однажды получить пару хитов, стараясь делать записи в духе Спектора. Эндрю перестал уделять внимание Stones. Добавьте к этому то, что мы не могли больше работать в прежних рамках. Мы больше не писали заголовки, мы погрузились в них. Олдхем сделал свою работу и мог уходить. Его набор приемов был исчерпан.

Мы с Анитой еще раз ездили в Марокко на Рождество в 1967 году, с Робертом Фрезером, когда его выпустили из тюрьмы…
Я страдал от гепатита в той поездке, и возвращался практически ползком, но моя удача была со мной, и мне посчастливилось попасть в руки к одному из величайших докторов медицины, доктору Бенсуссану, в Париже. Анита привела меня к Катерине Харл. Она была модельным агентом, суфием, невероятная женщина, у которой был широкий круг знакомств. Для Аниты она была как духовная мать, она помогала ей в беде или когда Анита была больна. Именно к ней обращался Брайан, когда Анита его бросила, и он хотел ее вернуть. Катерина познакомила меня с доктором Бенсуссаном. Уже само его алжирское имя, возможно, дало мне надежду на что-то большее, чем традиционное лечение. Бенсуссан обычно приезжал в аэропорт Орли и встречал там шейхов, королей и принцев, которые делали там остановку перед тем, как ехать еще куда-то. Он приходил к ним и лечил их, в любое время дня и ночи. В моем случае это был тяжело протекающий гепатит, который по-настоящему выматывал меня. У меня не было сил. Я пришел на прием к доктору Бенсуссану, и он сделал мне укол, это заняло двадцать минут. В основном это была смесь витаминов, всё, что полезно для вас, а потом что-то ещё, очень приятное. Я попал в его заведение и просто ухитрился получить укол в задницу, и через полчаса я вышел оттуда. “Забудь про машину”. Удивительный укол, удивительный лечебный коктейль. Что бы это ни было, я снимаю перед ним шляпу. Потому что он поставил меня на ноги за шесть недель. И он не только лечил меня от гепатита, он настраивал меня на выздоровление, и я стал себя хорошо чувствовать. Но к тому же, у меня невероятная иммунная система. Я излечил сам себя от гепатита С, даже не утруждаясь сделать что-нибудь для этого. Мой случай очень редкий. Я хорошо умею читать своё тело.

Беда была в том, что со всеми этими заботами, перерывами, проблемами с законом, перелетами, выяснениями отношений с Олдхемом, мы временно отвлеклись от того, что теперь стало тревожным и очевидным: у Rolling Stones кончалось горючее.
. . . . . . . . . .
 
ИннаДата: Вторник, 13.12.2011, 23:46 | Сообщение # 30
Группа: Администратор
Сообщений: 14880

Статус: Offline



Перевод: December Child http://rustones.flybb.ru/topic691.html




Из главы 7


Наше горючее было на исходе. Я не думаю, что я понимал это тогда, но это был период, когда мы могли провалиться – естественный конец группы, делающей хиты. Это пришло вскоре после “Satanic Majesties”, который я в какой-то мере не воспринимал всерьез. И тогда на горизонте появился Джимми Миллер в качестве нашего нового продюсера. Началась большая совместная работа. Из всего материала, который у нас был к этому времени, мы отобрали лучшее для альбома “Beggars Banquet”, и помогли Stones выйти на другой уровень. Мы должны были тогда сделать хорошую вещь. И мы ее сделали…
Джимми Миллер много работал с черными парнями. Но главное, он был чертовски хорошим барабанщиком. Он знал толк в ритме. Он был барабанщиком в "Happy"; а также в оригинальной версии "You Can't Always Get What You Want." Он делал это так, что мне легко было с ним работать, задавать правильный ритм и темп. К тому же Мик и Джимми хорошо понимали друг друга. Мик решил, что с ним можно продолжать работать.
Мы играли Чикагский блюз, всё, что мы знали, мы брали оттуда, Чикаго был нашей отправной точкой. Посмотрите на реку Миссисипи. Где ее начало? Куда она течет? Плывите по течению этой реки до конца, и вы попадете в Чикаго. И пройдите до конца весь путь артистов, которые записали эту музыку. Там нет правил. Посмотрите на метод, которым были сделаны эти записи, все они были записаны совершенно неправильно. Но что правильно и что неправильно? Важно, как вы это слышите. Чикагский блюз был таким грубым, хриплым и энергичным. Если вы пытаетесь добиться чистоты записи, забудьте о ней. Почти в каждой записи Чикагского блюза вы слышите огромную перегрузку по звуку на всех уровнях. Когда вы слушаете записи Литтл Уолтера, звучит первая нота его губной гармошки, и группа исчезает, пока эта нота не смолкнет, потому что он заглушает всех. Когда вы делаете записи, вы в основном следите за искажениями. Это свобода записи дает вам возможность поиграть со звуком. И здесь не нужно прилагать особенных усилий, здесь важен эксперимент и игра. Эй, это хороший микрофон, но если мы положим его чуть ближе к усилителю, а затем возьмем усилитель меньшего размера вместо большого, и поставим микрофон прямо перед ним, накроем микрофон полотенцем, давайте посмотрим, что получится. Всё, что вы ищете, это момент, когда звуки просто сольются в один, и после зазвучит этот ритм, а дальше звук должен извиваться и катиться, и так до конца игры. Если у вас всё это раздельно, то это безвкусно и неинтересно. Всё, что вы ищете, это сила и энергия, но без громкости – это внутренняя сила. Вам нужно найти способ свести воедино то, что делает каждый из нас в этой комнате, сделать из этого один звук. Это ведь не две гитары, фортепиано, бас и барабаны, это одно целое, а не пять частей. Твоя задача здесь – создать цельное произведение.



Джимми продюсировал “Beggars Banquet”, “Let It Bleed”, “Sticky Fingers” – все записи Stones, включая “Goats Head Soup” в 1973 году, основную вещь. Но лучшая вещь из тех, которые мы сделали с Джимми Миллером, это "Jumpin' Jack Flash." Эта песня, как и "Street Fighting Man", была записана на самых первых сессиях с Джимми в студии Olympic, чтобы стать “Beggars Banquet” весной 1968, в мае, во время уличных боев в Париже. У нас вдруг начали возникать новые идеи, у группы открылось второе дыхание. Это становилось всё более и более интересным. Мик начал сочинять великолепные песни, такие как “Dear Doctor”, которую, вероятно, ему помогла написать Марианна, и "Sympathy for the Devil", хотя она получилась не такой, какой он задумывал ее в начале. Но это есть в фильме Годара, там вы можете увидеть и услышать, как трансформировалась эта песня. "Parachute Woman", песня со странным жужжащим звуком, вроде мухи или комара у вас под ухом, она написалась очень легко. Я думал, это будет трудно, потому что у меня была концепция песни, но я не был уверен, что это сработает, но Мик ухватился за идею, и запись заняла совсем немного времени. "Salt of the Earth", я придумал название, и это стало главным стимулом для песни, Мик сочинил весь текст. Это была наша вещь. Я высек первую искру: “Давайте выпьем за тружеников, давайте выпьем за соль земли”, а после, Мик, это всё твоё… На Beggars Banquet было много кантри и блюза: "No Expectations," "Dear Doctor," даже "Jigsaw Puzzle". "Parachute Woman," "Prodigal Son," "Stray Cat Blues," "Factory Girl," всё это либо блюз, либо фолк-музыка… Вы не можете сказать, кроме "Sympathy" или "Street Fighting Man", что Beggars Banquet, это всё рок-н-ролл. "Stray Cat", это немного фанка, но всё остальное, это народные песни… Работая над песнями "Jumpin' Jack Flash" и "Street Fighting Man" я открыл для себя новый звук, который можно извлекать из акустической гитары. Этот шероховатый, грязный звук пришел из каких-то вшивых мотелей, где для записи у вас была только одна магнитола, это тогда было новое изобретение. И это никому не мешало. Это была такая мини-студия. Играя на акустической гитаре, вы перегружали по звуку кассетный магнитофон Philips до той точки, когда начинались искажения, а при воспроизведении этой записи вы получали эффект электрогитары…

Когда у вас получается такой рифф, как "Flash", вы испытываете чувство огромного восторга, дикой радости. Конечно, потом приходит желание поделиться этим с другими, убедить их, чтобы они тоже поняли, что это великая вещь. Вам приходится пройти через “пух-пух”. "Flash" – это в основном "Satisfaction" наоборот. Почти все эти риффы тесно связаны. Но если кто-нибудь говорил: “Вы можете играть только один из ваших риффов, снова и снова”, я говорил: “О’кей, сыграйте мне Flash”. Я очень люблю "Satisfaction" и другие вещи, но эти аккорды, это в значительной степени хороший тон, конечно, насколько это возможно в написании песни. Но "Flash" особенно интересна. “Теперь всё отлично!..” ("It's allllll right now.") Это что-то почти арабское или очень старинное, архаичное, классическое, такую последовательность аккордов можно услышать лишь в григорианских песнопениях или что-то подобное. И эта странная смесь получилась из современного рок-н-ролла и ещё из этого странного эха очень, очень старинной музыки, о которой вы даже не знаете. Это намного старше меня, и это невероятно! Это как воспоминание, пришедшее неизвестно откуда. Но я знаю, откуда взялись эти стихи. Всё началось с одного серого рассвета в Редлансе. Мы с Миком не спали всю ночь. На улице шел дождь, и вдруг под нашим окном послышался топот тяжелых резиновых сапог – это был мой садовник, Джек Дайер, настоящий сельский житель из Сассекса. Этот звук разбудил Мика. Он сказал: “Что это?” Я сказал: “О, это Джек. Это прыгающий Джек” ("jumping Jack"). Я начал работать с этой фразой на гитаре с открытой настройкой, написав два слова - "Jumping Jack". Мик сказал: "Flash", и вдруг у нас получилась эта фраза с великолепным закольцованным ритмом. Так в процессе работы написалась эта песня. Каждый раз, когда я играю "Flash", я могу слышать, как вся группа повторяет его за мной. Ты прыгаешь на рифф, и он играет тобой. Мы зажигаем? О'кей, поехали! Дэррил Джонс будет играть, следуя за мной, на басу. “Что мы сейчас играем, ‘Flash’? Окей, поехали, раз-два-три…” И больше вы не смотрите друг на друга, потому что знаете, что вы сейчас на полном ходу. Это всегда будет сыграно по-разному, в зависимости от темпа, который вы задали. Левитация - вот, пожалуй, самая близкая аналогия с тем, что я чувствую, - будь то "Jumpin' Jack", "Satisfaction" или "All Down the Line" - когда я понимаю, что я задал верный темп и группа играет вслед за мной. Это как взлет на самолете Learjet. У меня возникает ощущение, что мои ноги не касаются земли. Я переношусь в другое пространство. Мне говорят: “Почему бы тебе не завязать с этим?” Я не уйду в отставку, пока не подохну. Думаю, они не вполне понимают, зачем мне это нужно. Я занимаюсь этим не просто ради денег, и не только для вас. Я делаю это для себя.
. . . . . . . . . .
Я написал "Gimme Shelter" во время грозы, сидя в апартаментах Роберта Фрезера на Mount Street. Анита в то время снималась в фильме “Performance”, это было недалеко, но я не приходил к ней на съемки. Бог знает, что там происходило. Но я не ходил туда, потому что на самом деле я не любил режиссера Дональда Кэммелла, пройдоху и манипулятора, у которого была одна настоящая страсть в жизни – делать гадости другим людям. Я не хотел вмешиваться в отношения Аниты и Дональда. Дональд был очень красив, с умом острым, как бритва, ядовитым и язвительным. Он был художником в Нью-Йорке, но у него вдруг от чего-то поехала крыша, это выражалось в том, что он не терпел других умных и талантливых людей, и всегда стремился их уничтожить. Это был самый вредный маленький м*дак из всех, кого я встречал. Он имел успех у женщин и манипулировал ими, многие из них были очарованы им. Иногда он издевался над Миком за его кентишский акцент, а иногда и надо мной, парнем из Дартфорда. Я умел резко ответить ему на это. Но унижать людей – для него это было почти что наркоманией. Всё, что вы делали при нем, становилось предметом его насмешек. Когда я впервые услышал о нем, у них было трио с Деборой Диксон и Анитой, и они вместе очень весело проводили время. Это было задолго до того, как мы сошлись с Анитой. Он был организатором оргий втроём в качестве сутенера, хотя я не думаю, что Анита смотрела на это так. Один из первых конфликтов между мной и Анитой произошел во время съемок “Performance”. Ему захотелось как-то навредить мне, потому что до Деборы Диксон он был с Анитой. Очевидно, он решил поссорить нас.



По сценарию, Мик и Анита снимались вместе. Я почувствовал что-то на расстоянии. Я знал Мишель Бретон, она играла в той сцене, где они втроем в ванне; я не был совсем безучастным в этой сцене – я был тем, кто когда-то заплатил за эту “роль”, вместе с ее бойфрендом. Анита говорила мне, что Мишель принимала валиум перед каждой съёмкой. В основном он снимал третьесортное порно… Дональда Кэммела больше интересовало манипулирование людьми, чем режиссура… Его возбуждали любовные измены, и он провоцировал их по мере своих возможностей, когда снимал “Performance”…
Я встретил Кэммелла позже, в Лос-Анджелесе, и я сказал ему: ты знаешь, Дональд, мне кажется, что ты никому в жизни не принес счастья, да и сам ты вряд ли был счастлив. И теперь ты никому не нужен, тебе некуда идти. Лучшее, что ты можешь сделать – это уйти как джентльмен. Это было примерно за два или три года до того, как он в конце концов покончил с собой.

Я не знал про Мика и Аниту до определенного времени, но я почуял это. В основном через Мика, который ничем не выдавал себя, именно поэтому я что-то заподозрил. Моя старая леди возвращается ночью, рассказывает мне о съёмках, о Дональде, и бла-бла-бла. Но случается, что она не приходит домой ночевать, и тогда я могу пойти куда-нибудь и встретиться с другой подружкой. Я никогда не строил никаких планов относительно Аниты. Я имею в виду, эй, я увел ее у Брайана. А вот теперь появился Мик, и что вы теперь думаете? Это было как в “Peyton Place”, обмен жёнами или подругами, и… о, он должен был быть с вами, ОК. А чего ты ожидал? Ты живешь с такой женщиной, как Анита Палленберг, и ты надеешься, что другие парни не будут приставать к ней? До меня доходили слухи, и я подумал, что если она собирается уйти от меня к Мику, то удачи ему; он должен был однажды принять это решение. А мне оставалось только жить с этим. Анита – это часть нашей работы. Она, наверное, чуть не сломала ему позвоночник! Я не ревнивый парень. Я знал, где Анита была раньше, я знал, что раньше она была с Марио Чифано, известным художником. И с тем другим парнем, который был арт-дилером в Нью-Йорке. Я не пытался удержать ее. Наверное, это стало главной причиной, из-за которой мы с Миком стали всё больше отдаляться друг от друга, но в основном это было со стороны Мика, а не с моей. И это, вероятно, навсегда. Я ничего не стал предпринимать в отношении Мика и Аниты. Я решил посмотреть, что из всего этого получится. Это был не первый раз, когда мы с Миком соперничали из-за какой-нибудь пташки, такое у нас бывало даже ночью на дороге. Кому она достанется? Кто из нас здесь Тарзан? Это было что-то вроде борьбы между двумя “альфа”. И всё было по-честному. Но это не способствует хорошим отношениям, не так ли? Я мог бы устроить скандал Аните, но какой в этом смысл? Мы были вместе. Я часто был в разъездах. К тому времени я стал настолько циничным по отношению к этим вещам. Я имею в виду, что если я увел ее у Брайана, то я не мог рассчитывать на то, что Мик не трахнет ее, согласно сценарию Дональда Кэммелла. Я сомневаюсь, что это произошло бы без Кэммелла. Но ты знаешь, мужик, пока вы там этим занимались, я в это время был с Марианной. В твое отсутствие я целовал её. На самом деле, мне пришлось внезапно покинуть помещение, когда кот вернулся. Это было лишь один раз, всё было горячо и торопливо. У нас был как раз тот момент, который Мик называет "Let Me Down Slow", момент блаженного расслабления после оргазма, моя голова лежала между двух таких прекрасных грудей. Мы услышали, как подъехала его машина, я рванулся к окну, обуваясь на ходу, выскочил из окна в сад, и тут я понял, что в спешке оставил там свои носки. Ну, он ведь не тот парень, который будет искать какие-то носки. Мы с Марианной до сих пор шутим по этому поводу. Она присылает мне сообщения: “Я до сих пор не могу найти твои носки”.


Marianne Faithfull


Анита - игрок. Но иногда игрок делает неправильные ставки. Идея статус-кво для Аниты была неосуществима в то время. Всё должно меняться. И мы не женаты, мы свободны, как угодно. Вы свободны до тех пор, пока вы даете мне знать, что происходит. Во всяком случае, ее не обрадовал крохотный пенис. Я знаю, у него есть пара огромных мячей, но ведь их размер не может в полной мере скомпенсировать этот недостаток, не так ли? Это не удивило меня. В каком-то смысле я даже как бы ожидал этого. Вот почему я написал, сидя в квартире Роберта Фрезера: “О, надвигается буря на саму мою жизнь сегодня”. Мы жили в его квартире, пока Анита снималась, но под конец он перестал появляться там, и когда Анита уходила на работу, я оставался с Бобом Strawberry и с Мухаммедом, вероятно, они были первыми людьми, которым я сыграл эту песню. “Война, дети, она всего лишь на расстоянии выстрела…” Это был ужасный, хреновый день, над Лондоном бушевала невероятная гроза. Я сидел на Маунт-стрит, и просто смотрел в окно на всех этих бегущих людей, я видел, как ветер вырывает зонтики у них из рук, это было как в аду. И ко мне пришла идея. Иногда вам везет. А тогда был дерьмовый день. Я не мог сделать ничего лучшего. Конечно, это становится гораздо более метафоричным во всех других контекстах, но в то время я не думал: “О, мой Бог, моя старая леди снимается в ванне вместе с Миком Джаггером”. Я думал о смятении в умах других людей, а не в моём. Просто так получилось, что я попал в цель в тот момент. Только позже я понял, что это будет значить больше, чем я думал в то время. “Надвигается на мою жизнь сегодня”. В этом есть угроза, это жуткая вещь.
. . . . . . . . . .
 
ИннаДата: Вторник, 13.12.2011, 23:48 | Сообщение # 31
Группа: Администратор
Сообщений: 14880

Статус: Offline



Перевод: December Child http://rustones.flybb.ru/topic691-25.html




В то время мы с Анитой подсели на героин. Мы просто нюхали его в сочетании с чистым кокаином в течение года или двух. Это называется спидбол. В то время, когда национальное здравоохранение только зарождалось, действовал прекрасный закон, согласно которому, если вы были наркоманом, вы должны были зарегистрироваться у своего доктора, и вас официально признавали наркозависимым, и вам выдавали маленькие пилюли, сделанные из чистого героина вместе с маленьким флаконом дистиллированной воды для инъекций. И конечно, любой наркоман мог прийти снова и попросить столько, сколько ему нужно. Теперь, хотели вы или нет, вы получали кокаиновый эквивалент. Теория заключалась в том, что кокаин нейтрализует героин, и, может быть, из наркоманов можно будет сделать полезных членов общества. Предполагалось, что если они будут употреблять только героин, они будут лежать, медитировать, и читать мантры, а потом совсем превратятся в дерьмо. И конечно, наркоманы продавали свой кокаин. Они завышали вдвое свою реальную норму героина, продавали лишнюю половину, плюс весь полученный кокаин. Прекрасная афера! И только когда эту программу свернули, у нас начались реальные проблемы с наркотиками в Великобритании. Но наркоманы не могли в это поверить. Все наркоманы жили за счет продажи своего кокаина. Очень немногим нужен был только кокаин, а если такие были, то они откладывали его про запас. Тогда я в первый раз попробовал кокаин, чистый May & Baker, прямо из бутылки. Прямо на этикетке было написано: “чистые пушистые кристаллы”. А еще череп со скрещенными костями с надписью “яд”. Это смотрелось красиво и двусмысленно. Вот с чего я начал. Меня втянули в это испанец Тони и Роберт Фрезер. Потому что у них были связи со всеми этими наркоманами. Вероятно, я всё ещё здесь потому, что мы употребляли наркоту только высшего качества, насколько это было возможно. Кокаин я употреблял только потому, что это был чистый фармацевтический препарат.
Когда я познакомился с допингом, он был чистый-чистый. Вы не беспокоились о том, что туда намешано, и шли через всё это уличное дерьмо. Иногда приходилось залечь на дно – когда допинг попадал вам за шиворот. С Грэмом Парсоном я реально опустился до мексиканской подножной дряни. Но в основном, в период моего знакомства с наркотиками, я употреблял самое лучшее. В конце концов у каждого был свой собственный посредник…
Это была золотая эра. По крайней мере, до 73 – 74 года это было совершенно легально. После героин начали заменять на метадон, который был еще хуже, во всяком случае не лучше. Синтетика. Однажды наркоманы проснулись, и получили по своим рецептам только половину героина, и половину метадона. Это способствовало сдвигу в сторону рынка, и настала эра круглосуточной аптеки на Пикадилли. Я обычно парковался за углом. Но там всегда была очередь из людей, которые стояли снаружи в ожидании своих посредников, выходящих с товаром, а потом распределяли его. Система больше не могла реально удовлетворить эти ненасытные запросы. Мы создавали нацию наркоманов! У меня не сохранилось ясного воспоминания о моем первом приеме героина. Вероятно, оно исчезло вместе с дорожкой из кокаина или спидбола – смеси кокаина и героина. Привычные люди делали из них одну дорожку, а вы и не знали этого. Вы понимали это уже позже. “Это было очень интересно прошлой ночью. Что это было? Ох.” Так незаметно оно подкрадывается к тебе. Потому что ты это не помнишь. В этом весь смысл. Это приходит внезапно. Они ни за что не назовут это “героин”. Это соблазнители. Вы можете принимать этот препарат в течение месяца или около того, и остановиться. Или вы можете пойти туда, где нет ничего, и реально вы в этом не заинтересованы; это просто то, что вы принимаете. И вы можете чувствовать себя так, как будто подхватили грипп на один день, но на следующий день вы встаете и чувствуете себя прекрасно. А затем вы опять идете на контакт, и принимаете еще немножко. Так может пройти месяц. А в следующий раз вы болеете гриппом уже два дня. Ничего страшного, что они об этом говорят? Это ломка? Я особо не задумывался об этом, пока действительно не оказался на крючке. Это очень коварная вещь. Она захватывает вас постепенно. После третьего или четвертого раза ты получаешь сигнал. И тогда ты начинаешь колоться, ради экономии. Но я никогда не кололся в вену. Нет, все эти тонкости внутривенного введения, это всегда было не для меня. Я никогда не искал эту “вспышку”; я искал что-то, что могло поддерживать меня. Если вы колете это в вену, вы получаете невероятный кайф, но тогда через два часа вам хочется еще. К тому же от уколов остаются следы на руках, которые нельзя показывать. Кроме того, я никогда не мог найти у себя вену. Мои вены жесткие, и даже врачи не могут их найти. Поэтому я делал внутримышечные уколы. Я мог всадить себе иглу и ничего не почувствовать. Если героин вколоть правильно, то это вызывает больший шок, чем настоящая инъекция. Потому что реципиент реагирует на это, а тем временем игла входит и выходит. Особенно интересно, когда колют в ягодицу. Правда, это не политкорректно.

Это был очень продуктивный творческий период, “Beggars Banquet”, “Let It Bleed” – было написано несколько хороших песен, но я не думаю, что наркотики как-то повлияли на мою продуктивность. Это, возможно, изменило несколько аккордов, несколько стихотворных строчек тут и там, но я не испытывал ни особого подъема, ни упадка от того, что я их принимал. Я не считал, что героин может помочь или помешать мне в работе. Я, наверное, написал бы "Gimme Shelter" независимо от того, принял я что-то тогда или нет. Это не влияет на ваше мышление, но в некоторых случаях помогает быть внимательнее, и помогает пойти дальше, там, где вы обычно просто развели бы руками и сказали: я не могу понять, что здесь не так. Иногда в этом состоянии вы можете пилить и пилить, пока не добьетесь результата. Я никогда не верил, что какой-нибудь бездарный саксофонист благодаря приему допинга может стать великим, как Чарли Паркер. Как и всё в этом мире, это либо хорошо для вас, либо плохо. Или, наконец, может принести вам пользу. Пачка героина, лежащая на столе абсолютно безопасна. Вопрос лишь в том, будете ли вы его принимать. Я нагружался и другими наркотиками, которые мне реально не понравились, и больше к ним не возвращался. Я полагаю, героин помогал мне лучше сосредоточиться на чем-то, или завершить что-то успешнее, чем в нормальном состоянии. Это не рекомендация. Быть наркоманом не рекомендуется никому. Я был на самой вершине, и это было довольно низко. Эта дорожка, конечно, не приведет вас к гениальности в музыке или в чем-то еще. Это было балансирование. Если мне нужно было сделать эту песню интересной, и я должен был уложиться в пять дней, я принимал эти препараты, соблюдая совершенный баланс между кокаином и героином. Но дело в том, что примерно через шесть-семь дней я забывал про баланс. Я начинал отклоняться от равновесия в ту или другую сторону. Потому что я всегда должен был думать о пополнении запасов. Ключ к моему выживанию в том, что я сам задавал себе темп. Я никогда не превышал свою дозу. Ну, не то чтоб совсем никогда; иногда я бывал абсолютно долбаным коматозником. Но я думаю, это реально стало для меня инструментом. Я понял, что в отличие от других, для меня наркотики - это топливо. Они пытаются не отставать от меня, а я просто горю. Я до сих пор бегаю, потому что всегда употреблял только чистый кокаин, а не какое-нибудь дерьмо, моё топливо самой высокой марки, и если я чувствую, что немножко перебрал кокаина, то нужно расслабиться, приняв немного героина. Сейчас, спустя столько времени, это звучит смешно, но это действительно так – спидбол был моим топливом. Но я повторяю для тех, кто это читает, что это был самый лучший кокаин и очень чистый героин, это не была дрянь, которую продают на улицах, и не мексиканские отбросы. Это были реально качественные препараты. Я чувствовал себя прямо-таки Шерлоком Холмсом в этих делах…

В то время я ближе познакомился с Джоном Ленноном и узнал его получше. Мы зависали с ним на довольно долгое время, он и Йоко были популярны. Но дело в том, что Джон, несмотря на его браваду, не мог продержаться долго. Он старался, принимал всё то же, что и я, но у него не было такой хорошей тренировки, как у меня. Немножко того, немножко этого, парочка успокоительных таблеток, парочка стимулирующих, кокаин и героин, и после этого я иду работать. А для Джона это неизбежно заканчивалось в моем туалете, где он сидел в обнимку с унитазом. Йоко не переставала повторять одно и то же: “Он не должен был этого делать”, а я отвечал ей: “Я знаю, но я его не заставлял”. Но он делал это опять и опять, где бы мы ни были. Я помню одну ночь в отеле Плаза, он зашел в мою комнату, а потом исчез. Я сижу, болтаю с девчонками, а сам удивляюсь: куда подевался Джон? Потом иду в туалет, а он там разлегся на кафельном полу. Перебрал красного вина с героином. “Не двигай меня, эти плитки так прекрасны”. Его лицо было ужасно зеленым. Кажется, Джон всегда покидал мой дом исключительно в горизонтальном положении. Или опираясь на кого-нибудь. Быть может, это всё из-за бешеного темпа жизни.
Я принимал барбитураты, чтоб проснуться, они лучше восстанавливают силы по сравнению с героином, хотя тоже опасны по-своему. Это был мой завтрак. Вкалывал себе Tuinal, так он действовал быстрее. Потом я выпивал чашку горячего чая, а затем размышлял, вставать мне или нет. Позже я мог принять мандракс или Quaalude. В противном случае, внутренняя энергия, которой у меня было слишком много, сожгла бы меня. А так ты просыпался медленно, и у тебя было время на это. А когда через два часа эффект ослабевает, ты чувствуешь, что пора вставать, немножко завтракаешь, и ты уже готов к работе. Иногда я принимал снотворное, чтобы продолжать работать. Когда я бодрствовал, я знал, что снотворное меня не усыпит, потому что я, очевидно, уже выспался. Это облегчало мне работу на следующие три или четыре дня. Я не собирался спать какое-то время, я знал, что во мне достаточно энергии, и если я ее не замедлю, я сожгу ее до того, как закончил то, что решил закончить в студии, например. Я использовал наркотики как приводной механизм. Я очень редко принимал их ради удовольствия. По крайней мере, это моё оправдание.
. . . . . . . . . .
В декабре 1968 г. Анита, Мик, Марианна и я отправились на корабле из Лиссабона в Рио, примерно десять дней в море. Мы решили: махнем в Рио, и сделаем это в старом стиле. Если бы кто-то из нас к тому времени серьезно подсел бы на наркотики, мы не поплыли бы этим транспортом. Мы до сих пор были любителями, возможно, кроме Аниты, которая время от времени ходила к судовому врачу и просила морфий. На корабле было нечего делать, и мы все время снимались на любительскую кинокамеру – эта пленка до сих пор существует. Я думаю, там можно даже увидеть Женщину-Паука, как мы ее назвали. Это был корабль-рефрижератор, который также возил и пассажиров. Всё было сделано в стиле 30-х годов, вам так и казалось, что на палубу выйдет Noel Coward. Женщина-Паук была одета в дорогое платье, вся в браслетах, с химической завивкой, и курила сигареты в мундштуке. Мы обычно спускались вниз, и смотрели, что она делает в баре. Она заказывала выпивку снова и снова. “Очаровательно, милый”. Она была похожа на Сташа в женском обличье, полное дерьмо. В баре собирались англичане из высшего класса, все пили розовый джин и розовое шампанское, как сумасшедшие, и вели довоенные разговоры. Я был одет в прозрачное джеллабе, мексиканские мокасины, армейскую тропическую шляпу, в общем, оделся сознательно причудливо. Через какое-то время они разузнали, кто мы такие, и стали возмущаться. Они начали задавать вопросы. “Что вы пытаетесь сделать? Постарайтесь объяснить нам, что всё это значит”. Мы никогда им не отвечали, и вот однажды Женщина-Паук вышла вперед и сказала: “О, дайте нам подсказку, просто просветите нас (give us a glimmer)”. Мик повернулся ко мне и сказал: “Мы с тобой Мерцающие Близнецы (Glimmer Twins)”. Так на экваторе нас окрестили Glimmer Twins, это имя мы использовали позже, когда сами стали продюсировать свои записи.

Мы уже знали Руперта Левенштайна, который вскоре начал вести наши дела, он поселил нас в лучший отель в Рио. И вдруг Анита начала загадочно листать телефонную книгу. Я спросил: “Что ты ищешь?” Она сказала: “Я ищу доктора”. – “Доктора?” – “Да” – “Зачем?” – “Ты не волнуйся об этом”. Когда в тот день она вернулась, она сказала: я беременна. И это был Марлон. О, хорошо… прекрасно! Я был очень счастлив, но мы не собирались прерывать наше путешествие. Мы поехали в Mato Grosso. Мы несколько дней жили на ранчо, где Мик и я написали "Country Honk", сидя на веранде как ковбои, в ботинках с железными набойками, воображая, что мы в Техасе. Это стало кантри версией сингла "Honky Tonk Women", когда мы вернулись к цивилизации.
. . . . . . . . . .
"Gimme Shelter" и "You Got the Silver" были первыми треками, записанными нами в студии Олимпик, для альбома “Let It Bleed”. Этот альбом мы записывали в течении всего лета 1969, лета, когда умер Брайан. "You Got the Silver" не была первой песней, где я выступил как солист в Stones – первой была "Connection". Но это была первая песня, которую я написал сам. И я спел ее соло, просто потому что мы должны были распределять на двоих наши нагрузки. Но, как и с другими моими песнями, я не чувствовал, что это плод моего творчества. Просто я чертовски хорошая антенна, которая улавливает песни, витающие в воздухе в этой комнате, вот и всё. Откуда взялся "Midnight Rambler"? Я не знаю. С давних времен, как будто кто-то постоянно долбил мне в затылок: “Эй, не забудь про нас, приятель. Напиши чертовски хороший блюз. Сделай его немного по-другому, в другой форме”. "Midnight Rambler", это Чикагский блюз. Последовательность аккордов другая, но саунд чисто Чикагский. Я знал, как должен звучать этот ритм. Аккорды там идут в жесткой последовательности, сначала D, потом А, потом Е. Из этого получился не обычный, тяжелый блюз. Это один из самых оригинальных блюзов, которые вы можете услышать у Stones. Названием песни стала фраза из заголовка в газете, из серии сенсаций на один день. Вы просто случайно заглянули в газету: "Полуночный Бродяга снова на свободе". О, я повстречаю его. Это факт, в наших песнях могли смешаться современные истории, заголовки, статьи в газетах, всё то, что далеко от поп-музыки. “Я видел её сегодня на вечеринке” Это было совсем просто. Нет динамики, и непонятно, где это происходит. Я думаю, Мик и я посмотрели друг на друга и сказали: “Ну, если Джон и Пол это могут…” "You Can't Always Get What You Want" в основном написал Мик. Я помню, он пришел в студию и сказал: у меня есть песня. Я спросил: у тебя есть какие-то стихи? Он сказал, есть, но как они будут звучать? Потому что он написал их на гитаре, это было похоже на народную музыку. Моя задача была придумать ритм и идею…
. . . . . . . . . .
В июне, когда мы каждый день работали в студии Олимпик над этими треками, я перевернул Мерседес, в котором сидела Анита, она была на седьмом месяце беременности. Анита сломала ключицу. На углу, поблизости от Редланс, загорелся красный свет, и ничего нельзя было сделать. Отказала гидравлика. Тормоза не работали, рулевое управление не работало, машина просто скатилась на скользкий газон, а затем перевернулась. Это был автомобиль с откидным верхом, три тонны проката на ветровом стекле, и на стойках, которые держат брезент. Это чудо, что ветровое стекло выдержало. Я уже потом узнал, что эта машина была сделана в 1947 году, сразу после войны, из броневой стали и частей танков, из всего, что немцам удалось подобрать на полях сражений. Это была высокопрочная сталь. По сути, я ездил на танке с брезентовой крышей. Не удивительно, что они завоевали Францию за шесть недель. Не удивительно, что они чуть не захватили Россию. Танковая броня спасла мою жизнь. Я вылетел из автомобиля. Я наблюдал всё это сверху, с высоты двенадцати-пятнадцати футов. Вы можете выйти из своего тела, поверьте мне. Я всю жизнь пытался это сделать, но тогда это был мой первый реальный опыт. Я видел, как перевернулась машина, это было как в киносъёмке, замедленной в три раза. Я смотрел на это совершенно бесстрастно и равнодушно. Я был наблюдателем. Никакой эмоциональной вовлеченности. Ты уже умер; забудь об этом. Но между тем, пока свет не совсем еще погас… Я смог заглянуть под машину, я рассмотрел эти диагональные стойки, прикованные снизу. Они выглядели очень солидно. Все происходило в замедленном темпе. Ты мог надолго задержать дыхание. И я знал, что Анита находится в машине, а другой частью своего ума я задавался вопросом: а что, если Анита тоже смотрит на всё это сверху? Я больше беспокоился о ней, чем о себе, потому что я уже был не в машине. Эти мысли пронеслись в моей голове за доли секунды. Но потом раздался удар, когда машина врезалась в преграду после трех переворотов. И вдруг я снова оказался за рулем. Таким образом, Марлон в первый раз попал в автомобильную аварию за два месяца до своего рождения. Не удивительно, что он никогда не водил машину, и даже не получал водительские права. Его полное имя Марлон Леон Сандип.
Брандо позвонил Аните, когда она лежала в больнице, чтобы похвалить ее за роль в “Performance”. “Марлон – хорошее имя, почему бы нам не назвать его Марлон?” Бедный ребенок вынужден был пройти через эту религиозную церемонию, когда мы приехали домой в Чейн Уолк, рис, лепестки цветов, песнопения, и всё это дерьмо. Ну, Анита мать, правильно? Кто я такой, чтобы сказать “нет”? Всё, что захочешь, Мать. Ведь ты только что дала жизнь нашему сыну. Итак, его полное имя Марлон Леон Сандип Ричардс. Это самое главное. Остальное не важно.

 
ИннаДата: Воскресенье, 15.01.2012, 19:11 | Сообщение # 32
Группа: Администратор
Сообщений: 14880

Статус: Offline



Перевод: December Child http://rustones.flybb.ru/topic691-25.html




В начале 1969 года Брайан всё ещё принимал участие в наших записях. Это было странно, учитывая тот факт, что мы махнули на него рукой еще три года назад, когда он лежал в коме рядом с гудящим усилителем. Губная гармошка в "You Got the Silver," перкуссии в "Midnight Rambler". Последний сигнал с тонущего корабля. В мае в студии Олимпик его заменил Мик Тейлор – наложение его игры можно услышать на "Honky Tonk Women". Для нас не было сюрпризом, что он очень хороший гитарист. Его приход в нашу группу казался тогда естественным. Мы все слышали Мика, потому что он играл с Джоном Мэйоллом и Bluesbreakers. Все ждали моего решения, потому что в группе я был гитаристом, но я был согласен играть с кем угодно. Только играя вместе, мы могли понять, подходит ли он нам. И мы сделали вместе самые блестящие вещи из всех, которые Stones когда-либо делали. Всё было в его игре – умение извлекать мелодичные звуки, особый способ прочтения песни. У него был восхитительный звук, в котором слышалось что-то очень душевное. Он раньше меня достигал того, к чему я стремился. Иногда я с благоговейным трепетом слушал Мика Тейлора, особенно в "Love in Vain". Иногда мы просто по-дружески джемовали с ним. Я думаю, он давал выход своим эмоциям, когда играл. Я любил этого парня, любил работать с ним, но он был очень застенчивым и очень сдержанным. Когда мы работали с ним над какими-нибудь вещами или играли вместе, то это сближало нас. Когда он отрастил волосы, он был очень смешным. Но для меня всегда было очень трудно узнать о Мике Тейлоре больше, чем я знал о нем в начале нашего знакомства. Вы можете увидеть его в фильме “Gimme Shelter”, его лицо не выражает никаких эмоций. В нем шла какая-то внутренняя борьба. Вы ничего не можете поделать с такими парнями, как он, вы не можете вызвать их на откровенность. Они борются со своими демонами. Вы могли вывести его из состояния задумчивости на час или на два, на один день, на один вечер, но на следующий день он снова уходил в себя. Ну, таким людям необходимо своё пространство. Вы понимаете, с некоторыми парнями можно провести весь день, и узнать о них почти всё, что ты хотел узнать. Как Мик Джаггер с точностью наоборот.



Мы уволили Брайана за две или три недели до того, как он умер. Мы с Миком вместе поехали в дом Вини-Пуха (дом, ранее принадлежавший писателю А.А.Милну, который купил Брайан). Мы сказали ему: “Эй, Брайан… Всё кончено, приятель.” Мы были в студии, когда раздался телефонный звонок. Существует запись, на полторы минуты, где мы играем песню Стива Уандера "I Don't Know Why", которая прерывается телефонным звонком о смерти Брайана.
Я знал Фрэнка Торогуда, который сделал “признание на смертном одре”, что он убил Брайана Джонса, утопив его в бассейне. Но я всегда настороженно относился к подобным признаниям, потому что неизвестно, кому он это сказал, какому-то дяде, дочери или кому-то еще. “Перед смертью он признался, что убил Брайана”. Правда это или нет, я не знаю. Брайан страдал астмой, и он принимал quaaludes и Tuinals, а это не лучшая вещь, когда ныряешь в воду. Приняв это, можно легко задохнуться. У него была высокая устойчивость к наркотикам, я признаю это. Но согласно докладу следователя, у него был плеврит, увеличенное сердце и больная печень. Тем не менее, я могу представить сценарий, как Брайан поссорился с Торогудом и с его строительной бригадой, и как они издевались над ним. Он нырнул в бассейн и не вынырнул обратно. Но когда кто-то говорит: “Я сделал Брайана”, то в лучшем случае я бы приписал ему непредумышленное убийство. Хорошо, вы могли толкнуть его в воду, но вы не собирались убивать его. Были там строители или нет, это не имеет значения; в тот момент его жизни рядом не было никого.



Три дня спустя, 5 июля, мы дали бесплатный концерт в Гайд-парке, первый наш концерт за последние два года, собравший около полумиллиона зрителей, и это было потрясающее шоу. Главным для нас было то, что мы впервые появились на публике в обновленном составе. Это было первое выступление Мика Тейлора. В любом случае мы собирались это сделать. Так или иначе, мы должны были заявить об этом, и мы посвятили этот концерт памяти Брайана. Мы хотели сделать это с большим размахом. Мы через многое прошли с этим парнем, у него были взлеты и падения, но когда его время закончилось, пришло время выпускать голубей, или в данном случае, полный мешок белых бабочек.



***
Мы поехали на гастроли в США в ноябре 1969 года с Миком Тейлором… В начале декабря мы закончили тур в Muscle Shoals Sound Studios в Шеффелде, Aлабама, (ну, не совсем закончили, пока шоссе Альтамонта светилось огнями на расстоянии нескольких дней езды)…
Альтамонт был чужим для нас, в частности потому что нам пришлось вернуться обратно после гастролей и монтажа треков. Конечно, мы дадим бесплатный концерт, почему нет? Всем большое спасибо. А потом были приглашены Grateful Dead, мы пригласили их, потому что они всегда делали это. Мы просто доверились их источнику информации, и сказали: как вы считаете, мы сможем поработать вместе в следующие две или три недели? Этот концерт мог бы состояться совсем не в Альтамонте, если бы не абсолютная глупость сотрудников совета Сан-Франциско. Мы собирались провести концерт в местном Центральном Парке. Они построили сцену, а потом отозвали лицензию и отменили разрешение. Мы уже были где-то в Алабаме, монтировали записи, поэтому мы сказали, хорошо, мы оставим это вам, парни, мы приедем и сыграем. Закончилось это тем, что выступать пришлось на окраине Альтамонта, рядом со скоростным шоссе. Без секьюрити, кроме Ангелов Ада, если их можно назвать секьюрити. Но это был 69-й, и там царила анархия, привычная для того времени. Полицейских на поле было очень мало. Я увидел всего трех копов на полмиллиона человек. Я не сомневаюсь, что их было несколько больше, но их присутствие было минимальным. В основном это была одна большая коммуна, возникшая как будто из-под земли за два дня. От всего этого веяло средневековьем, парни с в колпаках с бубенчиками, скандирующие: “Гашиш, пейот”. Вы можете видеть все это в фильме “Gimme Shelter”. Кульминация коммуны хиппи, пример того, что может произойти, если что-то пойдет не так. Я еще удивляюсь, что в тот раз не случилось чего-то худшего. Мередит Хантер был убит. Трое других погибли случайно. В шоу такого масштаба иногда бывают человеческие жертвы, три-четыре затоптанных или задавленных. Посмотрите на Who, во время их совершенно легального концерта умерли одиннадцать человек. Но в Альтамонте проявились темные стороны человеческой натуры, что случалось в сердце тьмы, люди опускались на пещерный уровень за несколько часов, в этом им помог Сонни Баргер со своей кучкой Ангелов. И плохое красное вино. Это было Thunderbird и Ripple, самое дрянное ядовитое пойло, и плохая кислота. Для меня это был конец мечты. Было такое понятие, как власть цветов, не то, чтобы мы видели много, но там был этот драйв. И я не сомневаюсь, что жить в Хейт-Эшбери с '66 по '70, и даже после, было классно. Все жили вместе, все ладили, и это был совсем другой образ жизни. Но Америка впадала в крайности, она колебалась между квакерами и свободной любовью в следующую минуту, и это до сих пор так. А тогда настроение было в основном антивоенным: оставьте нас в покое, мы просто хотим получать кайф. После того, как мы прошлись по полю Альтамонта накануне концерта, Стенли Бут и Мик вернулись в отель, а я остался. Там собралась интересная публика. Я не собирался ехать в отель Шератон, а завтра опять возвращаться. Я здесь на время, это мой способ восприятия. У меня было несколько часов, чтобы настроиться на происходящее. Это было увлекательно. Что-то должно было случиться, это витало в воздухе. Как это обычно бывает в Калифорнии, день был прекрасным, но как только зашло солнце, стало по-настоящему холодно. И тогда Дантовский Ад зашевелился. Хиппи делали отчаянные попытки претворить в жизнь идеи любви, чтобы чувствовать себя хорошо. Ангелы, конечно, никому не помогали. У них были свои цели, они старались извлечь из всего этого наибольшую выгоду для себя. Они не были похожи на организованную охрану. Некоторые из этих парней стояли с глазами навыкат, жуя губами. Они устроили стоянку своих вертолетов напротив сцены, это была преднамеренная провокация. Потому что вы не можете тронуть вертолет ангела, это очевидно. Это абсолютно запрещено. Они поставили заслон из своих харлеев, и предупредили людей, чтобы их не трогали. Но толпа напирала вперед, это было неизбежно. Если вы видели Gimme Shelter, лицо одного ангела красноречиво говорит само за себя. С пеной у рта, весь в татуировках, в коже, с конским хвостом, он только и ждет, что кто-то прикоснется к его вертолету, и тогда он приступит к работе. Они были очень хорошо вооружены – заточенными палками, и у всех были ножи, конечно, но у меня тоже был нож. Но вытащить нож и пустить его в ход – это уже другое дело. Это последнее средство.





Когда стемнело, и мы вышли на сцену, атмосфера стала зловещей и устрашающей. Как сказал Стю, который присутствовал там: “Стало страшновато, Кейт”. Я сказал: “Нам нужно быть смелее, Стю”. Такая большая толпа, мы могли видеть только ее малую часть, которая непосредственно окружала нас. Свет бил нам в глаза, потому что сцена, как всегда, была ярко освещена. Практически вы наполовину были ослеплены и не могли толком увидеть и оценить происходящее. Вы просто держали ваши пальцы скрещенными. Ну, а что вы могли сделать? Stones играют, чем я могу вам пригрозить? “Мы не будем играть”. Я сказал: “Успокойтесь, иначе мы прекратим играть”. Какой был смысл в том, чтобы притащить сюда свою задницу в такую даль, и ничего здесь не увидеть? Но к тому времени вещи начали принимать определенные очертания. Вскоре после этого дерьмо ударило в голову одному фанату. В фильме вы можете увидеть Меридита Хантера, размахивающего пистолетом, и можете увидеть, как его ударили ножом. Он в светло-зеленом костюме и в шляпе. С пеной у рта, такой же чокнутый, как все остальные. А махать пистолетом перед носом у Ангелов, это было как, ну, в общем, они только этого и ждали! Это стало для них сигналом. Я сомневаюсь, что пистолет был заряжен, но он просто хотел привлечь к себе внимание. Неподходящее для этого место, и неподходящее время. Когда это случилось, никто не знал, что удар ножом оказался смертельным. Шоу продолжалось… Мы все влезли в этот перегруженный вертолет. Это было похоже на возвращение с любого другого концерта. Слава Богу, мы выбрались оттуда. Это было очень страшно, хотя мы уже привыкли удирать, это было для нас обычным делом. Просто в незнакомом месте это было в большем масштабе. Но всё же это было не так страшно, как тогда, когда мы убегали из Empress Ballroom в Блэкпуле. На самом деле, если бы в этот раз не произошло убийство, мы бы считали, что это выступление прошло гладко. Тогда мы в первый раз сыграли на публике "Brown Sugar" – получивший крещение в аду, в беспорядке Калифорнийской ночи. Никто не знал, что случилось, пока мы не вернулись в отель следующим утром.
. . . . . . . . . .



Мик Тейлор ездил с нами на гастроли в 69-м, что безусловно сплотило группу снова. Поэтому Sticky Fingers мы делали с ним. И музыка изменилась - почти непроизвольно. Когда вы пишете с Миком Тейлором, вы, возможно не осознавая этого, предполагаете, что он может придумать что-то другое. Вы должны были дать ему то, что действительно ему понравится. Не просто какую-нибудь однообразную долбежку – которых он переиграл уже много в Bluesbreakers, у Джона Майалза. Поэтому вы всегда были в поиске. Можно было надеяться, что вкусы нашей аудитории будут изменяться вместе с нашей музыкой. Некоторые из композиций Sticky Fingers, появились только потому, что я знал, что Тейлор сможет вытянуть их.
К нашему возвращению в Англию у нас были "Sugar," "Wild Horses" и "You Gotta Move". Остальное записали в доме Мика, на Старгроув, в нашей новой студии звукозаписи "Mighty Mobile", а некоторые в студии Олимпик в марте и апреле 1970-го. "Can't You Hear Me Knocking" пришла к нам во время перелета, я просто нашел звук и рифф, и начал его наигрывать, и Чарли легко подхватил его, и мы решили, что это классно… Песня "Sister Morphine" своим появлением во многом обязана Марианне. Я знал, как пишет Мик, а он в то время жил с Марианной, и я догадался по стилю, что некоторые строчки в этой песне принадлежат ей. "Moonlight Mile" целиком написал Мик. Насколько я помню, Мик пришел ко мне уже с законченной идеей этой песни, а группа только придумала, как ее сыграть. А Мик мог писать! Это невероятно, каким он был плодотворным… Это не просто поэзия, не просто стихи. Это должно соответствовать тому, что уже создано. Поэт-песенник – это парень, которому дают музыкальное произведение, а он придумывает соответствующий текст для вокала. Мик делал это блестяще.
Примерно в то время мы начали набирать музыкантов на стороне для записи отдельных треков, это так называемые супер-сайдмены, некоторые из которых до сих пор работают с нами.
. . . . . . . . . .
 
ИннаДата: Воскресенье, 15.01.2012, 19:14 | Сообщение # 33
Группа: Администратор
Сообщений: 14880

Статус: Offline



Перевод: December Child http://rustones.flybb.ru/topic691-25.html




Я пару раз прошел курс лечения по очистке организма вместе с Грэмом Парсонсом, и оба раза безрезультатно. У меня были такие “холодные индейки”, холоднее, чем в морозильных камерах. [“Холодная индейка” (cold turkey) – наркотическая “ломка” (прим. перев.)] Я пережил эту гребаную адскую неделю как что-то само собой разумеющееся. Я принял это как должное, это было частью моего существования. Но одной "холодной индейки" бывает достаточно, и она должна была наступить, если честно. В то же самое время я чувствовал себя абсолютно неуязвимым. А кроме того, меня уже достали люди, которые говорили мне, что я должен делать с моим телом. Я всегда считал, что не имеет значения, насколько я был обдолбанным, и что касается меня, то я мог отдавать себе отчет в том, что я делаю. Я самонадеянно считал, что я могу контролировать героин. Я думал, что я могу поступать как захочу – могу принимать его, а могу и бросить. Но это гораздо более соблазнительно, чем вы думаете. Вы можете то принимать его, то бросать на какое-то время, но с каждым разом бросать становится всё труднее. К сожалению, вы не можете по своей воле решить, что в какой-то определенный момент вы должны это бросить. Принимать его легко, а бросить трудно, и ты никогда не захотел бы оказаться в таком положении, когда кто-то врывается к тебе и говорит: пойдем со мной, а ты не в состоянии идти в полицейский участок, ты понимаешь, что вынужден будешь прекратить принимать это, и у тебя начинается ломка. Вам нужно задуматься об этом и сказать: эй, я знаю один простой способ никогда не попадать в такое положение. Не принимай это. Но ты продолжаешь принимать, и для этого, наверное, есть множество разных причин. Возможно, это связано с работой на сцене. Высокий уровень энергии и потребность в адреналине, если вы можете найти источник этого, может служить своего рода противоядием. Я смотрю на героин как на часть всего этого. Почему ты сам это делаешь? Мне никогда особо не нравилось быть знаменитым. Наркотики помогали мне легче общаться с людьми, но с тем же успехом помогала и выпивка. На самом деле, это не дает исчерпывающего ответа. Я также чувствовал, что я делаю это не для того, чтобы быть “поп-звездой”. На самом деле, я не хотел завязывать с этим, бла, бла, бла. Это была очень тяжелая ноша, и с героином мне было легче нести ее. Мик выбрал лесть, которая очень похожа на наркотик, это тоже способ ухода от реальности. Я выбрал наркотики. К тому же я был со своей старой леди Анитой, которая была такой же жадной до ощущений, как и я. Я думаю, мы просто хотели исследовать этот путь. Мы собирались изучить только первые несколько этапов, но получилось так, что мы прошли весь путь до конца.

Билл Берроуз прописал мне апоморфин, и приставил ко мне Смитти, злобную медсестру из Корнуэла. Лечение, которое назначили мне и Грэму Парсонсу, заключалось в том, чтобы вызвать отвращение к героину. И Смитти находила удовольствие в том, чтобы командовать нами. “Время, мальчики”. Мы с Парсонсом лежали на моей кровати. “О нет, сюда идет Смитти”. Грэм и я должны были вылечиться перед прощальным турне 1971 года, когда он приехал в Англию со своей будущей женой Гретхен, и мы отправились по привычному для нас маршруту. Билл Берроуз рекомендовал эту отвратительную женщину, чтобы она делала нам уколы апоморфина, о котором Берроуз бесконечно говорил, хотя эта терапия была довольно бесполезной. Но Берроуз клялся, что это поможет. Я знал его не очень хорошо – только по его разговорам о допинге – как избавиться, и как поддерживать свое самочувствие после. Смитти была любимой медсестрой Берроуза, она была садисткой, и её лечение состояло в том, что она вкалывала вам эту дрянь, а потом стояла у вас над душой. Вы делаете то, что вам говорят. Вы не спорите. “Перестань хныкать, мальчик. Ты не лежал бы здесь, если бы ты не был пьян”. Мы проходили лечение в Cheyne Walk, мы с Грэмом лежали на моей кровати с балдахином, он единственный парень, с которым я когда-либо спал. Кроме того, мы постоянно падали с кровати, потому что у нас были сильные конвульсии из-за этого лечения. Там стояло ведро для отбросов, и если вам удавалось перестать дергаться на несколько секунд, вы успевали добраться до него. “У тебя ведро, Грэм?” Когда мы могли встать, единственным нашим занятием было спуститься вниз и поиграть на пианино, и немножко попеть, мы убивали время как могли. Я бы никому не рекомендовал такое лечение. Я удивлялся, что такое бывает. Вероятно, Билл Берроуз пошутил, направив меня на самое худшее лечение из тех, что были в его арсенале. Оно не помогало. Этот курс продолжался семьдесят два часа, и вы начинали ссать и срать под себя, и у вас начинались судороги и спазмы. И после этого ваш организм промывают. Когда вы принимаете какой-то препарат, этим вы усыпляете все остальные вещества в организме – ваши эндорфины. Они думают: о, мы ему не нужны, потому что он принял что-то еще. А через 72 часа они просыпаются и начинают действовать. Но обычно, когда вы заканчиваете, вы опять возвращаетесь к этому. В конце концов, после недели этого дерьма, мне нужно было принять дозу. И я шел туда, несчетное число раз я переживал ломку, только чтобы вернутся прямиком обратно. Потому что ломка - это очень тяжело.

Силы, которые не смогли раздавить бабочку на колесе, пытались сделать это снова и снова в моем доме в Чейн Уолк в конце 60-х и начале 70-х. Обычно меня высаживали около моей двери, когда я возвращался из клуба в три часа ночи. Как только я подходил к моим воротам, из кустов выскакивали эти люди с дубинками. О, о’кей, мы снова здесь, займите позицию. "К стенке, Кит". Эта фальшивая фамильярность раздражала меня. Они хотели видеть страх в ваших глазах, но я побывал там, приятель. “О, это Летучий Эскадрон!” “Мы не летаем так высоко, как ты, Кит”, и прочая чушь в этом роде. У них не было ордера, но они играли в свою собственную игру. “На этот раз ты попался, мой мальчик”. Они радовались, думая, что прижали меня. “Ну, что у нас здесь есть, Кит?” А я знаю, что у меня с собой ничего нет. Они ведут себя нагло, потому что хотят заставить трепетать большую рок-звезду. Но ты должен поступить лучше. Давайте посмотрим, как далеко вы зайдете. Офицеры ходили туда-сюда, разглядывали клочки рваной бумаги; когда они услышали, что я опять стал рвать газеты, они были в недоумении, зачем я это делаю. У них возникло сомнение, а правильно ли действовал сегодня Детектив Констебль в своем рвении очистить мир от наркоманов-гитаристов.
Было по-настоящему тяжко каждый день просыпаться от стука в дверь этих синих полицейских, этих бобби, просыпаться, чувствуя себя преступником. И ты начинаешь мыслить как они. Есть разница, когда, просыпаясь утром, ты говоришь: “Какой хороший день”, или когда смотришь сквозь шторы, чтобы проверить, стоят ли еще возле дома эти немаркированные авто. Или проснуться с благодарностью, что за всю ночь в дверь ни разу не постучали. Это какое-то галлюциногенное безумие.
Мы не подрываем моральные устои нации, но они считают, что именно это мы и делаем, и в конечном итоге, мы были втянуты в эту войну.

Когда нам стало ясно, что мы должны попытаться освободиться от Алена Клейна и от его козней, Мик обратился к Руперту Левенштейну, с которым его познакомила Крисси Гиббс. Руперт был преуспевающим коммерсантом, заслуживающим доверия, и хотя мне не довелось разговаривать с ним в течение года, после того как он начал работать на нас, мы с ним до сих пор в хороших отношениях. Руперт не любил рок-н-ролл, он представлял себе сочинение музыки чем-то таким, что делал Моцарт, сидя с пером и бумагой. Он даже никогда не слышал о Мике Джаггере, когда Крисси впервые заговорила о нем. Мы подали семь судебных исков против Алена Клейна за семнадцать лет, в конце концов это превратилось в фарс, для обеих сторон переговоры в зале суда стали обычным делом…
Клейн был несостоявшимся адвокатом, он уважал букву закона, он понимал, что справедливость и закон не имеют ничего общего друг с другом, и он играл на этом. В итоге, ему принадлежали авторские права на наши песни, написанные и записанные в период нашего контракта с Decca, который заканчивался в 1971 году. Но фактически он закончился с записью 'Get Yer Ya-Ya's Out!' в 1970 году. Таким образом, Клейну принадлежали незавершенные песни до конца 1971 года, и это был спорный вопрос. Борьба шла за песни, написанные между той записью и 1971-м годом. В конце концов мы уступили ему две песни "Angie" и "Wild Horses". Он также до сих пор владеет правом на публикацию "Satisfaction", или может быть, его наследники, сам он умер в 2009 году. Но я ничего не потерял от этого. Это меня кое-чему научило. Что бы он ни делал, он заставлял нас плыть против течения вверх по реке. Я заработал гораздо больше денег, отказавшись от прав на публикацию "Satisfaction", да я никогда и не стремился делать деньги. Первоначально нас заботило то, хватит ли заработанных нами денег на гитарные струны. Позже мы думали, хватит ли нам денег, чтобы устроить шоу, какое нам хочется. То же самое я могу сказать про Чарли, и про Мика тоже. Особенно вначале, эй, мы не против того, чтобы делать деньги, но основную их часть мы опять же вкладывали в дело, которым занимались. Аллен Клейн сделал нас, и в то же время он выжимал из нас всё, что мог.
Маршалл Чесс, который прошел путь от почтового служащего до президента “Chess” после смерти его отца, только что продал компанию и собирался создать новую торговую марку. Вместе мы основали “Rolling Stones Records” в 1971 году и заключили сделку с “Atlantic Records” на распространение записей…

Но в 1970-м у нас начались проблемы. Мы попали в нелепую ситуацию, из-за того, что Клейн одалживал нам деньги, которые мы не могли вернуть, потому что он не заплатил с них налог. В любом случае, эти деньги мы уже потратили. Налоговая ставка в начале 70-х на самые высокие доходы составляла 83 процента, и возрастала до 98 процентов для инвестиций и так называемых нетрудовых доходов. В связи с этим у нас начались разговоры о том, чтобы уехать из страны. И я снимаю шляпу перед Рупертом за то, что он нашел для нас выход из этого тяжелого положения. Он посоветовал нам переехать жить за границу и стать нерезидентами – единственный для нас способ опять встать на ноги, в финансовом смысле. Я думаю, единственное, что нам оставалось, когда они стали душить нас сверх-налогами, это сказать: что ж, прекрасно, мы уедем отсюда. Мы станем одними из тех, кто не платит вам налоги.
Тогда мы сделали больше, чем когда-либо, мы выпустили Exile on Main St., возможно, лучший наш альбом. Они не верили, что мы сможем продолжать работать, если будем жить за пределами Англии. И если быть совсем честными, мы и сами очень в этом сомневались. Мы не знали, сможем ли мы что-то сделать, но если бы мы не пытались, то что бы мы сделали? Сидеть в Англии, а они будут отдавать нам пенни с каждого заработанного нами фунта? У нас не было желания прекращать работать. И поэтому мы собрались и уехали во Францию.
 
ИннаДата: Воскресенье, 15.01.2012, 19:22 | Сообщение # 34
Группа: Администратор
Сообщений: 14880

Статус: Offline



Перевод: December Child http://rustones.flybb.ru/topic691-25.html


Из главы 8




Когда я впервые увидел Nellcote, то я подумал, что неплохо было бы скоротать здесь время нашего изгнания . Это был самый великолепный дом, стоящий рядом с базой Кап-Ферре, с видом на гавань Вилльфранш. Он был построен примерно в 1890 году английским банкиром. Внушительных размеров, с большим садом, немного заросшим, за большими железными воротами. Если вы чувствовали себя разбитым с утра, вы могли пройтись по этому прекрасному дворцу и почувствовать, как ваши силы восстанавливаются. Это было похоже на зеркальный зал, с потолками высотой 20 футов, с мраморными колоннами и широкими лестницами. Я просыпался с мыслью: неужели это мой дом? Мы считали, что мы заслуживали этого великолепия, после того скромного жилища, которое у нас было в Британии. А так как мы взяли на себя обязательства для проживающих за границей, то трудно ли было нам сидеть в Nellcote? Мы всё время были в дороге, и Nellcote была намного лучше, чем Holiday Inn! Я думаю, каждый испытывал чувство освобождения, когда покидал пределы Англии.
У нас никогда не было намерения записывать нашу музыку в Nellcote. Мы собирались поискать студию в Ницце или в Каннах, хотя ездить туда для нас было бы неудобно. Чарли Уоттс арендовал дом в Vaucluse, в нескольких часах езды. Билл Уайман поселился в горах, недалеко от Грасса. Он вскоре подружился с Марком Шагалом. Мне было трудно представить вместе двух таких разных людей – Билла Уаймена и Марка Шагала. К Биллу без конца заходили соседи, на чашку его ужасного чая. Мик жил сначала в отеле Byblos в Сен-Тропе, до дня его свадьбы, потом он арендовал дом, принадлежавший дяде князя Ренье, а еще позже дом, которым владела некая мадам Толстая. Их можно было назвать отбросами европейской культуры, или белыми отбросами. Но, в конце концов, они приняли нас с распростертыми объятиями.

Одной из особенностей Nellcote была маленькая лестница, ведущая вниз к пристани, к которой я вскоре пришвартовал “Мандракс-2”, очень мощный моторный катер, длиной в двадцать футов, Рива, сделанная из красного дерева, лучшая модель из итальянских скоростных катеров. “Мандракс” – это анаграмма его первоначального названия, всё, что мне потребовалось сделать, это оторвать пару букв, и пару передвинуть. Лучшего названия для него нельзя было представить. Я купил его у одного парня, переименовал, сел за руль, завел мотор и отправился в плавание. Без каких-либо водительских прав. Даже без всяких формальностей, типа: “Приходилось ли вам когда-либо плавать?” Мне говорили, что я должен сдать экзамен и получить права на управление судном, и я сделал это несколько позже.



Главным событием тех дней стала свадьба Мика и его никарагуанской невесты Бьянки, которая состоялась в мае, через четыре недели после нашего приезда. Марианна исчезла из его жизни в конце 1970 года. Мик хотел, чтобы это была скромная, тихая свадьба, для которой он выбрал Сен-Тропе в разгар сезона. Ни один журналист не остался дома. В этот день молодожены вместе с гостями прокладывали себе дорогу через улицы, отбиваясь от фотографов и туристов, от церкви до мэрии. Со стороны это было похоже на попытку пробраться к бару через толпу в шумном клубе. Я потихоньку свалил оттуда, оставив Бобби Киза, который в то время был близким другом Мика, на свадьбе он выступал в роли помощника свидетеля, или что-то в этом роде. Свидетелем был Роже Вадим.
. . . . . . . . . .
Только позже я узнал Бьянку получше. Мик никогда не хотел, чтобы я разговаривал с его женщинами. Все они рано или поздно приходили поплакать у меня на плече, когда узнавали, что он в очередной раз изменил им. А что я мог сделать? Ну, это долгая дорога в аэропорт, милая, дай мне подумать об этом. На этом плече плакали Джерри Холл, Бьянка, Марианна, Крисси Шримптон… Как много моих рубашек были испорчены из-за этих слез. И они спрашивали меня, что им делать! Какого чёрта мне знать, что делать? Я ведь не трахаюсь с ним! Однажды ко мне пришла Джерри Холл с запиской от какой-то другой девчонки, написанной наоборот, справа налево – реально хороший код, Мик! – “Я стану твоей возлюбленной навсегда”. Чтобы прочесть эту записку, нужно было всего лишь поднести ее к зеркалу. "Ах, какой мерзавец этот парень". Я выступал в самой неблагодарной роли утешителя, “Дядя Кит”. Мало кто знает меня с этой стороны.
Сначала я думал, что Бьянка обычная “пустышка”. Первое время она держала себя довольно высокомерно, и за это ее невзлюбили все в нашем окружении. Но когда я лучше узнал ее, я увидел, что она яркая, и что по-настоящему впечатлило меня позже, очень сильная женщина. Она стала рупором "Международной амнистии" и послом по специальным поручениям в организации по правам человека, которую она создала сама, а это немалое достижение. Очень красивая, и всё такое, но в то же время с очень сильным характером. Не удивительно, что Мик не мог это перенести. Единственным ее недостатком было то, что она никогда не понимала шуток. Я до сих пор пытаюсь что-нибудь придумать, чтобы рассмешить ее. Если бы у нее было чувство юмора, я бы женился на ней! Отношения Мика и Бьянки начались, когда мы уехали из Англии. Тогда, уже на месте, между ним и группой наметилась линия разлома. Бьянка привезла с собой весь груз своего багажа и свое общество, которое пришлось принять Мику, и которое было совсем не интересно всем нам. Но даже тогда я ничего не имел против нее лично, мне просто не нравилось, как она и ее окружение влияли на Мика. Между ним и группой возникла дистанция, Мик всегда искал возможность отделиться от остальных. Он исчезал на две недели в отпуск, часто ездил в Париж. Бьянка была беременна, и их дочь, Джейд, родилась осенью, когда Бьянка была в Париже. Бьянка не любила жизнь в Nellcote, и я не виню ее. Поэтому Мик разрывался на части.



В те ранние дни в Nellcote мы совершали наши прогулки вниз к гавани, или в кафе “Albert” в Вилльфранш, где Анита пила свой пастис. Мы явно выделялись из толпы в тех краях, но мы были уже закаленными в этом плане, нам было всё равно, что о нас думают люди. Опасность приходит, когда ее меньше всего ждешь. Испанец Тони, который приехал туда раньше, пару раз спасал мне жизнь – буквально или нет – и в городке Балье, на одной из загородных поездок недалеко от Nellcote, он спас мою шкуру. У меня был Ягуар, на котором я поехал в гавань Балье, взяв с собой Марлона и Тони в качестве пассажиров, и припарковал его в неположенном месте – как нам сказали появившиеся тут как тут двое служащих гавани. Один из них подошел к нам и сказал: “Ici”, сделав нам знак, чтобы мы прошли в офис. Мы с Тони потащились туда, оставив Марлона в машине, мы думали, это займет всего пару минут, и мы сможем видеть его. Тони раньше меня почуял что-то неладное. Двое французских рыбаков, уже немолодых. Один из них стоял спиной к нам. Он запирал за нами дверь, и Тони посмотрел на меня. Он только успел сказать: “Прикрой меня сзади”. Его движения были молниеносны, он сунул мне в руки стул, вскочил на стол с другим стулом в руках и бросился на них. Обломки полетели во все стороны, на головы этих парней. У них в это время был обед, и некоторые еще сидели за столом. Я просто наступил на шею одному из них, а Тони в это время сделал то же самое с другим. Затем Тони повернулся к моему, напуганному до смерти, и еще надавал ему по башке. “Бежим отсюда”. Одним пинком выбили дверь. Всё произошло в считанные секунды. Они валялись на полу и стонали, повсюду были лужи крови и сломанная мебель. Эти здоровенные моряки меньше всего ожидали, что мы первыми нападем на них, и поэтому потеряли всякую осторожность. Они намеривались поиздеваться над нами, поиметь нас. Им видимо хотелось просто поразвлечься, и они решили надавать пи***лей “этим длинноволосым”. Марлон всё это время сидел в Ягуаре. “Где ты был, папа?” - “Не волнуйся, всё нормально”. “Поехали”. В тот день Тони проявил себя с наилучшей стороны, как он двигался – это был просто балет! Сам Дуглас Фербенкс мог бы позавидовать ему. Я усвоил кое-какой урок из книги Тони в тот день – если чувствуешь, что тебе грозит беда, не жди, когда она случится, действуй первым.
Через три дня копы заявились в мой дом. У них был ордер только на меня, потому что Тони никто не знал, и он уже успел уехать в Англию. Следствие было долгим и запутанным, но на третьем или четвертом круге они выяснили, что эти парни не имеют оснований для обвинения. Когда выяснился тот факт, что они запугивали нас, что у меня был ребенок в машине и что у них не было никаких причин сразу тащить нас в офис, обвинение чудесным образом развеялось. Конечно, мне пришлось немного потратиться на адвоката, но в конце концов эти парни предпочли не доводить дело до суда и не рассказывать, как в их собственном офисе их уделали двое сумасшедших англичан.

Я не был абсолютно чистым, когда приехал в Nellcote. Но не быть чистым – это одно, а принимать наркотики – это другое, между тем и другим есть большая разница. Вы и не думаете их принимать, пока в ваши руки не попадает эта дрянь. Вся ваша энергия уходит на это. Я привез с собой небольшую поддерживающую дозу, но ведь я недавно прошел очистку.
Как-то раз в мае, вскоре после нашего приезда мы поехали на картинг-трек в Канны, и там мой автомобиль перевернулся прямо на меня, и протащил меня по асфальту пятьдесят ярдов на спине, содрав с меня кожу, как кожуру, почти до кости. Я тогда как раз должен был записываться. Это было то, что мне нужно. Доктор, который пришел ко мне, сказал: “Это будет очень болезненно, мсье. Необходимо следить, чтобы рана была чистой. Я каждый день буду присылать к вам медсестру, делать перевязки и проверять рану”. На следующее утро вместо медсестры пришел медбрат, который раньше служил фронтовым медиком во Французской армии. Он бывал в Индокитае и в Алжире, и ему довелось повидать немало крови за время своей службы. Он работал в жестком стиле, не допускающем возражений. Маленький сухой паренек, твердый как гвоздь. Каждый день он делал мне уколы морфия, а я очень сильно нуждался в морфии. Каждый раз, вколов мне дозу, он метал шприц, как дротик, в картину, висящую на стене, всегда в одно и то же место, прямо в глаз. Конечно, тогда лечение прекратилось. Но тогда я сел на морфий из-за этой раны, как раз после того, как очистился от допинга. Поэтому, самое первое, в чем я нуждался, так это в какой-нибудь дряни. Толстый Жак, наш повар, теперь выступал в двойной роли, он стал ещё и дилером героина. Он возил товар из Марселя. У него была куча помощников, эта команда ковбоев, которые работали на нас за постоянную плату, мы решили, что это безопаснее, чем привлекать кого-то со стороны; они хорошо исполняли "поручения". Жак появился у нас потому, что я спросил: “Кто знает, как достать здесь какую-нибудь наркоту?” Он был молодым, он был толстым и потным. Однажды он поехал в Марсель на поезде и привез оттуда этот чудесный мешочек с белым порошком, а также огромный запас лактозы, размером почти с цементный мешок. И он объяснял мне, на своем плохом английском, и на французском, с которым у меня было еще хуже – он был вынужден написать это – что нужно смешивать 97% лактозы и 3% героина. Это был чистый героин. Обычно, когда вы покупали героин, он уже был смешан с чем-нибудь, это нормально. Но смешивать нужно очень точно. Даже в такой пропорции эта смесь была невероятно сильной. Поэтому я шел в ванную комнату с весами, взвешивал девяносто семь к трем, в этом я был очень скрупулезным. Действовать нужно было очень осторожно, эту смесь употребляла моя старушка, да еще пара других людей. Девяносто шесть к четырем, и ты мог погубить их. Стоит нарушить пропорцию - и конец. Как говорится, гуд-бай. Покупать это в таких больших количествах было очевидно выгодно, цена не была очень уж феноменальной. Товар доставлялся прямиком из Марселя в Вилльфранш, по железной дороге. Это не требовало транспортных расходов, только билет на поезд для Жака. Чем чаще приходится ездить, тем больше вероятность проколов. Но также нужно было стараться не переусердствовать, потому что чем крупнее заказ, тем больше заинтересованных в этом людей. Просто нужно было запастись на пару месяцев, чтобы потом никуда не бегать в поисках дозы. Впрочем, казалось, что этот мешок никогда не кончится. "Ну, как только мы закончим этот мешок, мы будем в порядке…” Скажем так: мы сидели на нем с июня по ноябрь, и у нас еще оставалось. Я доверял инструкциям, которые я получил вместе с ним. И должно быть, они были правильные, потому что каждый раз, когда я пробовал, это было прекрасно, и никто не жаловался. Я повесил эту формулу у себя на стене, чтобы не забыть. Девяносто семь к трем. (Конечно, у меня была мысль написать песню с таким названием, но потом я подумал, что нет смысла заниматься саморекламой). Полдня уходило на то, чтобы сделать всё правильно. У меня были старые медные весы, большие и очень хорошие, а также большая мерная ложка для лактозы. Девяносто семь граммов. Откладываем ее в сторону, затем берем маленькую ложечку, зачерпываем из мешочка с героином три грамма. Потом кладем всё вместе в одну ёмкость и перемешиваем. Чтобы лучше перемещалось, нужно было потрясти ее. Я помню, что я часто делал это. Я никогда не смешивал помногу за один раз, только чтобы хватило на пару дней, или немного больше.

Мы ездили смотреть студию в Каннах, и в других местах, и подсчитывали, сколько денег собираются за это высосать из нас французы. В Нелькоте был огромный подвал, и у нас была своя мобильная студия. “Mighty Mobile”, как мы ее называли, представляла собой грузовик, с аппаратурой для записи на восемь дорожек, которую нам помог собрать Стю. Мы задумали приобрести ее еще до того, как собрались переезжать во Францию. Это была единственная в своем роде независимая мобильная студия звукозаписи… В один прекрасный день, в июне, мы вкатили ее в мои ворота, припарковали рядом с входной дверью и подключили. С тех пор я никогда не делал по-другому. Когда у вас есть оборудование и правильные парни, то вам больше ничего не нужно, чтобы студия работала. Только Мик до сих пор думает, что записываться нужно в “настоящей” студии, чтобы получить настоящую запись. Он убедился в том, что был совершенно не прав, когда мы записывали наш последний альбом – на момент написания этой книги – “A Bigger Bang”, в особенности потому, что мы сделали его весь в его маленьком замке во Франции. Мы записали рабочий материал, и он сказал: а теперь мы пойдем с этим в настоящую студию. Дон Воз и я посмотрели друг на друга, а Чарли посмотрел на меня… Чёрт, что за дерьмо! У нас уже всё есть, прямо здесь. Зачем нам тратить на это деньги? Тебе что, хочется говорить, что это смонтировано на такой-то студии, со стеклянными стенами и диспетчерской? Мы никуда не пойдем, приятель. Под конец он смягчился.

Подвал в Нелькоте был достаточно большой, но он был разделен на отдельные бункеры. Не было хорошей вентиляции – так появился "Ventilator Blues"… Это был огромный дом. Иногда Чарли находился в комнате, а мне приходилось пройти четверть мили, чтобы найти его. Но, учитывая, что в основном это происходило в подземелье, работать там было очень весело. В первую неделю мы не знали, где сядет Чарли, потому что каждую ночь он пробовал разные кабины. Поэтому мы вынуждены были проверять каждую кабину. Вы не хотели добавлять электронное эхо, если оно не было нужно; вы хотели получить естественное эхо, и вы находили такое место, где оно звучит по-настоящему таинственно…
Мы записывались, начиная с вечера, до пяти или шести утра. Когда рассветало, я брал свою лодку. Несколько шагов через грот, вниз к причалу. Давайте возьмем Мандракс, и поплывем в Италию на завтрак. Мы просто запрыгивали в него, я, Бобби Киз, Мик, все, кто был “за”. Мы ездили в Ментон, итальянский город внутри Франции. Без паспортов, сразу за Монте-Карло. Как только всходило солнце, там отовсюду звучала музыка. Брали с собой кассетный плейер и включали то, что мы сегодня записали, проигрывали второй микс. Мы просто пришвартовывались к пристани, и получали прекрасный итальянский завтрак. Нам нравилось, как итальянцы готовят яйца и хлеб. Вы могли пересечь границу, и никто не знал об этом, и никому не было до этого дела, это давало нам ещё большее чувство свободы. Мы играли наш микс для итальянцев, чтобы посмотреть, как они это оценят. На обед мы плыли в Монте-Карло…



Всё побережье Средиземного моря, с его древними связями, представляло из себя подобие “главной улицы”, без границ. Это как столица страны, которая охватывает побережье Испании, и побережье Северной Африки, и всё Средиземноморское побережье. В основном это страны, которые протянулись на несколько миль вдоль моря. Все, кто живут на берегу - рыбаки, моряки, контрабандисты – представляют собой независимое сообщество, среди них есть греки, турки, египтяне, тунисцы, ливийцы, марокканцы, алжирцы и евреи. Эти старые связи не разделялись границами стран. Мы меняли курс и плыли в Антибы. Обычно мы выходили в Сен-Тропе, и все суки там были наши. Эта лодка могла развивать большую скорость. У нее был мощный двигатель. Когда Средиземное море спокойно, по нему можно плыть очень быстро. Летом 71-го каждый день в тех краях был просто чудесным. И вы не нуждались ни в какой навигации, нужно было просто плыть вдоль побережья. У меня никогда не было карты. Анита всегда отказывалась садиться на борт моего судна, она объясняла это тем, что я, видите ли, недостаточно знаком с подводными камнями. Она будет просто стоять на берегу и ждать сигнала бедствия, когда у нас кончится бензин. А у меня были такие соображения на этот счет: если они смогли пригнать авианосец в эту чёртову бухту, то я тоже найду возможность проплыть через нее. Единственное, что требовало повышенной бдительности, это когда я причаливал к берегу. Земля всегда опасна для лодки. Единственный раз мне пришлось проявить искусство управления судном, когда я пришвартовывался. В остальных случаях это было смешно.

Гавань Вилльфранш служила базой для американского флота, и в один прекрасный день посреди бухты появился огромный авианосец. Он плавал по Средиземноморскому побережью с развевающимся флагом в течение всего лета. И как только мы отплыли от нашей пристани, на нас повеяло запахом марихуаны, который доносился из иллюминаторов корабля. Со мной был Бобби Киз, и после завтрака мы подплыли к авианосцу и стали кружить вокруг него. Там было много моряков, очень радостных, оттого, что они не во Вьетнаме. Мы сидели в моём маленьком Мандраксе и принюхивались. "О, привет, ребята. Я чувствую запах ..." И они бросили нам мешок травы. А в обмен мы рассказали им, какие бордели в городе самые лучшие. “Cocoa Bar”, “Brass Ring” были весьма хороши. Когда в город приплывали моряки, Вилльфранш преображался, все его темные улицы вдруг освещались яркими огнями, и он становился похож на Лас-Вегас. Многие заведения назывались на американский лад – “Кафе Дакота”, “Невада Бар” или “Техасский склон”. Все шлюхи из Ниццы, из Монте-Карло, из Канн съезжались туда на это время. Экипаж авианосца состоял из двух тысяч мужчин, сексуально возбужденных и готовых к службе. Этого было достаточно, чтобы привлечь туда всё южное побережье. Когда они уезжали из города, Вилльфранш вымирал.



Удивительно, что музыка, которую мы записали тогда в подвале, всё ещё продолжает жить, учитывая, что этот альбом не имел высокого рейтинга, когда он был выпущен впервые. Вещи, не вошедшие тогда в Exile on Main St., были выпущены в рамках переиздания в 2010 году. Музыка была написана в 1971-м, почти сорок лет назад, на тот момент, когда я пишу. "Rocks Off," "Happy," "Ventilator Blues," "Tumbling Dice," "All Down the Line" - это пяти струнная открытая настройка на максимум. Я реально начал внедрять свой фирменный стиль; я написал весь этот материал за несколько дней. Вдруг, на пяти струнах, песни как будто сами стали стекать с моих пальцев. Мой первый реальный опыт работы на пяти струнах был "Honky Tonk Women" двумя годами раньше. Ну, в то время это было интересно. Потом был "Brown Sugar", который мы написали за месяц до того, как уехали из Англии… Мы привезли в Неллькот много материала, который вынашивали некоторое время. Я бы поручил кому-нибудь придумывать названия или идеи. “Это называется 'All Down the Line', Мик. Я слышу, это приходит, all down the line… Иди”. Каждый день я приходил с парой новых песен. Одну из них мы брали в работу, а другую нет. Мик продолжал писать в таком же феноменальном темпе – очень подходящие для рок-н-ролла стихи, с легко запоминающимися фразами и повторениями. "All Down the Line" происходит непосредственно от "Brown Sugar", которую написал Мик. Почти все, что я должен был сделать, это придумать рифы и идеи, чтобы дать Мику направление для работы. Написать песню он вполне мог сам. Они должны были хорошо звучать в записи, и в то же время легко исполняться на сцене. Я был мясником, я резал мясо. Иногда ему это не нравилось. Ему не нравилась "Rip This Joint" – она была слишком быстрой. "Rip This Joint" по количеству ударов в минуту, это что-то вроде мирового рекорда. Возможно, только Литтл Ричард мог сыграть что-то быстрее. Некоторые названия песен, которые мы тогда написали, и которые не вошли в альбом, были эксцентричны: "Head in the Toilet Blues," "Leather Jackets," "Windmill," "I Was Just a Country Boy," "Dancing in the Light". Это, должно быть, придумал Мик. "Bent Green Needles," "Labour Pains," "Pommes de Terre" – ну, мы жили во Франции в то время. Мы написали "Torn and Frayed", котрую не часто исполняли, но она очень интересна и актуальна:

У Джо сильный кашель,
Да, и кодеин, чтобы лечить его.
Врач прописывает, аптека отпускает.
Кто поможет ему завязать?


Не считая "Sister Morphine", и некоторых редких ссылок на кокаин, мы никогда не писали песен о наркотиках. Это возникает в песнях по мере того, как это появляется в нашей жизни, то здесь, то там. Многие думали, что наши песни написаны о реальных людях и событиях. Предполагали, что "Flash" – это о героине, как будто бы это подразумевалось под словом "Jack". Но "Jumpin' Jack Flash" не имеет никакого отношения к героину. Несмотря на это мифы углубляются. Что бы ты ни написал, всегда кто-нибудь будет интерпретировать это по-своему, увидит скрытый смысл в песнях. Вот почему существует теория заговоров. Причина живучести этой теории состоит в том, что вы никогда не узнаете правду, отсутствие доказательств делает ее вечно актуальной. Никто никогда не собирался выяснять, обновлял я свою кровь или нет. Эту историю уже невозможно доказать, и если этого никогда не было, то я отказываюсь от этого. Но затем, читайте далее. Много лет я не касался этой горячей темы. В "Tumbling Dice" речь идет об игорном доме, в который превратился Неллькот – там были в ходу карточные игры и рулетка. Монте-Карло был за углом. Бобби Киз с парнями заходил туда раз или два. Мы играли в кости. Я признаю, что Мик написал "Tumbling Dice", но она является трансформацией более ранней версии – песни под названием "Good Time Women". Бывает, что у вас уже готова вся музыка, и есть классный рифф, не хватает только сюжета для песни. Но вдруг один парень, сидящий в комнате сказал: “мы бросали кости прошлой ночью…”, и этого было достаточно, чтобы родилась песня. “Катаешь меня”. Песня, это странная вещь. Немного мелодии, как в этой. Если песня удалась, значит удалась. Честно говоря, большинство песен, которые я написал, появились оттого, что я обнаруживал огромный пробел, ждущий своего заполнения; эта песня должна была быть написана еще сотни лет назад. Почему никто до сих пор не занял это маленькое пространство? Половина времени у меня уходит на то, что я ищу темы, которые до меня еще никто не затрагивал. И я говорю себе: чёрт возьми, я не понимаю, как это место могло остаться пустым? Это же так очевидно. Оно ведь смотрит прямо на тебя! Я заполняю пустые места.

Я понимаю теперь, что Exile был сделан в хаотических условиях, с применением инновационных способов записи, но тогда казалось, что это наименьшая проблема. Самая большая проблема, которая довлела над нами, была: будет ли у нас песня, и получится ли у нас нужный звук? Всё остальное было второстепенным. Вы можете услышать конец вырезанной записи, где я говорю: “Ну что ж, закончим. Это такая давняя история.” Но ты удивляешься, когда тебя ставят прямо под удар, и ты должен сделать что-нибудь, и все смотрят на тебя и ждут, о’кей, а что же дальше? Ты сам поставил себя на линию огня – дайте мне повязку на глаза и последнюю сигарету, и вперёд. И ты удивляешься, как много исходит из тебя, прежде, чем ты умрешь. Особенно когда ты обманываешь остальных участников группы, которые думают, что ты точно знаешь, что нужно делать, а ты в это время чувствуешь себя слепым, как летучая мышь, и у тебя нет никаких идей. Но тебе нужно просто довериться самому себе. Тогда что-нибудь придет. Ты придумываешь одну строчку, берешь гитару и играешь ее, затем другие строчки приходят. Предполагается, что здесь-то и лежит твой талант. Он не в том, чтобы тщательно разбираться, как построить Spitfire [Spitfire – истребитель времен второй мировой войны (прим. перев.)]. Я сваливался, как всегда, около десяти часов утра, вставал в четыре часа дня, соблюдая обычный распорядок. В любом случае, никто не собирался раньше, чем зайдет солнце. Поэтому у меня была пара часов, чтобы обдумать или прослушать то, что мы записали прошлой ночью, и я мог начать работать с того места, на котором мы вчера остановились. Или, если мы вчера закончили песню, то это означало, что парни придут немного позже. И ты иногда начинал паниковать, потому что понимал, что тебе нечего им предложить. Всегда было такое чувство, что эти парни ждут материала, как будто он приходит от богов, хотя в реальности это исходило от Мика или от меня. Когда вы смотрите документальный фильм об Exile, он дает представление о том, как у нас спонтанно возникали остановки в работе и как мы сидели в бункере по несколько часов, пока у нас что-нибудь не получится, пока мы не настроимся на это, и пока мы не начнем доверять тому, что исходит “с небес”. Так это изображено в фильме, и что-то могло происходить именно так, но спросите у Мика. Он и я смотрели друг на друга: что мы дадим им сегодня? Какие боеприпасы есть у нас на сегодняшний день, детка? Потому что мы знали, что наша работа будет продолжаться, пока у нас есть песни, пока есть что играть. Мы могли время от времени делать остановки, и решали поработать над вчерашним материалом, сделать наложения. Но, как правило, мы оба, Мик и я, считали своим долгом сочинить новую песню, новый рифф, придумать новую идею, или ещё лучше, две. Мы были плодовиты. Мы тогда считали невозможным, если мы не будем сочинять что-нибудь новое каждый день или каждые два дня…
Мы понимали, что с хорошей группой нам достаточно одной искры идеи, и раньше, чем наступит вечер, из этого могла получиться прекрасная вещь. Песня "Casino Boogie" возникла у нас оттого, что мы с Миком совсем заработались, и у нас иссякли идеи. Мик смотрит на меня, и мне приходит на ум старый метод Билла Берроуза – метод вырезок. Давай вырезать заголовки из газет, и вырывать страницы из книг, а потом побросаем их на пол, и посмотрим, что из этого получится. Эй, мы, очевидно, сейчас не в настроении писать песню обычным способом, так что давай попробуем чужой метод. Так получилась "Casino Boogie". С тех пор мы больше не использовали этот метод, и я удивляюсь этому, честно говоря. Но тогда это было отчаяние. Одна фраза отскакивает от другой, и вдруг это приобретает смысл, хотя эти фразы совершенно не связаны между собой, но они вызывают какие-то чувства. Это прекрасный способ, если вам нужно написать какой-нибудь текст для рок- или поп-песни.

Гротескная музыка,
печальная, как миллион долларов.
Никакой тактики,
совершенно нет времени.

Левым ботинком шаркаю,
правым ботинком ступаю неслышно,
Проваливаюсь в песок.
Исчезающая свобода,
батареи греют.
Следи за той чёрной шляпой.
Палец дрожит,
совершенно нет времени.
. . . . . . . . . .
 
ИннаДата: Воскресенье, 15.01.2012, 19:31 | Сообщение # 35
Группа: Администратор
Сообщений: 14880

Статус: Offline



Перевод: December Child http://rustones.flybb.ru/topic691-25.html




Один чудесный пример, когда песня слетела ко мне на крыльях “с небес” - "Happy". Мы начали работать над ней после обеда, и через четыре часа она уже была готова. В полдень ее еще не существовало в природе, а в четыре часа она уже была у нас на кассете. Это не была запись, сделанная Rolling Stones. Официально она считается песней Rolling Stones, но на самом деле ее сыграли: Джимми Миллер на барабанах, Бобби Киз на баритон-саксофоне, а затем я наложил бас и гитару. Мы просто сидели и ждали, когда все соберутся на вечернюю репетицию, и мы подумали, раз уж мы всё равно сидим здесь, давайте попробуем что-нибудь сочинить, и посмотрим, что у нас получится. Я написал ее в тот же день. Мы сыграли ее, и подумали, что, возможно, мы запишем ее позже с другими парнями. Я решил попробовать сыграть ее на слайд-гитаре, на пяти струнах, и вдруг песня получилась, просто такая, как есть. Когда все собрались, она была уже готова. Как только к тебе приходит что-то, ты просто выпускаешь это в свободный полет.

Да, после захода солнца у меня никогда не остаётся ни доллара,
Деньги вечно прожигают мне карманы.
Никогда я не радовал училку,
Никогда не упускал второго шанса, о нет.
Мне нужна любовь, чтоб всегда быть счастливым…


Это просто приходит само, слетая с языка. Когда ты записываешь эту хрень, ты ставишь микрофон прямо перед собой, и высказываешь всё, что приходит в голову. Я написал стихи "Happy", но не знаю, откуда они пришли.

Никогда не выходил из самолётов,
Когда я мог улететь обратно домой.


Это была просто аллитерация, попытка придумать историю. Здесь просматривается некая сюжетная линия, хотя во многих моих песнях с трудом можно найти сюжет. Но вот ты сидишь без денег, и наступил вечер. И ты хочешь куда-нибудь пойти, но куда пойдешь с пустыми карманами? Мне нужна любовь, чтоб всегда быть счастливым, потому настоящая любовь дается нам даром! Нам не приходится платить за нее. Мне нужна любовь, чтобы быть счастливым, потому что я растратил на хрен все деньги, и у меня ничего не осталось, а сейчас ночь, и мне хочется хорошо провести время, но я не могу получить того, что хочу. Поэтому, детка, мне нужна любовь, чтобы быть счастливым. Детка, неужели ты не осчастливишь меня?...
Я был бы счастлив, если бы и другие песни приходили ко мне так же легко, как "Happy". Великие песни пишутся сами. Ты просто руководствуешься своим чутьем или слухом. Особого мастерства здесь не нужно. Игнорируй интеллект, игнорируй всё; просто следуй за этим туда, куда оно тебя ведет. Ты не говоришь ничего от себя, но вдруг приходит озарение: “О, я знаю, как это делается”, и ты не можешь в это поверить, ты считаешь, что ничто не может прийти просто так, ниоткуда. Ты думаешь, откуда я мог стащить это? Нет, нет, это оригинал – ну, это оригинал в той степени, в какой я получил его. И ты понимаешь, что песни пишутся сами. Ты просто проводник. Нельзя сказать, что я не работал над этим. Над некоторыми из них нам пришлось потрудиться. Некоторые писались по три, по пять лет, и так и остались до сих пор незаконченными. Ты можешь написать песню, но это еще только половина дела. Вопрос в том, каким будет звук, какой здесь нужен темп, какой ключ, и сможем ли мы все сыграть это? "Tumbling Dice" получилась у нас за несколько дней. Когда вы слушаете музыку, вы можете сказать, какую часть в ней составляет расчет, а какую свободный полет. Вы не можете быть в свободном полете всё время. И вы реально понимаете, как много приходится расчитывать, и как немного вы можете вложить в нее. Вряд ли получится наоборот. Ведь я должен укротить этого зверя, так или иначе. Но как его приручить? Может лаской, а может кнутом? Я покажу тебе, я задам тебе скорость, вдвое быстрее, чем я написал! Вот такие отношения у тебя с твоими песнями. Так ты разговариваешь с этими ублюдками. Я не отпущу тебя, пока я тебя не закончу, о’кей? И всё в таком духе. Или иногда ты просишь у них прощения: извините меня за это. Они такие смешные, они как дети. Но песня должна идти от сердца. Я никогда над ними не задумываюсь. Я просто достаю гитару, или сажусь к роялю, и разрешаю им приходить ко мне. Что-нибудь обязательно придет. А если нет, то мне приходится играть чьи-то чужие песни. И я никогда не сажусь играть с мыслью: “Сейчас я напишу песню”. Когда я в первый раз понял, что я могу это делать, я сомневался, получится ли у меня это ещё раз. Потом я обнаружил, что они сами катятся у меня с пальцев, как жемчужины. У меня никогда не было трудностей с написанием песен. Это всегда было для меня удовольствием. Это чудесный дар, и я не знаю, откуда он у меня. Я всегда удивлялся этому.


Грэм Парсонс


Как-то раз в июле к нам в Неллькот приехал Грэм Парсонс со своей невестой Гретхен. Он уже работал над песнями для своего первого сольного альбома. Мы много общались с ним в течение двух лет, и еще тогда у меня было ощущение, что этот человек скоро запишет что-то стоящее. И это факт, он изменил лицо кантри-музыки, он достаточно долго над этим работал. Где бы мы ни оказывались с ним вдвоем, мы всегда играли. Мы играли всё время, и сочиняли что-нибудь. Трудно даже описать, как Грэм любил музыку. Это было всё, чем он жил. И не только своей музыкой, но музыкой в целом. Он как и я, просыпался с утра с Джорджем Джонсом, а в следующий раз просыпался уже с Моцартом. Я многим обязан Грэму, от него я перенял этот стиль написания мелодий и стихов, характерный для Bakersfield, который отличался от сладкозвучного стиля Нэшвилла, традиция которого шла от иммигрантов, работающих на фермах и на нефтяных скважинах, по крайней мере его истоки были в 50-х, 60-х годах. Через это кантри-музыка пришла в Stones. Вы можете слышать это в "Dead Flowers," "Torn and Frayed," "Sweet Virginia" и "Wild Horses". Прежде, чем мы сами записали эти песни, мы дали их Грэму, для записи на студии Flying Burrito Brothers.
У нас с Грэмом были большие планы, или по крайней мере, большие надежды. Когда тебе с кем-то так хорошо работается, ты думаешь: парень, впереди у нас годы, нам некуда торопиться, это не горит. Мы могли сделать вместе по-настоящему хорошие вещи. И вы надеетесь, что это будет развиваться. Как только мы переживем следующую “холодную индейку”, мы придумаем что-нибудь реально клёвое! Мы считали, что всё мировое время принадлежит нам.


Кейт Ричардс и Грэм Парсонс


Мик невзлюбил Грэма Парсона. Окружающие нас люди заметили это гораздо раньше, чем я. Они рассказывали, как Мик всячески старался сделать так, чтобы Грэм чувствовал себя некомфортно в нашем доме, флиртовал с Грэтхен, чтобы оказать на него давление, ясно давая ему понять, что он здесь нежеланный гость. Стенли Бут вспоминает, что Мик ходил вокруг Грэма, как “тарантул”. Когда я играл и писал песни с кем-нибудь другим, Мику это казалось предательством, хотя он никогда не говорил это напрямую. И это никогда не приходило мне в голову в то время. Я просто расширяю свой круг общения. Я всё время с кем-то тусуюсь, встречаюсь с людьми. Но я ведь не мешал Мику сидеть с Грэмом, играть и петь с нами. Это всё, что мы хотели делать вместе с Грэмом. Это были только песни, одна следовала за другой. Грэм и Грэтхен узжали от нас с каким-то нехорошим чувством, хотя надо сказать, что Грэм был тогда не в лучшей физической форме. Я точно не помню всех обстоятельств его отъезда. Я отстранялся от всяческих драматических событий, которые происходили в нашем переполненном доме.



Вспоминая то время, я теперь не сомневаюсь, что Мик очень ревновал меня к другим парням, с которыми я дружил. И без сомнения, из-за этого у нас с ним было больше трудностей, чем из-за женщин, или из-за чего-либо еще. Мик очень холодно принимал любого моего нового друга, и по меньшей мере, относился к нему с подозрением. Все парни, с которыми я дружил, рано или поздно говорили мне: “Мне кажется, Мик не очень-то любит меня”. Мы с Миком были очень близкими друзьями, мы вместе прошли через многое. Но у него было какое-то странное чувство собственничества по отношению ко мне. Я это лишь смутно ощущал, но окружающие указывали мне на это. Мик не хотел, чтобы у меня были какие-то друзья кроме него. Может быть, он считал, что таким образом он защищает меня: "Что этот засранец хочет от Кейта?" Но честно говоря, я не знаю, в чем причина. Если, как ему казалось, я сближался с какими-то людьми, он старался опередить их, как если бы они были подругами, а не просто друзьями. Может, в случае с Грэмом, Мик переживал из-за того, что почувствовал себя лишним? В то время это не пришло бы мне в голову. Мы все встречаемся с разными людьми, приобретая жизненный опыт. Я не знаю, наверное Мик тоже согласится с этим. Но Мик решил, что я принадлежу ему. Но в то время я совсем этого не чувствовал, и даже не задумывался об этом. Потому что я нежно люблю этого человека; я до сих пор его вторая половина. Но он ведет себя так, что дружить с ним очень трудно. Большинство парней, которых я знаю, засранцы. Среди моих друзей есть великие засранцы, но не это главное. Дружба не зависит от этого. Можете ли вы вместе проводить время, быть откровенными друг с другом, говорить обо всем, ничего не скрывая? Дружба уменьшает дистанцию между людьми. Дружба для меня, это одна из самых важных вещей в мире. Мик никому не хочет доверять. Я буду доверять вам до тех пор, пока не получу доказательств, что вы не заслуживаете доверия. Может быть, в этом главное различие между нами. На самом деле, я не могу думать по-другому. Я думаю, просто это и есть то, что называется “быть Миком Джаггером”, и он сам ничего не может с этим поделать. Он не может перестать всё время быть Миком Джаггером.

 
ИннаДата: Вторник, 16.04.2013, 11:11 | Сообщение # 36
Группа: Администратор
Сообщений: 14880

Статус: Offline



Перевод: December Child http://rustones.flybb.ru/topic691-25.html




Как создавалась эта музыка – по две песни в день, написанных на героине, откуда у нас было столько энергии? Я никому это не рекомендую, но при всех своих недостатках, героин может принести пользу. Наркотик уравновешивает сознание. Как только вы садитесь на героин, вас уже не волнуют ваши жизненные трудности, вы чувствуете, что можете с ними справиться. Нашей задачей было сосредоточить все силы Rolling Stones в этом доме в Южной Франции. У нас была готова запись для монтажа, и мы знали, что если мы провалимся, то придется вернуться в Англию. Этот дом был похож на лагерь бедуинов, в котором всегда находилось от двадцати до тридцати человек, и они нисколько не беспокоили меня, потому что у меня дар ни о чем не беспокоиться, или потому что я был всё время сосредоточен на музыке. Это беспокоило Аниту. Она уже готова была лезть на стенку. Она была одна из немногих среди нас, кто говорил по-французски и по-немецки, и могла объясняться с нашей австрийской экономкой. Она превратилась в вышибалу, ей приходилось вышвыривать людей, которые спали под кроватями, и чьё пребывание у нас слишком затянулось. Обстановка была напряженной, и здесь, несомненно, примешалась паранойя – по ночам, притаившись у ее закрытой двери, я слышал, как она произносит заклинания – конечно, это было влияние наркотиков. Множество народу паслось у нас, однажды нас посетили какие-то святые люди в оранжевых одеждах, сели за стол, набросились на еду, и за две секунды сожрали всё.
Толстый Жак жил за углом в летней кухне, которая стояла отдельно от главного здания. Однажды, когда мы все сидели в большой столовой, мы услышали страшный взрыв и грохот. Вдруг в дверях появляется Жак, с копотью на лице и подпаленными волосами, это было похоже на картинку из комикса. Он взорвал кухню. Открыл газ, а поджег его не сразу. Он объявил, что ужина не будет. По его словам, взрыв буквально пробил крышу. Если б не героин, у меня самого снесло бы крышу от всего этого. Это была моя стена, которая отгораживала меня от повседневной суеты. Вместо того, чтобы вовлекаться во всё это, я предпочитал закрыться от всех, и сосредоточиться на своем любимом деле. Ты мог ходить туда и сюда, и при этом быть совершенно изолированным от всех. Без этого, в некоторых случаях, ты не вошел бы в ту комнату, чтобы что-нибудь сделать. С этим ты мог беспрепятственно зайти куда угодно, вернуться, взять гитару, и закончить то, что ты делал. Всё становилось возможным. Слишком многое происходило тогда. Ты живешь в своем мире, и в то же время ты живешь в мире, где другие люди зависят от смены дня и ночи. Утром они встают, вечером ложатся спать… Если ты нарушаешь этот цикл, ты можешь не спать по четыре, по пять дней, и ты перестаешь понимать людей, которые только что встали, а потом опять заваливаются спать. Ты работаешь, пишешь песни, переписываешь это с кассеты на кассету, а эти люди только и делают, что ходят и спят, и всё! Они даже что-то едят! А ты всё это время сидишь за столом с гитарой, с этой ручкой и с бумажкой. “Где тебя черти носят?” Это дошло до того, что я начал задумываться, чем я могу помочь этим бедным людям, которые вынуждены спать каждый день? Для меня не существует такой вещи, как время, когда я работаю над записью. Время как будто останавливается. Я только тогда понимаю, что время идет, когда люди, которые со мной рядом, уже начинают падать от усталости. Иначе я мог бы еще работать и работать. Девять дней, это был мой рекорд. Очевидно, в конечном итоге, я дошел до предела. Эйнштейн был во многом прав: восприятие времени – вещь относительная. Дело было не только в качестве препаратов, которое я всегда считал причиной того, что я выжил тогда. Я был очень дотошным, когда речь шла о том, сколько их принимать. Я никогда не принимал больше, чем мне нужно. Именно так большинство людей подрываются на наркотиках. Ими овладевает жадность, которой я никогда не страдал. Люди думают, раз они получили такой кайф, то если они примут еще немножко, то кайф усилится. Но так не бывает. Особенно с кокаином. Одна дорожка хорошего кокаина, и этого должно хватить вам на всю ночь. Но нет, через десять минут они начинают вдыхать еще дорожку, а потом еще. Это безумие. Потому что ничего большего вы не получите. Может дело в том, что у меня есть чувство меры, а может, я такой уникальный в этом отношении. Возможно, в этом моё преимущество. У меня была мания - не позволить себе лишнего. Я очень строго следил за этим, особенно в те дни.

Если у меня возникала хорошая идея, это должно было быть записано немедленно, иначе я мог потерять ее через пять минут. Я обнаружил, что это получалось лучше, когда я внезапно начинал злиться без всякой видимой причины. В этом случае отдача от них была больше. И они говорили: вау, он какой-то странный сегодня, он чем-то недоволен. Но зато к концу дня я находил то, что искал. Это была уловка, которой я пользовался, когда считал необходимым. К тому же, это давало мне возможность закрыться в туалете минут на сорок, чтобы уколоться, пока они обдумывали то, что я сказал. Я допускаю, что этот мой график был довольно беспорядочным. Они стали называть это “Время Кейта”, что не очень-то нравилось Биллу Уаймену. Не то чтобы он что-то говорил. Сначала мы договаривались начать в два часа дня, но это у нас никогда не получалось. Потом мы говорили, что начнем в шесть вечера, а начинали обычно около часа ночи. Чарли, казалось, не обращал на это внимания. Больше всех нервничал Билл. Я могу это понять. Нужно было знать меня. Я уходил в туалет и сидел там, обдумывая песню, потом кололся, и спустя сорок пять минут я всё ещё сидел там, пытаясь закончить то, над чем я работал. Мне надо было бы сказать им: эй, отдохните немножко, пока я думаю. Но я этого не делал. Конечно, это было не очень-то вежливо с моей стороны. Если я говорил: “Я только схожу, уложу Марлона спать”, это было сигналом для моего исчезновения на несколько часов. Энди Джонс, наш неутомимый студийный инженер, рассказывал, как они вместе с Миком и Джимми Миллером стояли внизу возле лестницы и обсуждали, кому из них идти наверх. “Кто пойдет и разбудит его? С меня уже хватит”. – “На хрен, я тоже не пойду. Энди, может ты сходишь?” – “А я здесь человек маленький. Идите вы, парни. Я не хочу с ним связываться”.
Я могу только добавить, что на гастролях в конце 70-х, было еще хуже, тогда только Марлону разрешалось будить меня.

Дадим слово Энди:
Мы работали над "Rocks Off", все ушли, остались только мы с Кейтом. Он сказал: “Поставь эту кассету для меня, Энди”. Было четыре или пять часов утра, и он уснул, пока кассета играла, а я подумал, прекрасно! Я могу смотаться отсюда. Я в то время жил неподалёку, на вилле, которую Кейт арендовал специально для меня и для Джима Прайса. Я уже приехал домой, и только собрался лечь спать, как вдруг раздался телефонный звонок. “Куда ты, на хрен, пропал? У меня появилась грандиозная идея!” Это было в получасе езды. “О, извини, Кейт. Я сейчас вернусь”. Я прыгнул в машину и быстро приехал. Он играл ту часть гитарной партии, где одна гитара сменяет другую, и которая вошла в "Rocks Off", эта запись до сих пор восхищает меня. Он сделал ее за один присест. Это был взрыв, иначе не скажешь. Я рад, что всё сложилось именно так.

Наступила осень, погода испортилась, краски потускнели, дело шло к зиме. Мы с Мрлоном и Анитой сидели в Nellcote. Это становилось опасным. Отряд по борьбе с наркотиками преследовал нас. Полным ходом шёл сбор доказательств о незаконной деятельности и о потреблении наркотиков обитателей Nellcote. За нами была установлена слежка. В октябре в нашем доме произошла кража со взломом, и многие их моих гитар были украдены. Мы собирались уехать оттуда, но французские власти не позволили нам это сделать. Нам было сказано, что мы находимся под следствием, нам были официально предъявлены серьезные обвинения, и мы должны были предстать перед судом в Ницце. Мы попали в трудное положение. Во Франции не было такого понятия, как “хабеас корпус”, вся власть была в руках государства. [“Хабеас корпус” – презумпция незаконности задержания, согласно английскому законодательству. (Прим. перев.)] Мы не имели права никуда выезжать, пока идет расследование, и пока судья не решит, достаточно ли серьезны предъявленные нам обвинения. И вот тогда в игру вступила структура, недавно созданная нашим менеджером Рупертом Левенштейном. Позже он создаст глобальную адвокатскую сеть, чтобы защищать нас. Ему удалось привлечь для нашей защиты адвоката по имени Jean Michard-Pellissier. Он был адвокатом генерала де Голля, и он только что был назначен советником кабинета премьер-министра Жака Шабан-Дельмаса, который был его близким другом. Слушания проходили в Ницце, Руперт всё объяснял и переводил нам. Я помню, Руперт описывал это как “страшную” вещь, когда полицейские держали нас на прицеле. Но в то же время это было очень комично. Это была, по сути, веселая французская комедия, фильм, который начинался медленно и торжественно, как детектив, в то время как судья получил в корне неверные сведения. Он был убежден в том, что мы представляли из себя сборище злодеев, говорящих по-немецки, которые вместе с “этим английским гитаристом” покупали и продавали наркотики, и собирали вокруг себя толпы проституток. Левенштейн возразил: нет, нет, этот человек пытался купить наркотики, но он не продавал их… Они пытались ускорить процесс, и побыстрее вынести нам приговор. Но наш адвокат сделал своё дело. В результате, вместо перспективы провести несколько лет в тюрьме, нам с Анитой пришлось подписать соглашение, по которому нам разрешалось покинуть территорию Франции, с условием, что я буду продолжать арендовать Nellcote за 2400 долларов в неделю, в качестве гарантии нашего возвращения…
Эта история не закончилась во Франции. Мы уехали в Лос-Анджелес, и в наше отсутствие, в середине декабря, полиция провела рейд в Nellcote, и они нашли то, что искали. Нас признали виновными в хранении наркотиков, оштрафовали нас, и запретили въезд во Францию на два года. Все прошлые обвинения были сняты, и я, наконец, смог перестать платить за аренду Nellcote, разорвав тысячедолларовый контракт.

То, что мы привезли в Лос-Анджелес из Франции, было только сырым материалом для Exile, голые кости, без наложений. Почти каждая песня требовала доработки, где-то нужно было наложить хор, где-то женский вокал, где-то дополнительные ударные. Мы планировали выпустить альбом, несмотря ни на что. В Лос-Анджелесе нам в основном, предстояло довести его до ума. В течении четырех или пяти месяцев в начале 1972-го мы занимались наложениями и сведением Exile on Main St…
Альбом Exile on Main St. стартовал медленно. Это было “поцелуем смерти”, сделать двойной альбом, с точки зрения звукозаписывающих компаний, их опасений по поводу ценообразования, продвижения на рынок и всё такое. Но это факт, мы стояли на своем, мы говорили: послушайте материал, который мы записали, он занимает два альбома; то, что мы собирались сделать, было смелым шагом, противоречащим всем правилам бизнеса. И поначалу казалось, что они были правы. Но потом альбом стал расходиться всё в больших и больших объемах, и всегда получал прекрасные отзывы. И это всегда так, если не сделаешь смелый шаг, то ни хрена у тебя не получится. Нужно выходить за границы. Мы считали, что нас сослали во Францию для того, чтобы мы что-то сделали, и мы сделали это…

 
ИннаДата: Вторник, 16.04.2013, 11:15 | Сообщение # 37
Группа: Администратор
Сообщений: 14880

Статус: Offline



Перевод: December Child http://rustones.flybb.ru/topic691-25.html




Когда эта работа была закончена, мы с Анитой поселились в Стоун Каньоне, там я снова встретил Грэма Парсонса, и наша прежняя дружба возобновилась. Стоун Каньон был прекрасен, но там было трудно достать допинг. Есть фотография, где Грэм на своем мотоцикле Харлей, а я у него на заднем сиденье в темных очках, мы собираемся ехать за наркотой. “Эй, Грэм, куда поедем?” - “По городским расщелинам”. Он возил меня по таким местам в Лос-Анджелесе, о существовании которых я даже не подозревал. Это факт, среди дилеров, к которым мы обращались, было много девчонок. Женщины-наркоманки. Они были известны как “FJ” в кругу наркоторговцев. Раз или два нам попадались парни, но в основном Грэм имел дело с женщинами. Он считал, что в этом деле они круче, чем парни, и к тому же они были доступны. “У меня есть наркота, но мне нужно уколоться.” – “О, я знаю одну девчонку…” У него было несколько таких знакомых девчонок, которые жили в “Riot House”, “Continental Hyatt House” на Сансет бульваре, это были популярные дешевые заведения, где можно было припарковаться. И там была одна очень симпатичная девочка, законченная наркоманка, которая одолжила нам свою иглу. В те времена еще не было СПИДа, и нечего было опасаться. С другой стороны, плохой новостью для меня было то, что на Западном Побережье очень трудно было достать высококачественные наркотики. Нам приходилось употреблять эту мексиканскую дрянь, MSS, как мы ее обычно называли. Это было настоящее уличное дерьмо, коричневого цвета, которое поставляли из Мехико. Оно выглядело как грязь, прилипшая к подошвам, и нам иногда приходилось проверять его качество. Сначала насыпаешь немножечко в ложку, поджигаешь и смотришь, образовалась ли там жидкость, потом нюхаешь её. У нее очень специфический запах. Если вы почувствовали запах примесей, то это не страшно, потому что старый героин, уличный героин часто разбавляли лактозой. Но это был густой препарат. Иногда его было невозможно протолкнуть через иглу. Это была не жизнь. Обычно я никогда не допускал такого, чтобы остаться без чистых препаратов. Уличный допинг, это был предел. Я решил завязать. Не из-за плохих препаратов, и не из-за того, что я попал сюда, а потому что было самое время остановиться. Однажды ты просыпаешься с утра, и случается что-нибудь непредвиденное, планы меняются, ты должен срочно куда-нибудь ехать, и первая мысль, которая приходит тебе в голову: о’кей, а как же я повезу допинг? Его не спрячешь в нижнее белье или в гитару, как его там закрепить? Носить его всегда с собой, и тем самым испытывать судьбу? Или, есть ли у меня телефонные номера, по которым я мог бы позвонить и узнать, где я могу получить то, что мне нужно? Поэтому, когда начинался тур, это было для меня настоящим ударом. Я дошел до конца веревки. Я не хотел застрять в каком-нибудь захолустье, без наркотиков. Это было то, чего я больше всего боялся. Я предпочел бы пройти очистку перед тем, как ехать на гастроли. Чиститься, это довольно неприятно, но мысль о том, что из-за моего состояния может сорваться весь тур, была невыносимой, даже для меня. Срок моей визы в Америке истекал, и я должен был уехать в любом случае. Для Аниты тоже настало время уезжать из Лос-Анджелеса. Она была беременна Анджелой, пришло время очищаться, девочка. Я не думаю, что у Аниты была сильная зависимость от наркотиков, она не нуждалась в них в то время. То, что Анджела родилась здоровой, доказывает, что серьезного риска для здоровья у нее не было. А я уже долгое время сидел на игле. Это было очень страшно. Мы жили на самом краю. Но мы не сомневались, что мы можем справиться с этим. Я не помню, чтобы у меня были какие-то опасения на этот счет. Мы просто должны были сделать это, именно сейчас. Мы не могли поехать для этого в Англию или Францию, потому что мне был запрещен въезд в эти страны. Поэтому мы отправились в Швейцарию. Я хорошенько нагрузился перед тем, как сесть в самолет, потому что у меня должна была начаться ломка как раз ко времени моего прибытия туда, а в Швейцарии у меня не было никакой возможности пополнить запасы. На самом деле это было довольно плохо. Проблемы начались, как только мы прибыли на место. Я этого не помню, но меня на машине скорой помощи увезли из отеля в больницу. Джун Шелли, наша помощница, которая присутствовала при этом, пишет в своих воспоминаниях - она подумала, что я умру прямо в машине, такой у меня был вид. У меня не осталось об этом никаких воспоминаний. Мне хотелось бы уснуть, и проспать столько, сколько возможно, чтобы эти семьдесят два часа ада прошли во сне. Я проходил очистку у доктора Денбера в одной из клиник в Веве. Он был американец, но выглядел как швейцарец, гладко выбритый, в очках без оправы, как у Гиммлера; он разговаривал в манере Среднего Запада. На самом деле, лечение у доктора Денбера не принесло мне пользы. Он был хитрый маленький пидор, кроме всего прочего. Я скорее предпочел бы лечиться у Смитти, медсестры доктора Берроуза, старой и ужасной вдовы. Но доктор Денбер был единственным, кто говорил по-английски. Я ничего не мог тогда поделать. Вам привозят парня в состоянии ломки, и вы можете делать с ним что хотите. Не знаю, как другие люди представляют себе “холодную индейку”. Это чертовски ужасно. По большому счету, это конечно лучше, чем если бы вам оторвало ногу на войне. Это лучше, чем умереть от голода. Но вы бы не захотели испытать это. Всё тело как будто выворачивается наизнанку и отвергает само себя в течение трех дней. Вы знаете, что через три дня это пройдет. Это будут самые длинные три дня в твоей жизни, и ты недоумеваешь, чёрт возьми, почему ты поступаешь так сам с собой, в то время как мог бы жить совершенно нормальной жизнью, ни в чем себе не отказывая, как и подобает богатой рок-звезде. Тебя тошнит, и ты лезешь на стены. Почему ты продолжаешь вредить себе? Я не знаю. Я до сих пор не знаю. У тебя бегут мурашки по телу, в кишечнике бурлит, конечности непроизвольно дергаются, и ты не можешь это остановить, тебя рвет, и ты обсираешься в это же время, из глаз и из носа у тебя течет. Когда это реально случается в первый раз, благоразумный человек говорит: “Я подсел на наркотики”. Но даже это не может помешать благоразумному человеку снова начать принимать их.

Пока я лежал в больнице, Анита поехала рожать нашу дочь Анджелу. Как только я немножко оклемался, и к моим пальцам вернулась способность двигаться, я взялся за гитару, которая была у меня с собой. Там, сидя на больничной койке, я написал "Angie" за один день. Я стал чувствовать себя лучше, перестал обсираться в кровати, уже не лез на стену и не сходил с ума. Я просто начал напевать: “Энджи, Энджи”. Это не было о какой-то конкретной девушке, это было только имя, вроде: “о, Диана…” В такие дни для тебя не существует такой вещи, как секс. Я не знал, что наша дочь получит имя Анджела, когда я писал "Angie". На самом деле Анита назвала ее Dandelion. Ей дали второе имя Анджела, только потому, что она родилась в католическом госпитале, и они настаивали на том, чтобы дать ей еще одно, “правильное” имя. Когда Анджела немного подросла, она сказала: “Никогда больше не называйте меня Дэнди”.
 
ИннаДата: Вторник, 16.04.2013, 11:19 | Сообщение # 38
Группа: Администратор
Сообщений: 14880

Статус: Offline



Перевод: December Child http://rustones.flybb.ru/topic691-50.html

Из главы 9




«Грандиозный и бурный тур Stones 1972 года начался 3 июня. Вы можете видеть, как такой впечатлительный человек, как Кейт, может нуждаться в медикаментах, и это меня не радует. Я надеялся на лучшее. Идеализм гастролей 1969 года закончился. Тур 1972 года был циничным. В нем принимали участие: Truman Capote, Terry Southern , Princess Lee Radziwill, и Robert Frank. В путешествии их сопровождали врачи, дилеры, толпы поклонниц. Большие сцены секса и наркотиков. Я мог бы описать вам в интимных деталях их публичные выходки, оскорбляющие общественность, и оргии, свидетелем которых я был, и в которых участвовал во время тура. Но достаточно увидеть это один раз - феттучини на бархатной обивке, горячая моча, льющаяся на густой ковер, волны извергающейся спермы, кажется, что они текут непрерывно. Так сказать, увидев одно, ты увидишь всё. Вариации незначительны.»
(Так пишет Стенли Бут в своей книге «Кейт: Стоя в тени»).

Тур 72-го стал известен под другим названием – тур Восхода Кокаина и Текилы, или STP, Stones Touring Party (Команда Тура Стоунз). Он был мифологизирован благодаря описанию Стенли Бута, приведенному выше. Лично я никогда не видел ничего подобного. Должно быть, Стенли сильно преувеличивает, либо он был в то время слишком невинным мальчиком.
В тот период мы не могли зарезервировать места в каком-либо отеле классом выше, чем Holiday Inn. Мы начали бронировать целые этажи, не допуская туда посторонних, чтобы для некоторых из нас – для таких, как я - обеспечить конфиденциальность и безопасность. Только так мы могли быть уверены, что во время наших вечеринок мы сможем держать ситуацию под контролем, или хотя бы получим предупреждение в случае опасности. Весь антураж создавали толпы дорожных менеджеров и техников, разных прихлебателей и поклонниц. Первый раз мы путешествовали на специально арендованном самолете с нашим фирменным языком, нарисованным на борту. Мы стали нацией пиратов, которые огромной толпой передвигаются по миру под своим флагом, со своими адвокатами, клоунами, обслуживающим персоналом. Тур включал в себя тридцать городов Северной Америки. Почти в каждом городе наше выступление открывал Стиви Уандер, тогда ему было всего двадцать два года.
. . . . . . . . . .

С нами был дорожный врач, назовем его доктор Билл. В его обязанности входило оказывать неотложную медицинскую помощь. Мик, которого очень нервировали люди, пытающиеся добраться до него – ему поступали угрозы, были сумасшедшие, зацикленные на нем; Ангелы хотели его смерти – хотел, чтобы рядом был доктор, который мог бы спасти ему жизнь в случае, если он получит огнестрельное ранение на сцене. Но у самого доктора Билла был свой интерес – он ездил с нами ради того, чтобы заниматься сексом с нашими поклонницами. И, будучи довольно молодым и симпатичным, он получал то, что хотел. Он напечатал визитки: “Доктор Билл. Врач Rolling Stones”. Он делал вылазки в зрительскую аудиторию перед каждым нашим выходом на сцену, и раздавал по двадцать или тридцать таких визиток самым красивым и привлекательным девушкам, даже если они были с парнями. На обратной стороне он писал название нашего отеля и номер телефона. И даже те девушки, которые были с парнями, шли домой, а затем возвращались. Они предъявляли эту визитку охраннику, и доктор Билл знал, что из шести-семи девушек, которые приходили, одну или двух он может заполучить себе, если скажет им, что ведет их знакомить с нами. Каждую ночь он трахал какую-нибудь из них. Кроме того, у него был чемоданчик, в котором было много препаратов, всё, что хочешь, например Demerol. Он мог выписывать рецепты в каждом городе. Обычно мы посылали к нему в комнату девчонок, чтобы взять у него пакет с медикаментами. В его комнате собиралась целая очередь с пакетами, полными использованных шприцов, когда он выдавал Demerol.
В Чикаго была острая нехватка гостиничных номеров, это добавило нам проблем. И тогда Хью Хефнер решил, что будет забавным пригласить некоторых из нас остановиться в Playboy Mansion. [Хью Хефнер – основатель журнала “Playboy” (Прим. перев.)]. Я думаю, что он пожалел об этом. Что за чудак, этот Хью Хефнер. Нам приходилось иметь дело с сутенерами разного уровня, от низших до высших. Хефнер был из высших, но, тем не менее, он всё-таки был сутенером. Он предоставил место для Stones, и мы провели там целую неделю. И все эти ныряния в сауне, эти девочки-зайчики, это было не что иное, как публичный дом, который мне на самом деле не понравился. Хотя мои воспоминания об этом очень и очень туманны. Помню, мы повеселились там немножко. Мы отрывались там на полную катушку. Незадолго до нашего визита на Хефнера было совершено покушение, поэтому по всему дому ходили вооруженные до зубов охранники, это напоминало режим военной диктатуры. Но мы с Бобби старались скрыться от них, а также от туристов, которые приезжали посмотреть на нашу игру в Playboy Mansion, мы развлекались по-своему, когда нас никто не видел. С нами был наш доктор, и мы хотели снять для него одну из девочек-зайчиков. Нам предложили сделку: “Вы приносите нам пакет с наличными, и можете взять Дэби”. Я чувствовал, что уж теперь-то доктор выпишет мне рецепт, по максимуму.
Мы с Бобби зашли чересчур далеко в своей игре, когда устроили пожар в ванной. Ну, это сделали не мы, а допинг. В этом не наша вина. Мы с Бобби просто сидели в туалете, в удобном, хорошем туалете на полу, и у нас с собой была сумка нашего доктора, и мы просто стали вытаскивать из нее всё подряд. “Интересно, как это действует?” Бах. И в какой-то момент всё заволокло не то туманом, не то дымом. Бобби говорит: “Как-то здесь дымно”. Я смотрю на Бобби и не вижу его. И шторы потихоньку тлеют, всё как в лучшие времена. Его уже совсем не видно, он исчез в этом тумане. “Да, мне кажется, здесь немного дымно”. На самом деле это была запоздалая реакция. Вдруг в дверь начали барабанить, и сработала пожарная сигнализация – бип, бип, бип. “Что это за шум, Боб?” – “Не знаю, может надо открыть окно?” Кто-то кричит через дверь: “Вы в порядке?” - “О, да, у нас всё отлично, всё зашибись, мужик!” Потом он ушел, а мы сидели и не могли сообразить, что нам делать. Может быть, по-хорошему выйти и заплатить за ремонт? А чуть позже раздался стук в дверь, официанты и какие-то парни в черных костюмах принесли вёдра с водой. Они выбили дверь, а мы сидели на полу, неподвижно глядя перед собой. Я сказал: “Мы могли бы сделать это сами. Как вы смеете вторгаться в нашу частную жизнь?” Вскоре после этого Хью переехал в Лос-Анджелес.

Некоторые события тех безумных ночей совершенно выпали из моей памяти, и я мог поверить в то, что они действительно происходили, только из-за неопровержимых доказательств. Не удивительно, что я славился своими вечеринками! Считайте, что вечеринка удалась, если на утро вы не можете ничего вспомнить. Вы узнаёте от других людей, что вы делали вчера. “Ты что, не помнишь, как ты стрелял из пистолета? Подними ковер, мужик, и посмотри на эти дыры”. Я испытывал смущение и некоторое чувство вины. “Ты не можешь это вспомнить? Как ты залез на люстру, чтобы тебя никто не смог достать, вытащил свой член, и стал заворачивать его в пятифунтовую банкноту?” Нет, я ничего об этом не помню. Трудно объяснить, почему наши вечеринки принимали такие масштабы. Вы не говорили: о’кей, давайте сегодня устроим вечеринку. Это начиналось само собой. Я полагаю, в этом было бессознательное желание отключиться от всего. Работая в группе, вы много времени проводите в замкнутом пространстве, и ваша известность становится для вас тюрьмой. Вам просто хочется на несколько часов перестать быть собой. Когда я не осознаю сам себя, я могу импровизировать. Видимо, это один из моих чудесных трюков. Я стараюсь не терять контакт с Кейтом Ричардсом, которого я знаю. Но я знаю и другого человека, который скрывается во мне. Самые интересные истории происходят со мной именно тогда, когда меня на самом деле там нет, или, по крайней мере, я себя не осознаю. Очевидно, я совершаю какие-то действия, потому что слишком многие люди это подтверждают, но я могу дойти до такой точки, особенно если сижу несколько дней на кокаине, когда я просто ломаюсь, мне кажется, что я уже сплю, и всё происходит со мной во сне, а в реальности начинаю делать всякие непотребные вещи. Это называется выйти за рамки. Но никто мне так и не показал, насколько далеко простираются эти рамки. Наступает вдруг такой момент, когда отключаешься от всего, потому что ты зашел слишком далеко, но это просто очень весело, и ты пишешь песни, и вокруг собираются какие-то подруги и друзья, которые тебя подзаряжают, и даже когда рубильник выключается, ты продолжаешь двигаться. Это как будто включается другой генератор, но сознание и память полностью отключены.

Мой друг Фредди Сесслер хранил множество таких историй обо мне, упокой Господь его душу. Еще одно воспоминание, связанное с люстрами, может быть классифицировано как смертельно опасное приключение. Я записал эту историю в свою тетрадь под названием “Небесное ружье”.
«Одна леди (без имени), которую я развлекал, была от меня в таком восторге, что решила тоже развлечь меня. Она скинула с себя всю одежду, подпрыгнула и уцепилась за огромную люстру, висящую на потолке. Затем она стала исполнять сложные гимнастические упражнения, так что лучи света замелькали по всей комнате. Это было очень прикольно. Затем, с проворностью акробата, она отпустила руки и приземлилась прямо на диван рядом со мной. В этот момент люстра сорвалась с потолка и рухнула на пол. Мы с ней истерически хохотали, прижавшись друг к другу, когда осколки хрусталя дождем посыпались на нас. А потом стало ещё прикольнее.»
 
ИннаДата: Вторник, 16.04.2013, 11:24 | Сообщение # 39
Группа: Администратор
Сообщений: 14880

Статус: Offline



Перевод: December Child http://rustones.flybb.ru/topic691-50.html




Я запомнил концерт в Бостоне 19 июля 1972 года по двум причинам. Первая – в Род-Айленде полицейские хотели арестовать нас. Мы прилетели из Канады и приземлились в Провиденсе, и пока они разгружали наш багаж, я прилег вздремнуть на крыло пожарной машины, это была машина старой модели, с изогнутыми крыльями. Внезапно меня разбудила яркая фотовспышка, направленная мне в лицо, и я просто вскочил и схватил камеру. Чёрт возьми! Я пнул фотографа. И был арестован. Мик, Бобби Киз и Маршалл Чесс потребовали, чтобы их тоже арестовали вместе со мной. Нужно отдать должное Мику. Но в тот день в Бостоне произошли какие-то беспорядки в пуэрто-риканском квартале, и полиции было не до нас. Мэр Бостона сказал: отпустите сейчас же этих му**ков, на сегодня с меня хватит одной заварушки. Нас отпустили и торжественно препроводили в Бостон на большой скорости, в сопровождении полицейского эскорта, под фанфары.

В тот день произошло еще одно знаменательное событие. В дверь моего гостиничного номера кто-то постучал, и передо мной предстал Фредди Сесслер, это была наша первая с ним встреча. Я не знаю, как он сюда пробрался, но тогда ко мне ходили все. С меня было достаточно – я уже не мог больше выдерживать такой темп – но именно в тот момент я ничем не был занят, к тому же этот человек выглядел интригующе. Ярко выраженный еврей, одетый в какие-то смешные одежды, что уже характеризовало его. “У меня есть кое-что, что вам понравится” – сказал он. И вытащил целую нераспечатанную унцию чистого кокаина фирмы “Merck Pharmaceutical”. Реальная поставка. “Это подарок. Я люблю вашу музыку.” Это был такой препарат, который при открытии почти что вылетает из бутылки со свистом. До этого мне нравился мой кокаин, но в Англии за неимением хорошего кокаина приходилось довольствоваться уличной дрянью; ты никогда не мог знать, не подсунут ли тебе амфетамин. И с тех пор, раз в месяц Фредди стал приносить мне по целой унции чистого кокаина. Он не брал денег. Фредди не хотел, чтобы мы считали его “поставщиком”. Он не был дилером, которому можно было позвонить и спросить: “Эй, Фред, у тебя есть…?” Это было совсем другое. Мы с Фредди просто очень ладили. У него был невероятный характер. Он был на двадцать лет старше меня. Его история, как и у многих евреев, переживших вторжение нацистов в Польшу, была историей ужасов и чудесного выживания. Только трое из его пятидесяти четырех родственников в Польше остались живы. До поры до времени я не знал всех подробностей его истории. Вскоре Фредди стал постоянно ездить с нами на гастроли. Он был для меня вторым отцом в течение следующих десяти или пятнадцати лет, хотя сам он, вероятно, не осознавал этого. Я почти сразу что-то разглядел в нем. Он был пиратом, авантюристом, и аутсайдером в то же время, хотя у него были очень хорошие связи. Он был невероятно весёлым и остроумным, и у него за плечами был большой жизненный опыт. Более пяти раз он зарабатывал целое состояние, терял его, и каждый раз начинал всё с нуля – первый раз на карандашах. Он говорил: что становится короче всякий раз, когда вы используете это? Он заработал большие деньги на канцелярских принадлежностях. А потом у него появилась другая идея, когда он летел над Нью-Йорком, глядя на все эти здания и огни. Тот, кто поставляет эти лампы, тот, должно быть, зарабатывает чертовски большие деньги. Через две недели он уже занимался этим. Очень простые идеи. Другие его проекты не были так просты и успешны. Например, использование змеиного яда для лечения рассеянного склероза. В другой раз он вложил много денег в производство автомобиля-амфибии, который смог бы ездить под водой. Это был изначально обреченный проект. Зачем вам нужен автомобиль для переезда через реки, когда у вас есть мосты? Фредди был из породы людей типа Леонардо да Винчи. Зачем ему были нужны все эти бизнес-проекты? Он быстро забывал о них. Когда какой-то его проект начинал работать, он терял к нему всякий интерес и бросал это дело. Конечно, Мик не принял Фредди. Многие другие тоже. Он был слишком непредсказуем. Вероятно, Фредди не представлял такой большой опасности для наших отношений с Миком, как Грэм Парсонс, потому что в случае с Грэмом речь шла о музыке. Но Мик презирал Фредди. Он мирился с ним только потому, что знал – если он будет грубить Фредди, то этим он разозлит меня. Иногда бывали моменты, когда Мик и Фредди нормально общались, но это было пару раз, не больше. Фредди оказывал Мику некоторые услуги, о которых не рассказывал даже мне, он сводил его с какой-нибудь девицей, или с какой-нибудь проституткой. Можно сказать, что он играл роль смазки для Мика в таких делах. Мик обращался к Фредди, когда ему было от него что-то нужно, и Фредди ему не отказывал. Люди критиковали Фредди, говорили, что он грубый, дерзкий и вульгарный, ну и что? Вы можете думать о нем всё, что хотите, но Фредди был одним из самых лучших людей, которых я когда-либо встречал. Да, он был ужасным, даже отталкивающим. Он был человеком крайностей, временами глупым, но очень надежным. Я не знаю другого такого парня, который был бы таким надежным во всех отношениях. Я в те времена был глупым, и тоже был человеком крайностей. Я провоцировал Фредди на какие-нибудь скандальные поступки, даже когда он этого не хотел, и в этом была моя ошибка, но я знал, что в этом человеке было главным. Он ни о чем не переживал; ему всё было пофиг. Он считал, что он умер еще в пятнадцать лет. “В любом случае, я уже умер, даже если я до сих пор жив. Всё остальное для меня – это соус, даже если это дерьмо. Так давайте же делать из дерьма соус, если это возможно.” Так Фредди относился к жизни, и я перенял у него этот “пофигизм”. Ему было пятнадцать лет, когда на его глазах его дед, которого он очень уважал, и его дядя были подвергнуты пыткам, а затем расстреляны нацистами на главной площади их города. Его дед был выбран для этого ужасного наказания, потому что он был лидером еврейской общины в их местечке. Затем Фредди тоже схватили, и с того дня он больше ни разу не видел никого из своей семьи, из тех, что жили в Польше. Всех забрали в лагеря. Фредди оставил автобиографическую рукопись, посвященную двум людям – мне и своему деду, Якову Гольдштейну, который был тогда убит. Мне даже как-то неловко за это. Там он описывает ужасы войны, но это также захватывающая история выживания, очень похожая по содержанию на роман Пастернака. Это объясняет, почему мы так сблизились с этим человеком. Например, он рассказывает, что он родом из зажиточной еврейской семьи, они жили в Кракове в 1939 году. На лето они выезжали в свой загородный дом, с конюшнями и амбарами, с подстриженными газонами. Однажды, когда он шел через маковое поле, ему повстречалась цыганка, и сказала: я прочитаю твою судьбу, только положи мне на ладонь серебряную монету, и всё такое. И она предсказала ему, что вся его семья погибнет, выживут только трое, двое из них находятся за пределами Польши, а третий – Фредди, который, по ее словам, отправится на восток, в Сибирь. Немцы пришли в сентябре 1939-го. Фредди был отправлен в трудовой лагерь в Польше, из которого он бежал. Несколько недель он прятался в лесу, воруя еду из деревенских домов, по ночам пробираясь на восток, к той части Польши, которая была занята русскими войсками. Когда он переходил через замерзшую реку, пули свистели вокруг него, и он попал прямиком в руки Красной Армии. В те времена Гитлер и Сталин заключили пакт, но это было всё же лучше, чем попасть к немцам. Фредди отправили в Сибирский Гулаг, как и предсказала гадалка. Ему было шестнадцать лет. Это было место наподобие Кандид, где царили бесконечные наказания и отчаяние, как он это описывает, и в этих суровых условиях Сибири Фредди удалось выжить. Даже много лет спустя всё это снилось ему в ночных кошмарах. Когда Германия вторглась в Россию, Фредди и несколько других польских заключенных, которые были еще живы, были выпущены на свободу. Вместе с тысячами освобожденных из других лагерей, Фредди должен был добраться до железной дороги, до которой было около ста миль. Только триста из них дошли до цели. Фредди присоединился к Польской армии в Ташкенте, заразился брюшным тифом, был демобилизован, и уже в 1942-м поступил на службу в польский военно-морской флот. В его обязанности входило круглосуточно следить за радаром. Судовой врач дал ему попробовать фармацевтический кокаин, после чего жизнь стала понемножку налаживаться. Брат Фредди, единственный выживший из семи его братьев и сестер, учился в Париже, в Сорбонне, как раз в то время, когда Германия захватила Польшу. Он вступил в Польскую армию, а позже смог перебраться в Англию. Фредди переехал к нему в Лондон после войны…
Когда я познакомился с Фредди, у него был собственный центр по удлинению волос (Hair Extension Center) в Нью-Йорке. Центр работал по методике, разработанной им самим.
Кокаин и Quaaludes были его любимыми наркотиками, и он имел доступ к самым лучшим из них. Фактически он владел аптеками Нью-Йорка, а также имел власть над врачами. Они выписывали рецепты для его аптек. Он зарабатывал по 20 тысяч долларов в неделю на фармацевтических препаратах. Он никогда не продавал "рекреационные" наркотики, но он любил выручать своих друзей, он хотел обеспечить им доступ к наркотикам, какой был у него. По его словам, он не хотел, чтобы они попадали на улицу. Он находил для себя удовлетворение в том, чтобы приносить радость людям, которые составляли славу рок-н-ролла. Одежда, которую носил Фредди, была ужасной. Он мог надеть ковбойские сапоги, и заправить в них брюки от выходного костюма. “Как тебе это нравится? Это очень круто, правда?” Это было хрен знает что – шелковый пиджак в сочетании с узкими хипповскими штанами, натянутыми на его здоровенную задницу, которая оттопыривалась из-под пиджака. У Фредди было совершенно невероятное представление о моде. Это была польская черта в нем. У него ещё были такие подруги, которые нарочно одевали его в какие-нибудь нелепые одежды, и при этом говорили: "Ты прекрасно выглядишь!" Гавайская рубашка и коричневый фирменный костюм, заправленный в какие-то ковбойские сапоги, и вдобавок ко всему они надевали на него шляпу-котелок. Но ему вовсе не было наплевать, он прекрасно понимал, что происходит. Он вечно охотился за молодыми девушками и поклонницами в коридоре. Иногда он раздражал и выводил меня из себя. Однажды привел в комнату трех девчонок, на вид малолеток. “Фредди, выпроводи их сейчас же. Деточки, у нас с вами ничего не получится.” Один раз в Чикаго он устроил большую вечеринку в моей комнате, собралось множество каких-то легкомысленных девиц, поклонниц Фредди. Они торчали у нас двенадцать часов подряд, и у меня от них разболелась голова; я начал говорить им, чтобы они убирались отсюда, но они всё не уходили. Я хотел освободить комнату, но меня никто не слушал. Ну, не хотите по-хорошему, я вам покажу. Я даю вам пять минут. А потом – бум! Я выстрелил в пол. Этажом ниже, прямо подо мной жил Ронни со своей первой женой Крисси, но они в этот момент тоже были в моей комнате, и я знал, что внизу никого нет. И эти, похватав свои юбки и лифчики, в один момент испарились в облаке из поднятой пыли. После этого я зарядил пушку и стал ждать, когда придут охранники или копы, но, к моему удивлению, никто не пришел!..
Многие люди не любили Фредди; менеджмент его ненавидел. “Этот парень плохо влияет на Кейта.” Такие люди, как Питер Рудж, менеджер, и Билл Картер, адвокат, считали, что иметь дело с Фредди очень рискованно. Но Фредди просто не обращал внимания, он не придавал особого значения тому, что о нем думают другие. Он считал, что нужно быть самим собой, а остальное не имеет значения. По образу жизни Фредди был частью 60-х, в нем было это бесстрашие: давайте просто разрушим границы. Почему мы должны кланяться этим проклятым копам и соблюдать социальную корректность? (Которая с тех пор стала еще хуже. Фредди возненавидел бы это сейчас). Мы с Фредди знали, что мы можем предложить друг другу. Фредди предложил мне защиту. Он умел отфильтровывать людей из команды, которые с нами путешествовали. Я могу понять людей, которые видели в нем угрозу. Во-первых, он был близок ко мне, и это означало, что никто не мог легко осадить его. И это было девяносто процентов барьера. Потом я всегда слышал истории о том, как Фредди наживался на мне, спекулируя билетами, и так далее. Ну и что? Всё это херня по сравнению с нашей дружбой и нашим духовным родством. Вперед, приятель, спекулируй, на х.., столько, сколько захочешь...
 
ИннаДата: Вторник, 16.04.2013, 11:33 | Сообщение # 40
Группа: Администратор
Сообщений: 14880

Статус: Offline



Перевод: December Child http://rustones.flybb.ru/topic691-50.html




Швейцария была моей базой в течение следующих четырех лет, или около того. Я не мог жить во Франции по юридическим причинам, и не мог жить в Великобритании из-за налогов. В 1972 году мы переехали в Вилларс, в горах над Монтре, к востоку от озера Женева - очень маленькое и уединенное место. Там можно было кататься на лыжах, – а я умею кататься на лыжах – лыжня подходила прямо к задней двери нашего дома. В то время я сделал заявление в своем интервью, приведу его здесь: “До середины 1970-х Мик и я были неразлучны. Мы принимали все решения в группе. Мы собирались вместе, и, отбросив всё, писали наши песни. Но как только мы расстались, я пошел своей дорогой, которая вела меня вниз, в долину допинга, а Мик, наоборот, пошел в гору. У нас накопилось множество проблем, причины которых тянулись еще с 60-х”.
Мик иногда приезжал ко мне в гости, в Швейцарию, и рассказывал об “экономической реструктуризации”. Мы с ним сидели, и половину времени разговаривали о налогах! Тонкости голландского налогового законодательства в сравнении с английским и французским налоговым законодательством. Все эти налоги сильно били нас по карманам. Мне не хотелось об этом говорить, я был далек от всего этого. Мик был более практичным в этих вопросах: "Решения, которые мы сейчас принимаем, будут влиять на бла-бла-бла." …

Я не всегда придерживался врачебных рекомендаций в период между гастролями, когда я не работал. Анита очистилась, когда была беременна, но когда она родила ребенка, то в ту же минуту вернулась к наркотикам, и стала принимать их всё больше и больше. Но, по крайней мере, мы опять могли путешествовать вместе с детьми, и в ноябре 1972-го мы вылетели на Ямайку, чтобы там заняться монтажом альбома “Goats Head Soup”. Я уже бывал на Ямайке в 1969-м, в местечке под названием Frenchman's Cove. Вы могли ходить по улицам и слушать ритмы. Фри-реггей, рок-стеди и ска. В тех местах вы чувствуете себя чужаком, потому что вы единственный белый парень там, вы изолированы от местной культуры, и если вы хотите ее найти, вам нужно выйти на улицу. Я встретил несколько хороших парней. Я тогда много слушал Отиса Реддинга. Я обнаружил, что на Ямайке люди слушали всего две радиостанции из США, так как только на этих двух был хороший приём. Одна из них была из Нэшвилла, которая передавала кантри-музыку. А другая из Нью-Орлеана, и это тоже был невероятно мощный поток. И когда я опять приехал на Ямайку в конце 1972-го, я понял, что они делали свою музыку, слушая эти две станции и складывая их вместе. Слушайте "Send Me That You the Pillow Dream On", регги версию, которую потом выпустили Bleechers. Ритм-секция звучит как Нью-Орлеан, голос и пение – Нэшвилл. В основном это рокабилли, черное и белое, соединенное вместе в удивительных сочетаниях. Мелодия от одного с ритмом от другого. Подобно тому, как из смеси белого и черного возник рок-н-ролл. И я сказал, ну, иди ты, я на полпути! Ямайка в то время – это не то, что Ямайка сейчас. Это было время ее расцвета. “Wailers” записывались на “Island Records”. Марли только отращивал свои локоны. Джимми Клифф появился на экранах в фильме “The Harder They Come”. Город был полон экзотических форм энергии, горячих чувств, многие из которых исходили от печально известной студии “Byron Lee's Dynamic Sounds”. Она была построена как крепость, окруженная белым забором, как она и показана в фильме. Трек "The Harder They Come" был смонтирован Джимми Клифом в той же комнате, где мы записывали некоторые вещи из "Goats Head Soup", с тем же инженером, Микки Чангом. Прекрасная студия, с четырьмя треками.
Мы все жили в отеле “Terra Nova” в Кингстоне. Ни Мик, ни я не могли получить визы в Соединенные Штаты в тот момент, что отчасти объясняет, почему мы были на Ямайке. Мы пошли в американское посольство в Кингстоне. Посол был одним из парней Никсона, и очевидно, он действовал по заказу, к тому же, он ненавидел нас. А мы просто пытались получить визу. В ту минуту, когда мы вошли, мы сразу поняли, что мы ее не получим, но мы были вынуждены выслушать целую лекцию с потоком яда от этого парня. “Такие люди, как вы…” Мы с Миком посмотрели друг на друга: где-то мы уже слышали это раньше? Позже мы узнали из переговоров, которые вел Билл Картер от нашего имени, что информация, которую они имели о нас, была очень примитивной - несколько вырезок из газет, пара кричащих заголовков, история о том, как мы ссали на стену...

Тем временем работа над “Goats Head Soup” продвигалась с трудом. Я думаю, мы с Миком немного иссякли после “Exile”. В США мы были всё время в разъездах, и теперь на подходе был еще один альбом. После “Exile”, прекрасно выстроенного альбома, где песни составляли единое целое, было трудно сделать такой же плотный альбом. Мы целый год не были в студии. Но у нас было несколько хороших идей. "Coming Down Again," "Angie," "Starfucker," "Heartbreaker." Я получал удовольствие, делая это. Наш метод изменялся в процессе записи, постепенно моё звучание приближалось к ритмам Ямайки, до точки, от которой я уже не уходил. Там были некоторые недостатки. Я до сих пор это вижу, чёрт возьми… Конечно, я сидел тогда на допинге. Не так давно я говорил, что не написал бы "Coming Down Again" без героина. Я не знаю, была ли эта песня про допинг. Это была просто печальная песня – вы можете найти эту меланхолию в себе. Обычно я стараюсь найти энергичный ритм, мощный рифф в духе рок-н-ролла, но есть во мне и что-то другое, что до сих пор стремится туда, откуда пришли "As Tears Go By". К тому времени я много работал в стиле кантри, особенно с Грэмом Парсонсом, это была высокая печаль одиночества, затрагивающая сердечные струны. Ты думаешь, а сможешь ли ты натянуть их немножко потуже. Некоторые думают, что в песне "Coming Down Again" я рассказываю, как я увёл Аниту, но с тех пор вся вода утекла на хрен под мост. У нас были взлеты и падения. В основном, всё это время я был на очень большом подъёме, но уж если падал, то очень, очень низко. Я помню радость и счастье, и много тяжелой работы. Но уж если хит получался, то он всегда пользовался большим успехом. Вы чувствовали себя обессиленным и опустошенным. Долгое время либо я был под следствием, либо у нас были проблемы с визами. Это всё время висело над нами. Единственным удовольствием было зайти в студию, отключиться от всего и забыть о проблемах на несколько часов. А когда ты выходил из студии, ты знал, что столкнешься с каким-нибудь дерьмом, так или иначе.

Когда запись была закончена, мы с Анитой решили остаться на Ямайке, и вместе с детьми переехали на северное побережье, в Mammee Bay, между Ocho Rios и Saint Ann's Bay. Мы бежали от наркотиков. “Холодная индейка” в раю, это в порядке вещей. Если вы собираетесь завязывать, то есть места похуже. (Тем не менее, эта индейка была лишь чуть-чуть потеплее). Но, “всё проходит”, и вскоре мы снова почувствовали себя людьми, а потом познакомились с некоторыми парнями из местного Растаманского братства. Первый из них, Чоббс (его настоящее имя Ричард Уильямс), он был одних из тех нахальных парней, которых вы могли встретить на пляже. Он продавал кокосы, ром, и что-то еще, всё, что он мог стащить где-нибудь. Он катал детей на своей лодке. Обычно это было так: “Эй, мужик, может, ты мне заплатишь?” С этого и началось. Потом я познакомился с Дерелином, Байроном и Спокси. Они зарабатывали на туристах в Mammee Bay, а жили в основном в Steer Town. И постепенно, люди такого сорта собирались вместе и начинали говорить о музыке. Уоррин (Warrin Williamson), "Железный Лев" Джеки (Vincent Ellis), Невилл (Milton Beckerd), человек с дредами, который до сих пор живет в моем доме на Ямайке. Там были Тони “Черный Череп” и Локсли Уитлок, “Локси”, он был у них лидером, так сказать, боссом. Они называли его Локси, за его густые дреды. Локсли мог бы стать первоклассным игроком в крикет. Он был замечательным бэтсменом. Его приглашали в лучшую команду Ямайки, но он отказался отрезать свои дреды. Единственным среди них профессионалом в музыке был Джастин Хиндс. Король Ска. Его уже нет в живых. Прекрасный певец – реинкарнация Сэма Кука. Одна из его лучших песен под названием "Carry Go Bring Come" была величайшим хитом на Ямайке в 1963 году. За несколько лет до своей смерти в 2005 году он записывал альбомы со своей группой “Jamaica All Stars”. Он тоже был одним из членов братства в Steer Town. Это было опасное место, я не решился бы пойти туда без приглашения, когда был с ними еще не знаком. Они относились ко мне хорошо благодаря Чоббсу, и в конце концов мне было разрешено посещать Covenant, так они называли свои передвижные собрания. “Добро пожаловать в Covenant, брат”. Я не знал, насколько это важно в их кругу, но если бы меня попросили уйти, я бы ушел. Честно говоря, там ничего не было видно, всё застилал дым. У них было приспособление для курения – огромный глиняный кувшин с кокосом наверху, в котором была трава, примерно полфунта, из него была протянута резиновая трубка. Вопрос был в том, кто из них сможет выкурить больше. Смелые парни наливали в кокос белый ром, как в кальян, и курили траву через ром. Глиняный контейнер ставили на огонь, и клубы дыма поднимались вверх. “Огонь горит, да здравствует Джа!” Кто я такой, чтобы бросать вызов местным обычаям? О'кей, я постараюсь соответствовать им. Местная трава очень сильная. Это довольно смешно, но я никогда не терял сознания. Думаю, поэтому они произвели на меня такое впечатление. До этого я довольно много курил, в течение нескольких лет, но такого со мной не случалось. Это было как вызов, в каком-то смысле. Они хотели посмотреть, как белый человек упадет на пол. И я говорил сам себе: не падай на пол, не падай на пол. Я встал, и стоял вместе с ними. Но, чтоб вы знали, я упал уже позже, когда вышел оттуда.

Казалось, что Steer Town населяют одни музыканты, чья музыка состояла из прекрасно переработанных гимнов, это было пение под барабаны. Я был на небесах. Они пели в унисон, не было никакой концепции гармонического пения, они не использовали других инструментов, кроме барабанов – это был очень мощный звук. Только барабаны и голоса. Этим словам и песнопениям было уже сто лет или более, старые гимны и псалмы они переделали на свой вкус. Но сами мелодии остались церковными, и во многих церквях на Ямайке использовались барабаны. Они играли на них всю ночь. Гипнотизм. Транс. Они бьют неумолимо. И продолжают петь разные песни, они знают их очень много. В том числе и самые новые свои песни. Барабаны принадлежали Локсли, в том числе бас-барабан, который был настолько громким, что, по их поверьям, он мог убить вас своим оглушительным звуком. На самом деле было много свидетелей истории, как один полицейский имел неосторожность зайти в дом в Steer Town, Локсли посмотрел на него - они были в маленькой комнате - и сказал: "Огонь горит," это было предупреждение для окружающих, что барабан сейчас зазвучит, и чтобы они закрыли уши. Потом он ударил в барабан, и полицейский потерял сознание, с него сняли униформу и предупредили, чтобы он больше сюда не возвращался. Steer Town был городом растаманов в то время. Это был их бастион, они, не стесняясь, ходили по городу с мачете. И у них были основания для опасений. Страх перед полицией вынудил их самих стать опасными, так что теперь копы даже не решались совать свой нос в город. Ведь совсем в недавние времена полицейские разъезжали по улицам, и если встречали по дороге двух растаманов, то пристреливали одного из них, оставляя другого уносить тело. И эти парни встали стеной на свою защиту. Я всегда восхищался ими за это.

Растафарианство было религией, но это была религия курильщиков. Принципом растафарианства было “игнорировать их мир”, жить вне социума. Конечно, это было безнадежным делом. Но в то время это была очень красивая идея. Когда цивилизация стала подступать к ним всё ближе, позиции растафарианства пошатнулись. Эти парни просто знали, что у них свой духовный путь, несовместимый с цивилизацией. Их невозможно было запугать, даже если им пришлось бы умереть. И некоторые из них так и сделали. Они не захотели вписаться в экономическую систему. Они не собирались работать на Вавилон; они не собирались работать на государство. Для них это было равносильно рабству. Они просто хотели иметь свое пространство. Если говорить о теологии, они считали себя потерянным племенем. “Мы потерянное колено Иуды.” Вы скажете, о'кей, но почему эта кучка чернокожих жителей Ямайки считает себя евреями, вот в чем вопрос. Если существовало потерянное племя, значит, оно должно быть найдено, и оно нашлось. Я думаю, так оно и было. А потом они нашли себе забытое божество, которым стал некий Хайле Селассие, якобы живший когда-то в Средневековье, со всеми его библейскими именами – Селассие, Лев Иуды. Если гремел гром и сверкала молния, “Джа!” Все вставали. “Воздайте хвалу и благодарность.” Это был знак, что Бог рядом. Они знали свою Библию, от конца и до начала – они могли процитировать любую фразу из Старого Завета. Я любил их за их горячность, потому что были они религиозными или нет, это была жизнь на грани. У них у всех была собственная гордость. То, чем они занимались, в конце концов, не было религией. Это было последнее противостояние Вавилону. Не все из них соблюдали законы Растафарианства. Они были очень гибкими. Они легко нарушали все правила, которые у них были. Интересно было наблюдать за ними, когда они вели между собой споры о доктрине. У них не было ни парламента, ни сената, ни суда старейшин. Политическая жизнь растафари - "фундаментальные рассуждения" - была очень похожа на заседания в палате общин, с большим количеством обкуренных людей и огромными клубами дыма. Там не было тебя и меня, были только “я” и “я”. Стиралась грань между тем, кто есть ты, и кто есть я. Мы не могли разговаривать, но “я” и “я” могли говорить друг с другом. Мы были одно. Прекрасно. В такие моменты они были очень серьезны. Я тогда подумал, что я попал в настоящую, странную, неизвестную секту, и как раз в то время появились Боб Марли и “Wailers”, и вдруг Раста стали модными во всем мире. Они обрели мировую известность в тот год. До того, как стать Растафари, Боб Марли пытался стать одним из “Temptations”. Как у многих других в музыкальном бизнесе, у него за плечами была длинная карьера – рок-стеди, ска, и т.д. Но другие говорили: “Эй, у Марли не было никаких грёбанных локонов, вы знаете? Он не был растаманом, пока это не стало модным”…

Jah is not dead (Джа не умер)


В те дни, когда я бывал в Steer Town, я мог там зайти в любую дверь и получить всё, что мне нужно. Ко мне относилились как к члену семьи, и я вел себя как член их семьи. То есть ничего не делал! Они стали моей семьёй. Мне подметали двор, мне готовили кокосовое пюре, мне делали чашу для священного курения. Мужик, я стал больше Растафари, чем они. Я хорошо проводил время с этими парнями и с их женщинами. Это один из тех случаев в моей жизни, когда я был принят в сообщество, о существовании которого я раньше не знал. Также я получил некоторые полезные навыки – как обращаться с ямайским ножом. Это рабочий нож, который используют как для чистки и резки, так и для самообороны. Я почти всегда носил с собой нож, а это требовало специальной техники. Я использовал его, чтобы поставить точку, или чтобы заставить окружающих меня слушать. Этот нож имеет кольцо для блокировки лезвия, одним легким нажатием вы можете привести его в рабочее положение. Нужно быть быстрым в этой игре. Как мне объяснили, победителем становится тот, кто сможет быстро сделать горизонтальный надрез на лбу противника. Кровь потечет ему в глаза, но на самом деле это не больно, и вы положите конец борьбе, потому что он ничего не видит из-за этой кровавой завесы. Вы спрячете нож в карман прежде, чем кто-либо об это заметит. Два главные правила борьбы на ножах: а) не пытайтесь использовать его дома; б) главное - никогда, никогда не пускайте в ход лезвие. Используйте его, чтобы отвлечь противника. Пока он глазеет на эту сверкающую сталь, вы пинаете его по яйцам – и он весь ваш. Просто легкий толчок!
В конце концов они занесли барабаны в дом, что было нарушением священных конвенций, хотя я не понимал это тогда. Мы начали делать записи, просто на кассеты, и играли всю ночь. Естественно, я выбрал гитару и начал играть, выясняя, какие аккорды им подходят, а они, в нарушение их собственных правил, обернулись ко мне и сказали: “Эй, мужик, это здорово!” Так я проложил к ним дорогу. Возможно, в этом мне помогла гитара. Они могли бы послать меня на хрен, а могли принять. Я предоставил им право решать. Но когда они услышали, как они звучат на магнитофонной кассете, им это очень понравилось – им нравилось слушать свои собственные записи. Да, черт возьми, вы хороши. Вы чертовски уникальные чуваки! Я приезжал туда многие годы спустя. Мы просто делали записи в помещении. Если у меня с собой был магнитофон, мы записывали, если нет, то это не важно. Если пленка кончалась, это не имело значения. Мы собирались там не для того, чтобы записывать, а для того, чтобы играть. Я чувствовал себя как мальчик-певчий. Я немножко поиграл им на гитаре, в надежде, что я их не слишком раздражаю. Один хмурый взгляд, и я бы замолчал. Но меня вроде бы приняли. А потом они сказали мне, что я на самом деле не белый. Для тех ямайцев, которые меня знают, я чёрный, просто я стал белым, чтобы быть их шпионом, типа, “наш человек на севере”. Я воспринимаю это как комплимент. Я как белая лилия с черной серединкой, хранящая свой счастливый секрет.
Моя миссия состояла в том, чтобы как-то записать этих парней. В конце концов, мы снова встретились в 1975 году, и собрали их всех в Dynamic Sounds, но они не смогли приспособиться к студийной обстановке. Это была не их стихия. “Ты встань туда, ты подойди сюда…” Когда им указывали, что им делать, они этого не понимали. И это был провал, на самом деле. Даже несмотря на то, что это была хорошая студия. И тогда я понял, что этих парней нужно записывать в таком месте, где они будут чувствовать себя комфортно, не думая ни о какой записи. Нам пришлось ждать еще двадцать лет, прежде чем мы смогли сделать всё так, как хотели. Это было тогда, когда они стали известны под названием “Wingless Angels” (“Бескрылые Ангелы”).

 
Майкл Джексон - Форум » Раздел для меломанов » Другие музыканты на форуме » The Rolling Stones » The Rolling Stones
Страница 2 из 5«12345»
Поиск:
Администратор Модератор Специалист Поклонники V.I.P. Поклонники Moonwalker Заблокированные
Сегодня сайт посетили: Libra1510, майклпэрис, Redg, angi16, Fan_MJ, Riverdance, kuzina251281, alenka_21, svetyangel, JuJ