Новое на форуме / в фотоотделе / другие музыканты · Регистрация · Вход · Участники · Правила · Поиск · RSS
Страница 3 из 5«12345»
Майкл Джексон - Форум » Раздел для меломанов » Другие музыканты на форуме » The Rolling Stones » The Rolling Stones
The Rolling Stones
ИннаДата: Вторник, 16.04.2013, 11:38 | Сообщение # 41
Группа: Администратор
Сообщений: 15021

Статус: Offline



Перевод: December Child http://rustones.flybb.ru/topic691-50.html




Я очистился перед тем, как ехать на гастроли, но в середине этого длинного тура кто-то дал мне какую-то дрянь, и мне захотелось еще. И я сказал, хорошо, я приму сейчас немножко, потому что мне нужно переждать это время, а после тура я пройду очистку. В дороге меня сопровождали милые девчонки, наркоманки, которые спасали мне жизнь, снимая меня с крючка то здесь, то там. И большинство из них не были падшими созданиями. Большинство из них были утонченные, умные и самостоятельные женщины. Это были не те женщины, которых можно найти на улице или в борделе. Мы устраивали вечеринки после концерта, или шли куда-нибудь в общество, и обычно я курил эту дрянь только потому, что мне ее предлагали эти наркоманки-дебютантки, храни их Господь. Даже тогда я не мог быть с женщиной, если у меня не было к ней искренних чувств, даже если это всего на одну-две ночи, или в порту во время шторма. Иногда они заботились обо мне, иногда я о них, и обычно это не имело отношения к сексу. Много раз я оказывался в постели с женщиной, и мы с ней ничего не делали, просто спали, обнявшись. Я любил многих из них. И что всегда меня поражало, они тоже по-настоящему любили меня в ответ. Я помню девочку в Хьюстоне, мою подругу-наркоманку, кажется во время тура 72-го. Я был на улице, мне стало плохо, у меня началась ломка. Я столкнулся с ней в баре, и она дала мне немного наркоты. Неделю я любил ее, и она любила меня, и вот она увидела меня в тяжелый момент. Я нарушил свои собственные правила, и наши отношения затянулись. Эта милая девочка пришла мне на помощь и переехала ко мне. Я не знаю, как я нашел ее. Откуда приходят ангелы? Они знают, что к чему, они видят тебя насквозь, пробиваясь сквозь дерьмо, смотрят тебе в глаза и говорят: “Ты должен сделать это”. От тебя, я возьму это. Спасибо тебе, сестра. Другая была в Мельбурне, в Австралии. У нее был маленький ребенок. Милая, скромная, застенчивая. Её парень бросил ее с ребенком. Она могла достать мне чистый фармацевтический кокаин. Она постоянно носила его мне в отель, и тогда я подумал: эй, а почему бы мне не переехать к ней? Жить в пригороде Мельбурна с матерью и ребенком, было немного странно. Четыре или пять дней я провел как настоящий австралийский семьянин. Шейла, где, чёрт возьми, мой завтрак? Вот твой завтрак, милый. Как будто я жил там всегда. И я чувствовал себя прекрасно. Она ходила на работу, а я сидел с ребенком. Я стал мужем на неделю. Менял пеленки ребенку. Кто-то сейчас живет в пригороде Мельбурна, и даже не знает, что когда-то я подтирал ему задницу.
Потом в Аделаиде мы с Бобби подцепили двух девчонок, и хорошо провели с ними время. Милые девушки, они о нас очень заботились. У них было немножко кислоты, а я не большой любитель кислоты, но у нас была пара выходных дней в Аделаиде, и девчонки были очень красивые. Они жили высоко в горах, у них там было маленькое хипповское бунгало - занавешенная дверь, свечи, ладан, закопченный масляный светильник. О’кей, возьмите меня туда. Мы всё время были в дороге, жили в отелях, и для нас было большим облегчением хоть ненадолго сменить обстановку. После Аделаиды мы должны были лететь в Перт, это на другом конце континента, и мы сказали девчонкам: а почему бы вам не поехать с нами? Они так и сделали, но мы все на тот момент были сильно под кайфом. Мы сели в самолет. И вот, где-то на полпути в Перт, мы с Бобби сидим в переднем ряду, и вдруг наши девчонки выскакивают вдвоем из туалета полуголые, покатываясь со смеху. Они были отвязные австралийские Шейлы. Мы смеялись. “Иди, возьми их обеих”, и тут мы услышали возмущенные возгласы у нас за спиной. Нам-то казалось, что мы находимся в нашем собственном самолете, мы забыли про других пассажиров. Мы обернулись и увидели две сотни лиц, в глазах которых был шок, это, в основном, были австралийские бизнесмены с женами. Некоторые из них начали смеяться, некоторые пошли к капитану с требованием немедленно наказать нас. Таким образом, мы оказались под угрозой ареста в аэропорту Перта. Нас всех задержали, когда мы приземлились. От нас потребовали объяснений, но нам с Бобби как-то удалось выкрутиться. Мы сказали: а что мы такого сделали? Мы просто сидели на своих местах. А эти две девчонки объяснили, что они просто “обменивались платьями”. Не знаю, как их отпустили после этого. Они поехали с нами в Перт, мы дали там концерт, и обратно улетали уже на нашем собственном самолете. Это был грузовой самолет, Super Constellation. Утечка масла, никакой звукоизоляции, и весь ваш комплект состоял из одного или двух матрасов, чтобы лежать. Можно было громко разговаривать, это никому не мешало. Мы провели пятнадцать часов в полете от Перта до Сиднея. Мы чувствовали себя как в бомбардировщике времен второй мировой, без бензедрина. И мы, очевидно, сделали всё как надо. Мы провели с этими девчонками неделю. И таких приключений на гастролях было множество. Это были очень скоротечные отношения, они возникали почти мгновенно, и так же быстро заканчивались. “Мы были близки с ней, я по-настоящему любил ее, только не могу вспомнить ее имя”. Я не был похож на коллекционера – я ведь не Билл Уайман и не Мик Джаггер, которые записывали, сколько у них было женщин. Я здесь не говорю о сексе. Я никогда не считал для себя возможным лечь в постель с женщиной просто ради секса. Мне это неинтересно. Я уж лучше подрочу, чем трахать лишь бы кого. Я хочу обнять и поцеловать вас, защитить вас, сделать так, чтобы вам было хорошо. Я оставлю вам утром хорошую записку, и будем на связи. Я никогда в жизни не платил за это. Хотя, бывали случаи, иногда я давал взятку: “Я тоже люблю тебя, возьми героин, я угощаю!” Иногда я ввязывался в это просто ради забавы. Сможешь ли ты завлечь ее? Посмотрим, что у тебя получится. Покажи всё, на что ты способен. Обычно меня интересовали не те девчонки, которые бегали за мной, распустив слюни. Например, я говорил себе: а что, если попробовать охмурить жену банкира…
Я помню один случай в Австралии, моя комната в отеле была напротив комнаты Билла Уаймана. Однажды я услышал, как он о чем-то говорит со швейцаром, а на улице перед отелем толпятся девчонки – что-то около двух тысяч. “Вон та, в розовом. Нет, не эта в розовом, а та в розовом”. В тот день девчонки шли к нему толпой, и ни одна из них не задержалась у него дольше десяти минут. Я не думаю, что какая-нибудь из них получила больше, чем чашку чая без сахара, которым Билл любит всех угощать – чайный пакетик, заваренный кипятком и немножко молока. За такое короткое время невозможно что-то сделать, а потом еще и одеться. Ни одна из них не вышла оттуда растрепанной, скажем так. Но, тем не менее, он записывал в свой дневник, что он поимел ее! Я насчитал девять за четыре часа. Он не трахал их, так что я полагаю, что он только расспрашивал их. “Вы сами откуда, живете где-то здесь?”…


Мик и Билл


Удивительно, как такие, казалось бы, разные люди как Билл Уаймен и Мик Джаггер были на самом деле очень похожи. Это раздражало Мика, как мне говорили. Но если бы вы понаблюдали за ними во время гастролей или почитали бы их дневники, то в основном, это одно и то же. Различие только в том, что Мик был в немного более выгодном положении, он был ведущим солистом и ла, ла, ла. Но если бы вы увидели, чем они заняты за сценой: “Сколько у тебя было сегодня ночью?” - в этом они были одинаковы.
Была и другая категория поклонниц – групи. Они отличались от девчонок-подростков, стоящих в очереди, чтобы выпить чашку чая с Биллом Уайменом. Хочу сказать в их оправдание, что они были красивыми молодыми женщинами, которые знают, чего хотят, и знают, что могут предложить. Были там и несколько бесстыдных оппортунисток, как “гипсолитейщицы”, которые болтались вокруг, пытаясь получить у каждого рок-музыканта оттиск его пениса. [“Гипсолитейщица”( “Plaster Caster”) - Синтия Албриттон, американка, скульптор, получившая известность созданием гипсовых слепков пенисов и грудей знаменитостей. - Прим. перев.] Со мной у них ничего не вышло. Я не пойду на это. Или “масляные королевы”, соперницы “гипсолитейщиц”. Я восхищаюсь их дерзостью. Но я не люблю профессионалок, которые ходят как хищницы на охоту, стараясь поиметь и его, и его… как Билл Уаймен, только наборот. Меня никогда не интересовало количество. Таких я не трахал принципиально. Я говорил им: о'кей, можете раздеться и уходить, прямо сейчас. Потому что я знал, что буду просто очередным в их списке. Но среди этих групи было и очень много просто хороших девчонок, которым нравилось заботиться о парнях, порой очень по-матерински. И если всё складывалось хорошо, о'кей, можно было и в постель лечь, и потрахаться. Но это было не главное в моих отношениях с поклонницами. Они были для меня друзьями, и большинство из них не были особо привлекательными. Они оказывали вам услуги. Вы приезжали в город, в Цинциннати или в Кливленд, и вы знали, что в каждом городе к вам будут приходить одна или две девчонки, будут заботиться о вас, следить за тем, чтобы вы питались правильно, чтобы у вас было всё в порядке. Они стучались в дверь, ты смотрел в глазок и говорил: о, это Ширли. Они были для нас как родственницы. Свободно созданное сообщество. И что мне реально нравилось, у них не было ревности друг к другу, или чувства собственности. В те дни это была своего рода цепочка. Мы играли в Цинциннати, на следующий день в Браунсвилле, потом ехали в Оклахому, по намеченному маршруту. И они просто передавали нас своим следующим друзьям в очередном городе. Мы просто шли к ним и просили у них помощи. Детка, я умираю здесь! Я отыграл четыре концерта, я подыхаю. В основном они были няньками. Это было больше, чем Красный Крест. Они стирают вам одежду, они моют вас в ванне, и все остальное. И ты удивляешься, почему вы делаете всё это для гитариста? Ведь таких, как мы, миллион. Фло, о которой я уже упоминал, была одной из моих любимиц, она жила в Лос-Анджелесе и была из группы чёрных девчонок. Она всегда ходила вместе с тремя или четырьмя подругами. Если мне немножко не хватало травы или чего-нибудь еще, она высылала ко мне свой отряд. Мы много раз с ней спали вместе, и никогда не трахались, или очень редко. Мы сразу засыпали, либо просто не ложились спать и слушали музыку. Многое из этого было связано с музыкой. У меня был лучший звук, а они привносили в это свои звуки, которые рождались прямо сейчас. Ложились ли вы вместе в постель, в конце концов, это было не так важно, на самом деле…


Sixties super-groupie Chris O'Dell with Keith Richards
 
ИннаДата: Вторник, 16.04.2013, 11:43 | Сообщение # 42
Группа: Администратор
Сообщений: 15021

Статус: Offline



Перевод: December Child http://rustones.flybb.ru/topic691-50.html




Я снова поехал на Ямайку, где оставил Аниту с детьми. Они жили в Mammee Bay весной 1973-го. Уже тогда у нас с Анитой было не всё гладко. Она начинала вести себя непредсказуемо; у нее возникали симптомы паранойи. Когда я уезжал на гастроли, в мое отсутствие в нашем доме собиралось множество разных людей, которые беззастенчиво пользовались ее гостеприимством. Даже когда я жил там, у нас был очень шумный дом. Мы шокировали окружающих, не замечая этого сами. Белый человек живет в большом доме, и все знали, что по ночам туда приходят растаманы, играют и записывают музыку. Соседи не стали бы возражать, если бы это было только по выходным, но это у нас продолжалось буквально каждую ночь. К тому же, эти парни жгли траву, и дым разносился на целую милю. Это не радовало соседей. Позже я узнал, что Анита оскорбила нескольких людей, она получила предупреждение, но очень грубо разговаривала с полицейскими и с теми, кто жаловался. Соседи называли ее грубиянкой, они придумали для нее смешное прозвище – Муссолини, потому что она говорила по-итальянски. Анита могла быть грубой. Я был женат на ней (не будучи женатым на ней официально). И она попала в беду. Я уехал в Англию, и полицейские ворвались в дом ночью, едва я приземлился в Лондоне - много полицейских в штатском. Были выстрелы, один из них прозвучал, когда Анита выбросила фунт травы в сад. Она сильно сопротивлялась, но они схватили ее и отправили в тюрьму в Сент-Энн. Дети остались дома одни. Марлону едва исполнилось четыре, Анджеле был один год, и Марлон, по крайней мере, наблюдал за этим. Ужасное дерьмо. Я узнал о том, что случилось, когда был в Лондоне. Первой моей мыслью было лететь обратно на Ямайку ближайшим рейсом. Но потом я решил, что нужно действовать, находясь в Лондоне. Если бы я приехал туда, меня, скорее всего, арестовали бы тоже. Братья и сестры забрали наших детей и перевезли их в Steer Town. Они жили там, пока Анита была в тюрьме, и растаманы заботились о них лучшим образом. Мне было важно знать, что они под защитой, в безопасности. Энджи и Марлон подружились там с другими детьми, которые до сих пор помнят их; они уже стали взрослыми парнями. Я мог сосредоточиться на том, чтобы спасти Аниту. Были мифы и слухи, в основном исходящие от Испанца Тони, из его книги обо мне, которым многие поверили. Будто бы Анита была изнасилована в тюрьме, и что мне пришлось заплатить большую сумму, чтобы вытащить ее оттуда, что всё это был заговор белых набобов, и тому подобное. Но ничего этого не было. В тюремных камерах Сент-Энн не было удобств – спать было не на чем, не было возможности помыться, и там было полно тараканов. Всё это не было благоприятно для Аниты, с её приступами паранойи и галлюцинациями, от которых она страдала. И они насмехались над ней - "грубая девушка, грубая девушка". Но ее никто не насиловал, и никто не вымогал у меня взятку. Её арест был просто наказанием за то, что она игнорировала их предупреждения. Всё это мне объяснил адвокат. Ей не было предъявлено никаких обвинений, и полицейские были даже рады избавиться от нее, они не знали, что с ней делать. Её освободили с условием, что она покинет остров. Она собрала детей и улетела в Лондон. Анита часто вела себя неправильно, делая не то, что нужно делать в данный момент. В то же время, Анита есть Анита. Вам не взять ее ни за что. Я все еще любил ее, и она была матерью моих детей. Но наши с ней отношения уже не были такими хорошими, как раньше. Несмотря на всё это, мои корни на Ямайке только углубились, хотя у меня не было возможности вернуться туда еще несколько лет. Я уже настолько любил Ямайку, что решил приобрести там настоящий хороший дом. Я больше не хотел быть арендатором. Мне показали дом Томми Стила, спрятанный в горах над Очо Риос. Он назывался “Point of View”, и располагался в прекрасном месте, на небольшой скале над лесистым склоном, с видом на залив. Блестящий образец архитектуры. Дом обошелся мне в восемьдесят тысяч, и он до сих пор принадлежит мне. Я купил его и сразу уехал. Я был очень занят в тот период, к тому же я сидел на допинге.



Мы гастролировали по Европе в сентябре-октябре 1973-го, после выхода Goats Head Soup. С нами теперь был Билли Престон, наш почти постоянный участник до 1977 года, он играл на клавишных, в основном на органе. Он уже сделал стремительную карьеру, играл с Литтл Ричардом и с "Beatles", у них он был почти пятым членом группы. Он писал музыку, у него были собственные хиты. Он был из Калифорнии, родился в Хьюстоне, его музыка - соул и госпел, а под конец он играл со всеми лучшими музыкантами. Теперь мы гастролировали с двумя трубами, двумя саксофонами и двумя клавишными - орган Билли Престона и фортепиано Ники Хопкинса. Билли привнес в нашу музыку новый звук. Если вы послушаете наши записи с ним, такие как "Melody", то он вписывается идеально. Но на сцене, во время шоу, было такое впечатление, что он хочет поставить свою печать на всё. Он привык быть полноправной звездой. Однажды, во время концерта в Глазго, он начал играть так громко, что заглушал всю остальную группу. Я затащил его за сцену и показал ему нож. “Ты знаешь, что это такое, Билл? Дорогой Уильям. Если ты сейчас же не сделаешь свою хрень потише, то тебе придется почувствовать это на себе”. Это не Билли Престон и Rolling Stones. Ты клавишник, играющий с Rolling Stones. Но большую часть времени у меня не было с этим проблем. Чарли использовал элементы джаза, и мы сыграли много хороших вещей вместе. Билли умер от осложнений, вызванных различными видами злоупотреблений, в 2006 году. У него не было причин опускаться. Он мог бы идти всё время вверх. Он был необыкновенно талантлив во всем. Я думаю, он играл слишком долго; он начал очень молодым. И он был геем, а в те времена никто не мог себе позволить быть геем открыто, и это тоже добавило трудностей в его жизнь. Билли мог долгое время пребывать в хорошем настроении, но иногда он срывался. Однажды мне пришлось вмешаться и остановить его, когда он избивал своего друга в лифте. Билли, держись за свой парик, а не то я сейчас сорву его с тебя. Он носил смешной африканский парик…

В Инсбруке, сразу после шоу, мы с Бобби Кизом пошли в туалет поссать, и Боб, который обычно отпускает одну-две шуточки в такие моменты, на этот раз был необычно тихим. Он сказал: “У меня плохие новости… Грэм Парсонс умер”. Для меня это было как удар в солнечное сплетение. Я посмотрел на него. Грэм умер? Я понял, что он не шутит. Все подробности потом, сказал Бобби. Всё, что я слышал, это то, что он умер. О, мой друг. Вы никогда не знаете заранее, как вы отреагируете на такое, и это было не в первый раз. Ещё одно прощание с ещё одним хорошим другом. Позже мы узнали. Что Грэм получил передозировку. До этого он был чистым, и принял свою обычную дозу. “О, только одну…” Но из-за перенесенной ломки его организм не мог сопротивляться, и всё. Это обычная роковая ошибка наркоманов. Когда ты очищаешься, организм получает сильный шок. Они думают: я уколюсь всего один раз, и берут дозу, которую они принимали неделю назад и к которой они уже привыкли, но она слишком велика для их состояния. И организм просто говорит: ну всё, на хрен, я сдаюсь. Если вы собираетесь сделать что-то подобное, постарайтесь вспомнить, какое количество вы брали в самый первый раз, когда вы только начинали. Начните всё сначала. На треть меньше. Маленькую щепотку.

Мне нужно было как-то пережить известие о смерти Грэма, и я сказал: я не могу оставаться в Инсбруке этой ночью. Я возьму напрокат машину, и мы поедем в Мюнхен. Мы будем искать женщину. Давайте просто забудем про это, и займемся чем-нибудь другим. Я ненавижу все эти слезы, эту скорбь. Вы уже ничего не можете с этим сделать. Этот сукин сын уже мертв, а вам остается только сходить с ума, оттого что он умер. Поэтому нужно как-то отвлечься. Я решил поставить перед собой невыполнимую задачу - найти одну из самых красивых женщин в мире. Я видел ее всего раз или два, и она меня очаровала. Я знал, что это бессмысленно, но мы всё же собирались ехать в Мюнхен, чтобы разыскать ее. Поедем ночью. Пусть я не найду ее, но главное, поставить себе цель. Мы с Бобби взяли напрокат BMW, и тронулись в путь в час ночи.
Моей целью была Уши Обермайер. Если что-то и могло успокоить мою душу, то только она. Она была очень красива. Она была довольно известна в Германии как модель, которая стала иконой студенческого движения протеста, возникшего в результате конфликта поколений, грозившего разорвать страну на части. Ее фотографии были всюду, она была “девушкой с обложки”, представляющей “левых”. Она была страстной фанаткой рок-н-ролла, и наше краткое с ней знакомство состоялось тогда, когда она шла к Мику. Он пригласил ее приехать к нему в Штутгарт, и она искала его в отеле. Она перепутала номера и случайно зашла ко мне, я проводил ее к Мику. Но я видел ее фотографии на плакатах и в журналах, и было в ней что-то, что меня зацепило. Ее друг, парень по имени Райнер Лангханс, был одним из основателей “Коммуны 1”, общественной организации, созданной для борьбы против ядерной войны и против авторитарного государства. Ее называли Баварская Барбара, и она гордилась этим. Она никогда не принимала идеологию всерьез, открыто пила запрещенную пепси-колу, курила ментоловые сигареты, в нарушение всех правил Коммуны. Она снималась обнаженной для журнала “Штерн”, у нее было искреннее желание вызвать возмущение немецкой буржуазии. Но когда Коммуна распалась на два лагеря – террористические группы с одной стороны, и Зеленые с другой, Уши не стала участвовать в борьбе, бросила Райнера и вернулась в Мюнхен. В ее жизни было множество парней, которые пытались приручить ее. Но это было напрасно, она была совершенно неприручаемым существом. Она была самой лучшей “плохой девчонкой”, которую я знал. Мы безуспешно искали ее в Bayerischer Hof, где у каждого над кроватью висит подлинник Рембранта. И Боб сказал: ну что мы будем делать теперь, Кейт? Я сказал, Боб, поедем теперь в Швабинг, будем искать ее в клубах. Будем делать то, что сделал бы Грэм на нашем месте, если бы мы вдруг подохли. Я сказал, мы должны искать Уши Обермайер в этом городе. У меня должна быть цель. Я даже не знал, была ли она тогда в городе. Мы начали ездить по клубам. Там было весело, но это было не то, что мы искали. В пятом или шестом по счету клубе я встретил знакомого ди-джея, Джорджа Грека, и разговорился с ним. Оказалось, что он знает Уши Обермайер. Но если даже я найду ее, что я собираюсь делать? Я не в том состоянии, чтобы “сделать” ее, да и времени у меня не много. О'кей, мы нашли кого-то, кто знает ее, и это уже хорошо, но у меня не было дальнейшего плана. Джордж сказал, что знает ее адрес, но она живет со своим парнем. Я сказал Джорджу: давай поедем туда. Мы припарковались напротив ее окон, и я сказал: Джордж, ты можешь пойти к ней и сказать, что ее ищет KR? Я решил идти до конца, чтобы отвлечься от мыслей о смерти Грэма. Джордж постучал в ее дверь, и она выглянула в окно: кто вы такие и что вам нужно? Я не знаю, что мне нужно, просто у меня умер друг, и мне очень плохо. Я просто хочу сказать тебе “привет”. Мы искали тебя, и мы тебя нашли. Мы сейчас уедем. Тогда она спустилась вниз, обняла меня и поцеловала, а потом опять поднялась к себе. Но, эй, нам это удалось! Миссия была выполнена.



Когда я второй раз пытался связаться с Уши, я попросил Фредди Сесслера разыскать ее по телефону. Он позвонил ее агенту, и агент сказал: “Мне не разрешено давать кому-либо ее номер телефона”. Но Фредди смог его уговорить, он умел уговаривать людей, как никто другой. Фредди знал много языков. Уши и я говорили на разных языках. Когда я позвонил ей, она сняла трубку и сказала: “Привет, Мик”. Я сказал: “Нет, это Кейт”. Она жила в Гамбурге в то время, и я послал за ней машину. Ей пришлось подраться со своим парнем, чтобы сбежать от него; она села в машину и приехала ко мне в Роттердам. Этой ночью в постели она порвала мне ухо, вырвав серьгу. Мы жили в отеле в японском стиле – на следующее утро я обнаружил, что моё ухо приклеилось к подушке моей собственной кровью. Моя правая мочка уха до сих пор имеет деформацию, как память о тех днях. Нас связала страсть, чистая и простая. Но потом Уши Обермайер вошла в мое сердце и завладела моими мыслями. Мы с ней рисовали друг другу картинки или объяснялись на языке жестов. Но, несмотря на то, что мы не могли говорить с ней, я нашел настоящего друга. Я очень нежно любил ее. Мы с ней хорошо проводили время в 70-х, а потом она встретила новую любовь, парня по имени Дитер Бокхорн, и уехала с ним в Афганистан. И я перестал о ней думать, она как-то быстро выскользнула из моего сердца. А потом я услышал, что она умерла от выкидыша где-то в Турции. Но оказалось, это было не совсем так. Реальную историю я узнал много лет спустя, на пляже в Мексике, в самый важный день в моей жизни…


Keith Richards with German model/actress Uschi Obermaier
during The Rolling Stones’ 1975 Tour of the Americas.
 
ИннаДата: Вторник, 16.04.2013, 11:47 | Сообщение # 43
Группа: Администратор
Сообщений: 15021

Статус: Offline



Перевод: December Child http://rustones.flybb.ru/topic691-50.html




В 1973 году моего приятеля Бобби Киза уволили из группы. Он сам раскачал свою лодку, и я не смог спасти его. Это было как раз перед последним концертом Европейского тура, в Бельгии. Бобби решил искупаться в ванне с шампанским Дом Периньон. Говорят, что Бобби Киз – единственный человек, который по собственному опыту знает, сколько бутылок шампанского нужно взять, чтобы наполнить ванну. Когда в тот день группа собралась, Бобби нигде не было. Его везде искали, стучались в его дверь, но никто не отвечал. В конце концов, стали спрашивать меня, не видел ли я своего приятеля. Тогда я пошел к нему в номер и сказал: Боб, нам пора выходить, прямо сейчас. Он в это время лежал в ванне, наполненной шампанским, вместе с юной француженкой, и курил сигару. Он сказал: да пошли вы все… Да, это очень впечатляюще, Боб, но ты можешь сильно пожалеть об этом. Уже после, бухгалтер сообщил Бобу, что он ничего не заработал за время всего тура, и даже остался должен; это была расплата за ванну с шампанским. Мне понадобилось целых десять лет, или даже больше, чтобы вернуть его в группу, потому что Мик был неумолим, и в этом он был прав. Мик умеет быть беспощадным в таких случаях. Я не мог отвечать за Бобби. Всё, что я мог сделать, это помочь ему очиститься, и я сделал это.

В начале 1973 года я попал в “список смертников”, который начал печататься в музыкальных журналах. Это было что-то новое. Ничто другое не вызывало такого интереса в музыкальном мире. New Musical Express составил список рок-звезд, которые, с большой вероятностью, скоро умрут, и поместил меня на первое место в этом списке. Кроме того, они стали придумывать для меня различные титулы – Князь Тьмы, самый элегантный наркоман, и прочее. Эти ярлыки так и приклеились ко мне с тех пор. В тот период многие ждали моей смерти, даже доброжелательно настроенные люди. Поначалу это было в новинку. Таково было их мнение о рок-н-ролле, сложившееся еще в 60-е. Сначала они хотят, чтобы ты ушел, а когда ты не уходишь, они начинают желать тебе смерти. Десять лет я стоял под номером один в этом списке! Тогда это меня смешило. Это был единственный случай, когда я возглавлял чарты в течение десяти лет подряд. В какой-то мере, я гордился этим. Никто другой не удерживался на этой позиции так долго. И, на самом деле, я был даже разочарован, когда в этих списках я стал опускаться вниз. В конце-концов, я постепенно опустился на девятое место. Боже мой, это закончилось. Тогда у этих некромантов появился повод сочинить новую историю, как будто бы я ездил в Швейцарию, где мне меняли всю кровь – возможно, это единственная вещь, которую обо мне знают все. Этому Кейту всё нипочём, он может просто поехать, обновить свою кровь, и спокойно жить дальше. Говорили даже, что там имела место некая сделка с дьяволом, в глубоких подземельях Цюриха. Человек входил туда с лицом белым, как пергамент, а когда возвращался, на его щеках снова горел румянец, это было что-то вроде атаки вампира, только наоборот. Но я никогда не менял свою кровь! Начало всем этим слухам положила история, произошедшая со мной по дороге в Швейцарию, куда я летел, чтобы лечь в клинику для очищения. Мне нужно было сделать пересадку в аэропорту Хитроу. А эти проститутки таскались за мной по пятам. “Эй, Кейт!” Я сказал им: “Эй, заткнитесь, чёрт бы вас побрал. Я еду менять свою кровь”. Началась посадка, и я сел в самолет. После того случая это стало почти библейской историей, или вроде того. Я просто сказал это, чтобы приколоться над ними. С тех пор и пошло. Я оказался в плену своего имиджа. Кольцо с черепом, сломанный зуб и подведенные глаза. Многие до сих пор считают меня безбожным наркоманом. А ведь прошло уже тридцать лет, как я отказался от допинга! Имидж как длинная тень, даже после захода солнца она следует за тобой. Люди видят во мне то, что скрыто в них самих. Доброжелатели шлют мне грузовики, полные черепов. Во мне сидит демон, но демон сидит в каждом. Просто я осмеливаюсь делать то, на что другие не решаются. Они сделали из меня фольклорного героя. Людям нужен герой. Да хранит их Господь. И я делаю всё, чтобы дать им то, что им нужно. Я живу по сценарию, который они пишут для меня. Не будет преувеличением сказать, что почти всю свою жизнь я жил вне закона. Я побывал во всех возможных списках. Все, что я должен был сделать, это отречься, и тогда мог бы жить спокойно. Но это было то, чего я сделать не мог.
. . . . . . . . . .
Ронни Вуд появился на моем горизонте в конце 1973 года. Я пересекался с ним и раньше, но друзьями мы не были. Я его знал как хорошего гитариста группы “Faces”. Однажды в клубе “Tramps”, где мы часто тусовались в то время, ко мне подошла незнакомая блондинка и сказала: “Привет, я жена Ронни Вуда”. Я сказал: “Рад с тобой познакомиться. Как дела, девочка? Как Ронни?” Она сказала, что он сейчас записывается у себя дома в Ричмонде. “Хочешь поехать к нам?” Я сказал: “Конечно, я буду рад повидать Ронни, поехали!” И мы вместе с Крисси поехали в Ричмонд. Их дом назывался “Wick”, и я остался у них на несколько недель. В то время у Stones был небольшой перерыв, Мик работал над вокалом к альбому "It's Only Rock 'n' Roll", и я в какой-то мере чувствовал себя свободным музыкантом. Ронни тогда делал свой первый сольный альбом. С ним играли Вилли Викс на басу, Энди Ньюмарк на барабанах и Ян Маклаган, приятель Ронни из группы “Faces”, на клавишных. Они дали мне гитару, и я просто начал играть вместе с ними. Мы с Ронни дали жару на двух гитарах, и этим ознаменовали нашу первую встречу. На следующий день Ронни сказал: давай тогда уже доведем это дело до конца. Я сказал: хорошо, но мне нужно поехать домой, в Чейни Уолк. Нет, только затем, чтобы взять там кое-что из одежды.
Ронни купил “Wick” у актера Джона Миллса, и там была студия в подвале. Я впервые видел, чтобы у кого-то в доме имелась специально спроектированная студия. Дом был красивый, с садом, спускающимся к реке. Студия Ронни была таким местом, где одновременно собиралось множество талантливейших музыкантов. Однажды зашел Джордж Харрисон. Часто появлялся Род Стюарт. Мик приходил, чтобы спеть, а Мик Тейлор играл. Я уже два года не выступал на Лондонской сцене, и мне было приятно повидать их всех, не выходя из дома. Они сами приходили к нам, и мы без конца джемовали. Ронни и я сразу поладили, целыми днями мы шутили и смеялись. Он сказал, что ему не хватает песен для альбома, и я подкинул ему парочку - "Sure the One You Need" и "We Got to Get Our Shit Together". В этой студии я впервые услышал "It's Only Rock 'n' Roll". Это была песня Мика, и он записал ее на пару с Дэвидом Боуи. Они играли и пели ее вместе, и это было чертовски здорово. “Мик, какого чёрта ты играешь ее с Боуи? Это должна быть наша песня”. И она стала нашей, это не стоило нам большого труда. Название песни звучало так красиво и просто, и не важно, что сама по себе она не была шедевром. Я имею в виду – “давай, это всего лишь рок-н-ролл, но мне это нравится”.
Закончив запись для альбома Ронни, в декабре 1974-го мы поехали в Мюнхен записывать “Black and Blue”, нам нужно было сделать основные треки к таким песням, как "Fool to Cry" и "Cherry Oh Baby". И вот, в этот момент Мик Тейлор заявил, что он уходит из группы, что у него теперь другие планы. Это был как гром среди ясного неба. Никто из нас не мог в это поверить. У нас уже были запланированы гастроли по США на 1975 год, и получалось, что из-за него мы попали в трудное положение. Мик так и не объяснил нам толком, почему он ушел. Он и сам не знал, почему. Я много раз спрашивал его об этом, а он отвечал: я не знаю. Ему было известно моё отношение к таким вещам. Я всегда старался сохранить целостность группы. Уйти можно либо на кладбище, либо на пенсию по старости, после долгих лет службы, никаких других причин быть не может. Возможно, он ушел из-за своей жены, Роуз, а возможно, потому что не очень-то вписывался в группу. Я думаю, он считал, что способен сочинять песни, а не только исполнять. Но он ничего не делал…

Несмотря на нашу близость с Ронни в то время, он не был для нас единственно возможным кандидатом на место в группе. Всё-таки он тогда еще был членом “Faces”. До него у нас пробовались другие музыканты - Уэйн Перкинс, Харви Мандель. Оба они прекрасные гитаристы, оба играли с нами на “Black and Blue”. Ронни рассматривался нами в последнюю очередь, это была настоящая жеребьевка. Нам очень понравился Перкинс. Он был чудесным музыкантом, очень мелодичным, его стиль игры гармонировал с тем, что до него делал Мик Тейлор. Потом Ронни сказал нам, что у него проблемы с “Faces”. Ронни разносторонний музыкант. Он может играть множество вещей, в различных стилях. К тому же, мы с ним совсем недавно играли вместе несколько недель подряд, так, что щепки летели. Но дело было даже не в игре. Ко всему прочему, Ронни был англичанин! Всё-таки мы были английской группой, хотя, возможно, сейчас это уже не так. В то время мы считали, что мы должны быть национальной группой. Когда мы без конца в разъездах, у нас должны быть общие корни. Ронни родился в Лондоне, и жил недалеко от меня, это был своего рода код, мы вместе были одной командой. Ронни сумел сплотить группу. Это был глоток свежего воздуха. Мы знали, что у него прекрасная техника, что он может играть, но самое ценное, это его невероятный энтузиазм и умение ладить со всеми. Мик Тейлор всё время ходил грустный. Не было такого, чтобы он падал на пол от смеха, держась за живот. Ронни, напротив, очень любит посмеяться.
Когда играешь вместе с Ронни, он может, забыв обо всем, сконцентрироваться на игре, у него есть невероятная способность подстраиваться под партнера. Временами он может удивлять вас. Мне до сих пор очень радостно играть с ним. Мы с ним делали "You Got the Silver", и я сказал: я могу это спеть, но я не могу петь и играть одновременно. Ты должен сыграть мою партию. И он прекрасно с этим справился. Он очень хорошо играет на слайд-гитаре. И он искренне любит музыку, которую играет. Он в совершенстве овладел нашим старинным приемом, который мы разработали ещё с Брайаном, когда звуки ритм-гитары и ведущей гитары сливаются в один, это была основа фирменного саунда Rolling Stones. Исчезла дистанция между двумя гитарами, которая была у нас с Миком Тейлором. "Beast of Burden", хороший пример того, как удачно перекликаются наши гитары. Тогда мы сказали: давайте попробуем поиграть вместе, пока на временной основе, и посмотрим, что у нас получится. Таким образом, Ронни поехал с нами на гастроли в США в 1975 году, хотя официально он не был членом группы.
Из всех людей, которых я знал, Ронни обладает самым гибким характером, он настоящий хамелеон. Он и сам не знает, какой он на самом деле. Это не притворство. Просто он старается везде быть своим. Он нуждается в братской любви, ему нужна группа. Ронни очень привязан к своей семье. У него был трудный период – его родители и оба его брата умерли в течение нескольких последних лет. Когда я говорил ему: Ронни, мне очень жаль, он отвечал: ну, что ты хочешь, у каждого свой срок. Но он никогда не показывал своих чувств, всё держал в себе. Когда не стало его мамы, он ходил как потерянный. Будучи самым младшим в семье, он был “маменькиным сынком”. Я понимаю его, у меня та же история. Его семья была из последних водных цыган, которая перебралась на сушу. Это фантастический момент эволюции. Хотя мне иногда кажется, что Ронни так и не приспособился к жизни на суше, его вечно тянет обратно в воду. Ему не нравится быть сухим, возможно, поэтому он почти никогда не просыхает. В отличие от меня, Ронни был человеком крайностей. Он вообще себя не контролировал. Я человек немного пьющий, скажем так, но у Ронни было всё по максимуму. Я мог встать с утра и выпить, но завтрак Ронни обычно состоял из текилы “White Cloud” и воды. Если ему давали настоящий кокаин, то он ему не нравился, он предпочитал амфетамин. Кроме того, он покупал его по цене кокаина. Я пытался вдолбить ему в голову: это ведь амфетамин, а не кокаин, тебе его только что впарили по цене кокаина. Но он не собирался менять своих привычек, перейдя на новую работу. Ронни прошел своего рода инициацию как раз перед американским туром в марте 1975-го. Мы с группой репетировали в Монтоке, на Лонг Айленде, и мы решили нанести визит Фредди Сесслеру, который жил в Dobbs Ferry, на реке Гудзон, за Манхеттеном. Фредди угостил нас тогда унцией кокаина. Это было так, будто три страницы вырвали из моего дневника. Только записки Фредди проливают свет на то, что там происходило, потому что сам я мало что помню.

Фредди Сесслер:
Я глубоко спал, и вдруг около пяти часов утра я услышал громкий стук в дверь моего дома. Не открывая глаз, я пошел открывать. Мне пришлось тут же проснуться, потому что на пороге стоял Кейт, который со свойственным ему чувством юмора встретил меня такими словами: “Какого чёрта ты спишь, в то время как мы работаем, надрывая наши задницы, и только что проехали сотню миль, чтобы навестить тебя?” Я сказал: “О'кей, я уже встал, только дайте мне умыться”. Потом я взял апельсиновый сок для себя и бутылку Jack Daniel для Кейта. Он сразу поставил кассету в стереосистему, музыку реггей, и врубил ее на полную громкость. Значит, вечеринка началась. Через какое-то время я сказал, что хотел бы взбодриться, и спросил Кейта и Ронни, не составят ли они мне компанию. У меня была припрятана запечатанная бутылка кокаина Merck. Одно из самых больших удовольствий для меня – ритуал открытия бутылки. Это высшая точка, эйфория. Я получаю от этого больше радости, чем от самого кокаина. Я сорвал печать и высыпал в стакан две трети содержимого. Потом я приготовил две равные кучки по восемь грамм для нас с Кейтом, и одну на четыре грамма для Ронни. Когда всё было готово, я сказал Кейту: “Кейт, я хотел бы проверить тебя, что ты за человек”, прекрасно зная, что он всегда готов принять любой вызов. Я сделал две дорожки, взял соломинку, и одним махом вдохнул свои восемь грамм. “А теперь посмотрим, сможешь ли ты сделать то же”. Я никогда в жизни не видел, чтобы кто-то позволял себе принимать такие дозы. Кейт посмотрел на меня, взял соломинку, и легко повторил то же самое. Я протянул четыре грамма Ронни, сказав: “Ты новичок, тебе хватит и этого. Делай, как мы”. И он сделал это. Фармацевтический кокаин не идет ни в какое сравнение с тем, который привозят из Центральной и Южной Америки. Он чистый, не вызывает сонливости и не приводит к депрессии. Совершенно другой тип эйфории, стимулирующей творчество, вызванной моментальным действием на нервную систему. И абсолютно никакой абстиненции. В тот момент я почувствовал огромный прилив сил, я был готов взлететь под потолок. Необыкновенные ощущения, даже не знаю, с чем их сравнить. Слова, сказанные мной Ронни, когда я предлагал ему дозу, были последними моими словами в течение последующих шести часов. Мы решили совершить путешествие в Вудсток.

Чистый кокаин. Вы едете или нет? Дружно прыгнули в машину и поехали. Мы понятия не имели, куда ехать. Это было так же, как тогда, когда мы путешествовали с Джоном Ленноном. Я не представляю, как мы вообще хоть куда-то добрались. Очевидно, я ехал очень осторожно, нигде не останавливаясь. Я отрывочно помню, что мы заночевали в Bearsville, с группой “The Band”, возможно, с Левоном Хелмом. Не знаю, с какой целью мы туда приехали. Может, хотели увидеться с кем-то. Не думаю, что Боб Дилан жил там в то время. В конце концов мы вернулись в Dobbs Ferry…
Тур 1975 года, в который мы вскоре отправились, проходил для нас под знаком кокаина Merck. На сцене между песнями мы прятались за колонками и нюхали. Одна песня – одна доза, это стало обычным делом для нас с Ронни.

 
ИннаДата: Вторник, 16.04.2013, 11:53 | Сообщение # 44
Группа: Администратор
Сообщений: 15021

Статус: Offline



Перевод: December Child http://rustones.flybb.ru/topic691-50.html


Из главы 10




Во время тура 1975 года было множество опасных ситуаций. Арест в Фордайсе был самым страшным, грозящем мне гибелью. Я уже использовал все мои кошачьи жизни, которые я обычно не считал. Автомобили летели по дорогам, шальные пули свистели над головой. Каким-то чудом мне удалось уйти от погони. Но тучи сгущались, надвигалась буря. Я снова встретил Уши – она присоединилась к нашему туру в Сан-Франциско на неделю, а потом опять исчезла на много лет. Той осенью Rolling Stones провели некоторое время в Швейцарии, она тогда стала моим домом. Мы продолжали работу над Black and Blue. Мы работали над такими песнями, как "Cherry Oh Baby," "Fool to Cry" и "Hot Stuff". В Женеве в марте 1976 года Анита родила нашего третьего ребенка, мальчика, которого назвали Тара. Едва ему исполнился месяц, я уехал в длительный тур по Европе, который продолжался с апреля по июнь. Я взял с собой Марлона в качестве своего дорожного компаньона. Ему было семь лет. Мы с Анитой были двумя наркоманами, и каждый из нас жил своей независимой жизнью. Единственное, что нас связывало, это дети, которых мы пытались как-то воспитывать. Для меня это не представляло трудностей, я постоянно был в разъездах, и теперь Марлон почти всегда был со мной. Но атмосфера в нашей семье не была благоприятной. Очень трудно жить с женщиной, которая еще больше зависит от наркотиков, чем ты сам. Единственные слова, которые я в то время мог услышать от Аниты, были: “Ну что, привезли?” Наркотики стали самой важной вещью в ее жизни. У нее уже реально начинала ехать крыша. Однажды она устроила скандал среди ночи, и швырнула об стенку целую бутылку то ли клюквенного сока, то ли вина, а мы тогда только что въехали в новый арендованный дом. “О, тебе нужна доза, милая?” Я всё понимал, но ремонт этого грёбанного дома не входил в мои планы. Она тогда уже не ездила с нами на гастроли и не приходила на сессии звукозаписи, она стала всё больше отдаляться от всех. По мере этого, я старался держать сына при себе. Для меня было очень важно наблюдать, как он растет, я уже мог сказать ему: мне нужна твоя помощь, парень. Мы с Марлоном стали командой. Анджела в 1976 году была еще слишком мала, чтобы брать ее с собой в дорогу.
Мы ездили на концерты на моей большой машине. Марлон был моим навигатором. В то время Европа еще не была единой, между странами были границы. У нас была карта. Я дал ему задание – говорить мне, когда мы будем подъезжать к границе. Мы ехали из Швейцарии в Германию через Австрию. Чтобы доехать до Мюнхена, нужно было несколько раз пересечь границу. “Ты должен быть очень точным, особенно в снег и гололед”. Марлон быстро вошел в курс дела. Он говорил: “Пятнадцать километров до границы, папа”. Время от времени мне было необходимо съехать на обочину и уколоться, или принять еще какую-нибудь дрянь. Иногда он толкал меня в бок и говорил: “Папа, пора съезжать на обочину. Ты уже засыпаешь на ходу”. Он вел себя уже как взрослый. Что бы я делал без него? Особенно, когда нас останавливали полицейские. “Эй, папа!” - “Да?” (Он тряс меня за плечо, пытаясь разбудить). “Люди в синих костюмах стоят на дороге”.
Я не пропустил ни одного концерта, и редко опаздывал. Но уж если опаздывал, то очень надолго. Это всегда были большие шоу. Как показывает мой опыт, публика была готова ждать столько, сколько нужно, пока я приеду. Половину из них составляли хиппи, одурманенные наркотиками. В 70-х, время начала шоу означало время, когда я просыпался. А я мог проснуться на три часа позже, чем назначено, но для нашего шоу не было такого понятия, как “комендантский час”. Публика приходила на концерт, с расчетом остаться на всю ночь. Никто не говорил, что пора начинать. Если я опаздывал, извините, но значит, именно в это время и должно было начинаться шоу. Никто не расходился. Но я не хотел злоупотреблять этим. Я старался не опаздывать слишком надолго. Обычно я опаздывал из-за того, что крепко спал. Я помню, Марлону вменили в обязанность будить меня. Это вошло в привычку, на самом деле. Джим Каллагэн и охрана знали, что у меня пистолет под подушкой, и они не хотели будить меня. За полчаса до нашего выхода на сцену они посылали Марлона ко мне в комнату. “Папа…” Марлон быстро вошел в свою роль, он знал, что сказать. “Папа, уже на самом деле пора”. Что-то в этом роде. “Значит, у меня есть еще два часа, правда?” – “Папа, я скажу им, чтобы они подождали”. Он был очень сообразительным. Я был в какой-то степени непредсказуем в те дни, по крайней мере, они так думали. Я никогда ни в кого не стрелял, но всегда была опасность, что я проснусь в дурном расположении духа и схвачусь за пистолет, если мне спросонья покажется, что меня грабят. Мне было так было удобно. Я не хотел задерживать людей, но жесткий график был не по мне, я всю дорогу ездил с ребенком и сильно уставал. Но когда я выходил на сцену, я сразу просыпался. Встать с кровати, это одно, а проснуться, это другое. К тому же, мне нужно было натянуть на себя какие-нибудь шмотки. Я выходил на сцену, самое раннее, через час после назначенного времени. “Что на мне надето?” – “Пижама, папа”. – “О'кей, быстро, где мои грёбанные штаны?” Обычно я выскакивал на сцену, в чем был, ведь я должен был играть в любом случае. Через полчаса звучало: “Леди и джентльмены, Rolling Stones!” Это было сигналом к пробуждению.
Пусть Марлон расскажет об этом.



Марлон:
Тур 1976-го проходил в Европе, и я ездил с ними всё лето, последние концерты были в августе, в городе Knebworth, где они играли с Zeppelin. Они всегда просили меня разбудить Кейта, потому что он не любил, когда его будили, и мог проснуться в дурном настроении. Поэтому Мик, или кто-нибудь еще, шли ко мне и говорили: мы должны выезжать через несколько часов, почему бы тебе не пойти и не разбудить твоего папу? Только я мог сделать это без риска, что он оторвет мне голову. Я говорил: папа, вставай, пора собираться, нам нужно успеть на самолет; и он просыпался. Он был очень ласков со мной. Мы ехали на концерт, а потом возвращались обратно. Я не помню слишком больших скандалов, правда. Мы жили в одной комнате с двумя кроватями. Я будил его и заказывал завтрак в номер. Мороженое или торт. Официантки часто были очень снисходительны ко мне - ах, бедный мальчик, - а я говорил им: убирайтесь отсюда. Меня это на самом деле раздражало. Я довольно быстро распознавал всяких прихлебателей, а также тех, кто хотел сблизиться с Кейтом через меня. От них я тоже быстро научился избавляться, я говорил им: слушайте, я не хочу вас видеть, уходите. Когда Кейт хотел выпроводить кого-то, он говорил: Марлону пора спать, мне нужно уложить его. Некоторым девушкам и всяким назойливым типам я говорил: убирайтесь, папа спит, оставьте нас в покое. Они не могли ничего сказать ребенку, и повиновались. Я помню, во время этого тура, Мик был весьма любезен. Мы были в Германии, в Гамбурге, Кейт спал, и Мик пригласил меня в свою комнату. Он заказал мне гамбургер, я их никогда не ел до этого. “Ты никогда не пробовал гамбургер, Марлон? Ты обязательно должен съесть гамбургер в Гамбурге”. Так мы сидели с ним и обедали. Он был очень дружелюбный и очаровательный в то время. Он тоже был все время рядом с Кейтом, он заботился о нем и оберегал его, когда Кейт был в таком состоянии. Это замечали все.
Кейт всегда читал мне книги. Нам с ним особенно нравились рассказы про Тинтина и Астерикса, но он не умел читать по-французски, а у нас были только французские издания, и все эти увлекательные истории он сам сочинял на ходу, сопровождая свой рассказ разными жестами, изображая всех героев в лицах. Только много лет спустя, когда я сам прочел книгу про Тинтина, я понял, что Кейт вообще не представлял, о чем идет речь в этих чёртовых рассказах; он выдумывал всё от начала и до конца. Помню, у меня была всего одна пара обуви и одна пара брюк, и я изнашивал их до дыр за время всего тура. У нас было два телохранителя, Боб Бендер и Боб Ковальский, два Боба. По шесть футов ростом, здоровенные, как шкафы, один брюнет, другой блондин. Я часто играл с ними в шахматы в холле, это было их обычным занятием, чтобы скоротать время. Было очень весело. Мне никогда не было тяжело всё это время, для меня это было как развлечение, каждый день ездить на концерты в разные города. Иногда я не ложился до пяти утра, а потом спал до трех часов дня. Такой режим был у нас с Кейтом.
Мне никогда не хотелось попробовать наркотики, даже из любопытства. Эти люди казались мне ужасно смешными, я считал, что они на самом деле поступают глупо. Анита рассказывала мне, что когда мне было четыре года, я скурил множество косяков на Ямайке, но я в это совершенно не верю; наверное, Анита это выдумала. Я считал, что наркотики – это отвратительно, но я был приучен прибирать их, если они где-нибудь валялись. Если я находил их, я сразу убирал их подальше. Обычно я брал журнал или книгу и погружался в чтение, забывая обо всем. Кейт не был слишком сумасшедшим.
В конце этого тура с нами случилась автомобильная авария, когда мы возвращались из Knebworth. Кейт заснул за рулем и врезался в дерево. В машине нас было семеро, и никто из нас серьезно не пострадал, нам снова повезло, благодаря тому, что это был Бентли.

. . . . . . . . . .

Я был в Париже, на гастролях, вместе с Марлоном, когда мне сообщили, что наш маленький сын Тара был найден мертвым в своей кровати. Ему было чуть больше двух месяцев. Мне позвонили по телефону как раз в тот момент, когда я готовился к шоу. “С сожалением сообщаем вам…” Это прозвучало как выстрел. “Несомненно, вы захотите отменить шоу”. Я размышлял несколько секунд, а потом сказал: нет, мы не будем отменять шоу. Это было бы худшим решением, потому что мне некуда было идти. Что мне было делать, возвращаться в Швейцарию и выяснять, как всё произошло? Это уже случилось. Или сидеть на месте и хандрить, и мучительно думать: как? Почему? Я, конечно, позвонил Аните, она была в слезах, и ничего не смогла толком объяснить. Анита должна была оставаться там, чтобы позаботиться о кремации, а также побеседовать с местными следователями, прежде чем приехать ко мне в Париж. Всё, что я мог сделать, это уберечь Марлона, чтобы эта тяжесть не свалилась на него. Единственное, что меня тогда держало, это необходимость изо дня в день заботиться о семилетнем ребенке в дороге. У меня не было времени плакать, я должен был следить, чтобы с Марлоном было всё в порядке. Слава Богу, он был со мной. Он был еще слишком юным, чтобы в полной мере осознать это несчастье. Я должен был выйти на сцену в тот вечер. Мы с Марлоном должны были держаться, несмотря ни на что. Я потерял своего второго сына, и я не хотел потерять первого.
Что тогда произошло? Мне мало известно о тех обстоятельствах. Все, что я знал о Таре – это был красивый маленький мальчик, лежащий в своей колыбели. Эй, чертёнок, я еще увижу тебя, когда вернусь, ладно? Он казался совершенно здоровым. Он был похож на Марлона в миниатюре. Я почти не знал его. Кажется, раза два менял ему пеленки. Это была внезапная детская смерть от дыхательной недостаточности. Анита нашла его утром. Только она знает всю правду. Я тогда не стал задавать ей никаких вопросов. Не думаю, что это ее вина, это была случайная смерть. Но я не могу простить себе, что я оставил ее с новорожденным, это было как дезертирство с моей стороны. Мы с Анитой с тех пор ни разу не говорили об этом. Я закрыл эту тему, потому что не хотел бередить старые раны. Если бы Анита захотела рассказать мне об этом, то я бы поговорил с ней, но заставить ее я не мог. Это слишком болезненно. Это худшее, что случилось у нас с Анитой, и это послужило толчком к дальнейшему распаду наших отношений. Анита начала ещё больше погружаться в свои страхи и в паранойю. Когда у Эрика Клэптона умер сын, я написал ему письмо, понимая, что ему пришлось пережить. Я пережил смерть матери и смерть отца, но это в порядке вещей. Но потерять ребенка, это совсем другое дело. Это никогда не отпустит вас, и будет преследовать всю жизнь. Когда я работал над этой книгой, я записал в своей тетради: “Время от времени Тара приходит ко мне во сне. Мой сын. Ему было бы тридцать с лишним сейчас”. Тара живет во мне. Но я даже не знаю, где этот малыш похоронен, если он похоронен вообще.

В тот же месяц, когда умер Тара, я, глядя на Аниту, решил, что для нашей дочери Анджелы будет лучше, если ее заберет к себе моя мама. Дорис постоянно жила в Дартфорте, ей было за пятьдесят, и она была в состоянии воспитать еще одного ребенка. Взвесив все обстоятельства, она согласилась взять Анджелу к себе. Я знал, что я еще не раз попаду под арест, и какой смысл было держать дочь у себя, зная, что в любой момент ко мне в дверь могут постучать полицейские? По крайней мере, я знал, что в моем безумном мире есть надежное убежище для Анджелы. И Анджела осталась у Дорис на целых двадцать лет. Долгое время мы не могли даже подумать о том, чтобы забрать ее обратно. Марлон был со мной до конца тура, до августа.
. . . . . . . . . .
Мы с Анитой и с Марлоном переезжали с места на место, сначала остановились в отеле Blakes, потом арендовали дом в Челси, в котором раньше жил актер Дональд Сазерленд. Именно здесь, в этом доме, у нас с Анитой произошел окончательный разрыв. У нее начинался параноидальный бред. Это был самый мрачный ее период, и это было связано с допингом. Каждый раз, когда мы переезжали на новое место, она почему-то была убеждена, что кто-то спрятал там тайник, прежде чем выехать. Она обшаривала все места, пытаясь найти его. Ванная комната в отеле Риц, диваны, обои, панели. Помню, однажды я взял ее с собой в машину и сказал, чтобы она следила за номерными знаками, я хотел таким образом подключить ее к реальности, дать ей успокоиться. По ее просьбе, мы с ней заключили договор, что я никогда не отправлю ее в психушку. Я люблю женщин, сильных духом. В случае с Анитой, я имел дело с Валькирией, которая сама решает, кому погибать в бою. Но она сошла с рельсов, это становилось опасным для жизни. Она была зациклена на том, есть у нас допинг или нет, а если допинга не было, она сходила с ума. Мы с Марлоном жили в страхе, что она сделает что-нибудь с собой, не говоря уже о нас. Обычно мы с ним спускались по лестнице в кухню и сидели там на корточках, я говорил ему: подождем здесь, пока мама успокоится. Эта стерва вполне могла ударить ребенка. Когда мы возвращались домой, стены были облиты не то кровью, не то вином. Мы никогда не знали, чего ждать от нее в следующий раз. Она могла проснуться с криком среди ночи, и, выскочив на лестницу, в очередном припадке начать швырять в нас стеклянные предметы. Она превратилась в настоящую суку. Нет, жить с Анитой в то время было совсем не в кайф. Она стала невыносимой. Она вела себя как стерва по отношению ко мне и к Марлону, она стала врагом и самой себе. Она сама знает это, и я пишу это здесь, в этой книге. Я стал всё чаще задумываться, как бы мне свалить оттуда и забрать с собой детей. Я ее очень любил. Я не связываюсь с женщинами, если я не люблю их. И если мне не удается построить с ними нормальные отношения, я всегда считаю, что это моя вина. Я говорил себе: чёрт возьми, что я делаю? O’кей, она мать моих детей. Смирись с этим. У нее проблемы? Я буду решать их. Я буду ей помогать. Она была неудержима в своем саморазрушении. Подобно Гитлеру, она хотела погубить всех вместе с собой. Я много раз старался очиститься от наркотиков, но Анита даже не пыталась. Она пошла другим путем. Она категорически отвергала любые мои предложения. Она не хотела выполнять домашние обязанности. "Недобросовестная” – это было слишком мягкое слово для нее. Я мог бы высказать всё это ей в лицо, прямо сейчас, и она знает это. Жить с ней стало невозможно. Я просто сделал то, что должен был сделать. Анита должна сама себе задать вопрос: какого черта она всё испортила? Я мог бы до сих пор быть с ней! Я бы никогда не бросил ее, особенно с детьми. Теперь мы встречаемся с ней на Рождество, сидим вместе с нашими внуками, и подшучиваем друг над другом: эй, ты, старая глупая корова, как твои дела? Анита в хорошей форме. Она обрела душевное равновесие. Она замечательная бабушка. Она выжила. Но все могло бы быть лучше, детка…

 
ИннаДата: Вторник, 16.04.2013, 12:05 | Сообщение # 45
Группа: Администратор
Сообщений: 15021

Статус: Offline



Перевод: December Child http://rustones.flybb.ru/topic691-75.html




Группа ждала меня в Торонто в начале 1977 г. Я задерживался на несколько дней. Они прислали мне телеграмму: “Где ты?” У нас было намечено выступление в Эль-Мокамбо, треки с этого концерта должны были войти в наш альбом “Love You Live”. Нам было нужно несколько дней для репетиций. Я всё никак не мог вырваться из дома. Я хотел взять с собой Аниту, а это было не так просто. В конце концов, мы полетели туда 24 февраля. Концерты – два вечера в клубе - были назначены на десять дней позже. Я вмазался в самолете, и каким-то образом ложка оказалась в кармане у Аниты. Они ничего не нашли у меня в аэропорту, но они нашли ложку у Аниты и арестовали ее. Они выжидали время. Готовился большой арест для меня в отеле Harbour Castle. Они надеялись, что обязательно что-нибудь найдут, это была просто охота за наркоманами. Они перехватили пакет с наркотой, который я послал туда заранее. Полиция задействовала огромные ресурсы, чтобы арестовать одного гитариста. Полицейские вошли прямо в нашу комнату. Марлон не впустил бы копов, но они переоделись официантами. Они никак не могли меня разбудить, это заняло у них целых сорок пять минут. По закону, они не имели права арестовывать человека, если он был без сознания. Перед этим я пять дней провел на ногах, а потом укололся и отключился. Это был мой последний репетиционный день, и я проспал примерно два часа. Помню, проснулся я от звука пощечин. Двое полицейских волокли меня через комнату и били меня по щекам. Так они пытались привести меня в “сознание”. “Кто вы? Как ваше имя? Вы знаете, где вы находитесь, и знаете ли вы, почему мы здесь?” - “Мое имя Кейт Ричардс, я нахожусь в отеле Harbour, а что вы здесь делаете, я понятия не имею”. К тому времени они нашли мой тайник, там была примерно унция. Это не мало, но не больше, чем нужно одному человеку. Я хочу сказать, это не так много, чтобы обеспечить весь город. Очевидно, они это понимали, и было ясно, что это не канадский героин. Я привез его из Англии в своем кейсе. Они забрали меня в полицейский участок. Это был явно не мой день. Принимая во внимание количество найденного у меня вещества, они решили предъявить мне обвинение в торговле наркотиками, а по канадским законам за это полагалось длительное тюремное заключение. Я сказал: о'кей, прекрасно. Отдайте мне обратно один грамм. “Нет, мы не можем это сделать”. Я сказал: ну, и что вы собираетесь теперь делать? Вы знаете, что я нуждаюсь в наркотиках, и я буду стараться достать их. Вы будете меня преследовать и арестуете меня снова? Это что, ваша игра? Каким будет ваш следующий ход? Отдайте мне какую-то часть, пока я это не понял. "О нет, нет". В тот же день меня навестил Билл Уаймен. Он был первым, кто тогда пришел ко мне и спросил, чем он может помочь. Я честно сказал: у меня забрали всю наркоту, и теперь мне нужно достать хоть немножко этой дряни. И хотя, конечно, это было совсем не по его части, Билл сказал: я посмотрю, что можно сделать. И он нашел кого-то. Мы совсем недавно играли в клубе El Mocambo, и у нас были кое-какие местные связи. Билл пошел туда и достал мне немножко наркоты, чтоб только снять меня с крючка. Это был большой риск для Билла, учитывая, что за мной постоянно следили. Я вспоминаю об этом с самыми теплыми чувствами, это лучшее воспоминание, связанное у меня с Биллом.



Снова кто-то решил всерьез взяться за меня, ситуация осложнялась тем, что Маргарет Трюдо, жена премьер-министра Пьера Трюдо, поселилась в отеле вместе со Stones, там намечалась двойная бульварная история. Заглядывая на три месяца вперед, это, возможно, сыграло в мою пользу, но в тот момент это было худшим стечением обстоятельств. Маргарет Трюдо было двадцать два года, а ее мужу пятьдесят один, когда они поженились. Как Синатра и Миа Ферроу, он воплощал собой власть, а она – дитя цветов. И вот, на шестом году брака, молодая жена премьер-министра была замечена разгуливающей в халате по нашему коридору. Тогда говорили, что она ушла от него. Фактически, так и было, она снимала комнату рядом с Ронни, и они очень хорошо проводили время вместе. Как пишет Ронни в своих мемуарах: “Нас связывало что-то особенное в тот короткий промежуток времени”. Она улетела в Нью-Йорк, чтобы избежать огласки, но одновременно с ней Мик вылетел в Нью-Йорк, так что все подумали, что они оба летели в одно место. Ситуация становилась всё хуже. Она была всего лишь групи, простая и чистая. Ничего плохого в этом нет. Но ты не должна быть женой премьер-министра, если хочешь быть групи.

Остальные участники группы покинули Канаду из осторожности, и это было вполне разумно. Я первый сказал им: чуваки, вам лучше уехать, а то они привлекут и вас. Это моя вина, и отвечать за это буду я сам. Наверное, мне придется сесть в тюрьму. Вероятно, года на два, как говорят мои адвокаты…
И снова мне на помощь пришел Билл Картер. Проблема была в том, что в 1975 году Картер уверял отдел выдачи виз, что у нас нет проблем с наркотиками. И вот теперь меня задержали в Торонто за торговлю наркотиками. Картер прилетел в Вашингтон. Его друзья в департаменте и в отдел иммиграции сказали ему, что меня больше никогда не пустят в Америку. И он пошел прямо в Белый Дом. Сначала он заверил канадский суд, что у меня были проблемы со здоровьем, и что я нуждаюсь в лечении от героиновой зависимости. У него были свои контакты в Белом Доме, где президентом был Джимми Картер. Билл поговорил с консулом, который был своим человеком в наркополиции, он сказал им, что у его клиента проблемы со здоровьем, и просил их разрешения выдать мне специальную визу в Соединенные Штаты. Почему США, а не Борнео? Ну, потому что в Америке есть врач, женщина по имени Мэг Паттерсон, и только она может меня вылечить; она изобрела прибор под названием “исцеляющий черный ящик”, основанный на действии электрических вибраций. И это сработало. Это было просто чудо, Белый Дом дал указание иммиграционному отделу выдать мне визу, мы получили разрешение от канадского суда, чтобы я мог лететь в Соединенные Штаты. Нам разрешили арендовать дом в Филадельфии, где Мэг Паттерсон лечила меня ежедневно в течение трех недель. Когда курс лечения закончился, мы переехали в Черри Хилл, Нью Джерси. Мне не разрешалось выезжать за пределы радиуса в двадцать пять миль вокруг Филадельфии, и Черри Хилл входил в эту зону.

Я проходил очистку у Мэг Паттерсон, и хотя лечение было утверждено властями, мне не хватало внутренней убежденности. Этот метод предполагал безболезненное отвыкание от наркотиков. Электроды, прикрепленные к уху, высвобождали эндорфины, и, теоретически, это должно было снимать боль. А еще Мэг верила в алкоголь, мне она, в частности, прописала Джек Даниэль, крепкий напиток, в качестве заместительной терапии, отвлекающий маневр, так сказать. Это лекарство пришлось мне по душе, и я пил его запоем, под заботливым присмотром Мэг. Её метод показался мне весьма интересным. Это, несомненно, помогло, но тогда мне было не очень-то весело. После того, как лечение было закончено, через две недели или около того, мне сообщили из иммиграционной службы, что они будут следить за мной еще месяц. Я уже чистый, ведь так? Мне уже порядком надоело торчать в этом городишке, я чувствовал себя там как в тюрьме. Мэг Паттерсон отправила отчет в госдепартамент и в иммиграционный отдел, она сообщала, что я прошел курс лечения, и теперь у меня восстановительный период, и заверила их, что я уже чистый. Времена тогда были другие, в то время было больше веры в выздоровление, чем сейчас. Моя медицинская виза дала мне широкие возможности. Мне продлили ее с трех месяцев до шести. Как я понимаю, я должен был перейти на другой уровень очистки, а потом на следующий, и так до полного очищения. Я всегда был очень благодарен правительству США за предоставленную мне возможность приехать в Америку и получить медицинскую помощь, чтобы слезть с иглы. После этого мы с Анитой и с Марлоном поехали в Нью Джерси и арендовали дом в Южном Салеме, Нью Йорк. Это был деревянный дом в классическом колониальном стиле, носивший название Frog Hollow. Аниту, как всегда преследовали призраки, она видела индейцев-могикан на вершине холма.
В то время я начал сотрудничать с Джейн Роуз, моим нынешним менеджером, тогда она неофициально занималась моими делами. Джейн работала в основном на Мика, но Мик попросил ее, чтобы она оставалась в Торонто и помогала мне, когда все уедут. И через тридцать лет, она до сих пор со мной, моё секретное оружие. Я должен сказать, во время моего ареста в Торонто, как и во время всех моих арестов, Мик проявлял нежную заботу обо мне, никогда не выражая недовольства при этом. Он направил все свои усилия на то, чтобы спасти меня. Мик относился ко мне как к брату. Джейн пишет, что в то время она чувствовала себя как мясо в сэндвиче, между мной и Миком. Она была свидетельницей первых признаков раскола между нами, когда я освободился от наркотического дурмана; моя голова прояснилась, и у меня возникло желание заняться делами, по крайней мере, теми делами, которые касались музыки. Мик приехал ко мне в Черри Хилл, и прослушал композиции, отобранные мной для нашего альбома “Love You Live”, над которым мы в то время работали. А потом он вернулся к себе и стал критиковать мой выбор в разговоре с Джейн. Сотрудничество уступило место борьбе и разногласиям. Этот альбом состоит из двух дисков, и в результате получилось, что один из них – диск Мика, а другой мой. Я начал обсуждать с ним наши дела, рассказывать, как я представляю себе наш альбом, но Мик не привык к этому, это его шокировало. Я вроде как воскрес их мертвых, когда завещание уже было прочитано. Это было первым сигналом к тому, что произошло в последующие годы.
. . . . . . . . . .
Прошло девятнадцать месяцев с момента моего ареста в Торонто в марте 1977-го до суда в октябре 1978-го. Всё это время я жил неподалеку от Нью-Йорка. Визы мне давали, конечно, не без условий. Я должен был время от времени ездить в Торонто на различные судебные слушания. Я должен был доказывать, что я чистый, что исправно прохожу курс реабилитации. И я был обязан посещать психиатрическую экспертизу и проходить лечение в Нью-Йорке. У меня была там одна женщина, доктор, она говорила: “Слава Богу, ты пришел”, и доставала из шкафчика бутылку водки. “Целый день я занималась чужими мозгами. Давай посидим здесь полчасика и выпьем. Ты нормально выглядишь”. Я говорил: “Я хорошо себя чувствую”. Но она делала свою работу, и она помогла мне. Она создавала уверенность, что программа работает.
. . . . . . . . . .
 
ИннаДата: Вторник, 16.04.2013, 12:08 | Сообщение # 46
Группа: Администратор
Сообщений: 15021

Статус: Offline



Перевод: December Child http://rustones.flybb.ru/topic691-75.html




Мы начали работать над альбомом Some Girls в студии Pathe Marconi в Париже. С самого начала работа шла гладко, мы как будто обрели вторую молодость, это было удивительно для того момента, когда я чуть не сел в тюрьму, а группа чуть не развалилась. Возможно, в этом была своя закономерность, сначала падение, потом взлет. Это было эхо Beggars Banquet, после долгой тишины вернувшееся с новой силой и с новым звучанием. Результат говорит сам за себя: семь миллионов проданных копий и две песни с этого альбома, попавшие в лучшую десятку - "Miss You" и "Beast of Burden". Мы не использовали никаких старых материалов, всё писалось в этой студии, день за днем. Всё было как в прежние времена, в студии RCA в Лос-Анджелесе, в середине 60-х, песни писались легко. В отличие от наших последних альбомов, на этот раз мы записывались без приглашенных музыкантов – не было труб, и не было Билли Престона. Дополнительные инструменты были записаны и наложены позже. Музыканты, которых раньше мы приглашали со стороны, так или иначе, иногда уводили нас сторону от нашего привычного пути, а в некоторых случаях не давали нам прислушаться к собственной интуиции. Новый альбом был чисто нашим, мы получили возможность работать более сосредоточенно и более интенсивно. А для Ронни Вуда это был первый альбом с нами, где звук двух гитар сплетался в один, на таких треках, как "Beast of Burden"… Для большинства песен на Some Girls я использовал маленькую зеленую коробку, эту педаль MXR для реверберации эха, и это придавало группе новое звучание. В каком-то смысле, звук стал несколько технологичным. Это было что-то вроде "Satisfaction", маленькая коробочка. На Some Girls я нашел способ, чтобы это приспособление работало, по крайней мере, на всех быстрых песнях. Чарли включился в это, и Билл Уаймен тоже, и мы все чувствовали какое-то обновление. Во многом, это был наш ответ панкам. Потому что они не могут играть, а мы можем. Всё, что они могли – это просто быть панками. Да, возможно, для кого-то они были как заноза в заднице. Джонни Роттенс, "эти проклятые дети". Мне нравится, когда появляются новые группы. Но если они ничего не играют, а только плюют на людей, то давайте покажем им, что мы можем делать нечто лучшее. Кроме того, у меня была своя сверхзадача: после всей этой шумихи и болтовни, после моего ареста и лечения, я должен был доказать, что есть что-то превыше этого, что я не зря прошел через эти страдания. И у нас очень хорошо получилось. Потому что мы давно не работали вместе, и вот теперь мы возвращались к своим старым формам творчества и сотрудничества – играть изо дня в день, сочиняя на ходу, здесь и сейчас. И это обращение к нашему старому опыту дало замечательные результаты. "Before They Make Me Run" и "Beast of Burden" были в основном плодами совместного творчества. Я сделал рифф "When the Whip Comes Down", а написал ее Мик. Я посмотрел на него и сказал: “Наконец-то ты сам написал рок-н-ролльную песню!” "Some Girls", это Мик. "Lies" тоже. Обычно он говорил: у меня есть песня, а я говорил: что, если мы сделаем ее так, или как-то иначе? Когда мы писали "Miss You", мы не придавали ей особенного значения. Мы шутили: “А-а, Мик сходил на дискотеку, и к нему прицепился этот мотив”. Мик провел всю ночь в Студии 54, и в результате придумал этот ритм, четыре на четыре. И он сказал: давайте добавим мелодию к этому ритму. Мы подумали, ну, раз уж Мику захотелось сделать песню в стиле диско, то давайте ему поможем, сделаем человеку приятно. Но, когда мы включились в работу, по ходу дела, песня стала приобретать весьма интересные очертания. Нам подумалось, то, что мы сделали, является квинтэссенцией стиля диско. В итоге она стала величайшим хитом. Остальные песни этого альбома не похожи по звучанию на "Miss You".
Потом у нас были проблемы с обложкой. На ней изображены портреты женщин, известных во всем мире, всех, кого мы могли представить. Некоторые из них подали на нас за это в суд, например Люсиль Болл. На оригинальной обложке карточки с портретами можно было вынимать и заменять их другими. Люсиль Болл? Вам это не нравится? Прекрасно! Феминисткам это не понравилось. А мы всегда не против подразнить их. Что бы вы делали без нас? В песне "Some Girls" есть такая провокационная строчка: “Черные девушки хотят, чтобы их трахали всю ночь”. Ну, во время гастролей у нас было столько черных девчонок, что мы знали это по себе. Впрочем, то же самое можно сказать и о желтых, и о белых девушках.

Моя попытка очиститься в 1977-м, с помощью “черного ящика” Мэг Паттерсон, оказалась чертовски удачной, только хватило этого ненадолго. Во время работы над "Some Girls", я время от времени уходил в сортир и кололся. Но это был мой метод работы. Я сидел там и медитировал, размышляя о том, что я буду делать дальше. Например, эта композиция очень хорошая, но она еще не закончена, она готова лишь наполовину, куда она может вырулить дальше, и в чем здесь проблема, почему мы сделали уже двадцать пять дублей, и каждый раз спотыкаемся на одном и том же месте. Когда я выходил из сортира, я уже знал, что делать. “Послушайте, этот кусок нужно играть чуть быстрее, и нужно вырезать клавишные в середине”. Иногда я был прав, иногда не прав, но мы должны были уложиться в сорок пять минут. А если все постараются, можно закончить и раньше. “Да, но эта песня, которую мы играем, о чем она?” Для меня это был убийственный вопрос… Нет песни, которую я бы понимал так хорошо, как "Before They Make Me Run". Я спел ее на этом альбоме, и это был крик души. Но она потребовала от всех нас таких больших усилий, как никакая другая. Я безвылазно просидел в студии пять дней.

Пока темнеет, работают бары и уличные шоу,
Только в толпе можно чувствовать себя таким одиноким,
И так тянет домой.
Выпивка, таблетки и порошки – выбирай себе лекарство.
Что ж, ещё одно прощание с еще одним хорошим другом.
Когда уже всё сказано и сделано,
Надо двигать, пока ещё весело.
Позвольте мне идти, пока меня не вынудят бежать.


Это шло от того, что мне пришлось пережить в Канаде, и что до сих пор приходится переживать. Позвольте мне уйти из этого проклятого места. А когда ты получаешь слишком мягкий приговор, они говорят: о, они его отпустили. “Почему ты так долго мучаешься с этой песней? Она никому не нравится”. - “Подождите, дайте мне ее закончить!” Пять дней без сна. У меня в студии было два инженера, одного из них звали Дэйв Джордан. Когда кто-то из них падал под стол от усталости, я вызывал второго, и мы продолжали работать. У всех нас уже были темные круги под глазами. Я сам не понимал, в чем дело, но что-то в этой песне было не так. Мои парни были со мной. Я стоял там с гитарой на шее, а все остальные валялись вокруг меня на полу. “Пожалуйста, Кейт, только не еще один дубль!” Люди приносили еду и кофе. Сменялись дни и ночи. Но я просто не мог никуда отойти. Это почти как на дегустации, ты только нюхаешь пищу, но не ешь ее. На четвертый день Дэйв выглядел так, будто ему дали в оба глаза. Пора было отправлять его домой. “Мы сделали это, Дэйв!” Кто-то посадил его в такси. Когда мы, наконец, закончили, я упал на пол прямо в кабинке, под стойку с оборудованием, и крепко заснул. Не знаю, сколько часов я проспал, но проснулся я от оглушающего звука духового оркестра, играющего Марсельезу. Это был оркестр Парижской полиции, который записывался в этой же студии. Они как раз прослушивали свою запись, и, лежа на полу, я мог видеть их брюки с красными полосками. Мне ужасно хотелось ссать, ситуация была не из приятных. В моих карманах были иглы и наркота, и со всех сторон я был окружен копами, которые даже не подозревали, что я здесь. Я мучительно размышлял, как же мне выбраться отсюда? Немножко подождав, я решил, что это надо сделать чисто по-английски. Я выполз из своего укрытия и воскликнул: “О, Боже! Я ужасно извиняюсь!” И, прежде чем они успели что-то сообразить, выскочил за дверь. Их было примерно семьдесят шесть человек. Я понял, что у нас с ними много общего! Они были так сосредоточены на том, чтобы сделать хорошую запись, что им было не до меня. Когда вы глубоко погружаетесь в это, вы можете где-то потерять драйв, но если вы уверены, что он там есть, значит, он там есть. Это мания, но это как Святой Грааль. Однажды начав поиск, вы будете вечно искать его. Потому что нет пути назад, это так. И, в конце концов, вы что-нибудь найдете…
. . . . . . . . . . .
Опять как всегда, всё вращалось вокруг наркотиков. Я не мог ничего делать, не мог чем-либо заниматься, если не получал очередной дозы. Достать ее становилось всё труднее и труднее. Приходилось придумывать разные способы, один из них был особенно комичным. У меня был один человек по имени Джеймс, с которым я познакомился, когда летел из Лондона в Нью-Йорк. Я всегда останавливался в отеле “Плаза”. Джеймс, очень вежливый молодой китаец, одетый в дорогой костюм, встречал меня и передавал товар, и я тут же расплачивался с ним наличными. В 70-е годы в Америке трудно было достать шприц. Поэтому, когда я путешествовал, я носил шляпу с маленьким перышком, которое я прикалывал к шляпной ленточке с помощью медицинской иглы, таким образом, она просто была у меня вместо булавки. У меня были красные, зеленые и золотые перышки. Я клал шляпу в сумку. Приходил Джеймс, и приносил то, что мне нужно. О’кей, но теперь мне нужен был шприц. У меня был отработанный трюк – я заказывал чашку кофе, потому что мне нужна была ещё и ложка, для приготовления раствора. А потом я шел в магазин игрушек на Пятой Авеню, напротив отеля “Плаза”. Там на третьем этаже продавался детский игрушечный набор для врача и медсестры, такая маленькая пластмассовая коробка с красным крестом на ней. В набор входил игрушечный шприц, к которому как раз подходила моя игла. Я обращался к продавцу: “Дайте мне трех плюшевых мишек, машинку с дистанционным управлением, и, пожалуй, ещё я возьму два набора для врача и медсестры! Знаете, моя племянница любит играть в доктора, нужно ее порадовать”. Магазин игрушек стал звеном в моей цепочке. Я бегом возвращался в свою комнату, вставлял иглу в шприц, и готовил себе дозу. Чайная ложка у меня уже была, ее принесли мне вместе с кофе, который я заказывал заранее. Я наполнял ложку и нагревал ее над пламенем зажигалки. Нужно было следить, чтобы пламя было равномерным, и порошок полностью превратился в патоку. Если она получается слишком темной, значит там много примесей. Джеймс никогда меня не накалывал, у него всегда был товар высшего качества. Я не гонюсь за количеством, мне нужно ровно столько, чтобы поддержать своё существование. Мне необходим допинг, но мне не нужно слишком много. Всего четверть унции. Потому что, кроме всего прочего, качество могло измениться в течение недели. Мне не нужен был целый мешок какой-нибудь бесполезной низкосортной дряни. Нужно было следить за рынком. Джеймс для меня был свой человек. “Смотрите, это лучшее из того, что мы получили на сегодняшний день. Я не советую вам сегодня брать много. На следующей неделе нам привезут кое-что самого лучшего качества”. Джеймс был очень надежным, он вел свой бизнес честно, у него были фиксированные цены. К тому же, у него было прекрасное чувство юмора. Он всё время подшучивал надо мной: “Ну как, вы еще не были сегодня в магазине игрушек?”

 
ИннаДата: Вторник, 16.04.2013, 12:15 | Сообщение # 47
Группа: Администратор
Сообщений: 15021

Статус: Offline



Перевод: December Child http://rustones.flybb.ru/topic691-75.html




Если ты наркоман, то героин – это твой хлеб насущный, и тебе на самом деле больше ничего не нужно. Есть наркоманы, которые постоянно увеличивают свою дозу, и это становится причиной передозировки. Что касается меня, то мне нужно было ровно столько, чтобы поддерживать себя в рабочем состоянии. Для меня это стало неотъемлемой частью повседневной жизни. Бывали мучительные моменты, когда наркота у вас заканчивалась, а твоя старушка говорила: мне срочно нужна доза! Дорогая, нужно немножко подождать, пока придет человек. Иногда бывали перебои с поставками героина, и тогда наступала “засуха”. Это были тяжелые для нас дни. А они, пользуясь бедственным положением людей, безбожно взвинчивали цены. Их не волновало, есть у тебя такие деньги или нет. Я же не мог сказать им: “Да вы знаете, кто я такой?” Для них я был просто рядовым наркоманом. Когда мы оставались совсем без наркоты, мне приходилось самому идти по злачным местам, и ты как будто попадал в грёбанный бассейн с пираньями. Это было со мной пару раз на Ист-Сайде в Нью-Йорке и в Лос-Анджелесе. Мы знали их уловки - ты брал товар, рассчитывался, а когда выходил оттуда, тебя уже поджидала другая банда, и отбирала то, что ты только что купил. В таких случаях, выходить нужно было спокойно, и если видишь, что кто-то стоит за дверью, на всякий случай пнуть его по яйцам, потому что никогда не знаешь, чего от них ждать. Но пару раз было и такое – к черту, пойдем за наркотой! Стой здесь, ты прикроешь меня. Когда я выйду с товаром, я начну стрелять первым, они тоже начнут стрелять, тогда и ты стреляй, выпустишь несколько пуль во все стороны, а потом убегай как можно быстрее. У них мало шансов попасть в темноте по движущейся цели. Немного удачи, и мы благополучно выберемся оттуда. Вспышка, выстрел, удар, а нас уже и след простыл. Мне это нравилось. Это было настоящее приключение. Со мной такое случалось только дважды. А в основном жизнь состояла из повседневной рутины. Я просыпался утром, и первым делом шел в ванную, не для того, чтобы почистить зубы, а чтобы уколоться. Потом я вспоминал, чёрт, мне ведь нужно еще пойти на кухню за ложкой. Глупый ежедневный ритуал. Вот дерьмо, я ведь вчера вечером должен был принести сюда ложку, чтобы лишний раз не ходить за ней на кухню. С каждым разом это всё больше и больше напрягало. И всё сильнее становилось желание слезть с иглы. Всего одна доза, когда ты уже чистый – это убийственно. И самое главное, ты можешь завязать, но все твои друзья - наркоманы. Очиститься, значит вырваться из этого круга. Но они всегда будут пытаться затянуть тебя обратно, и не важно, любят они тебя или ненавидят. “Это классная вещь, попробуй”. Трудно противостоять их давлению. Сколько “холодных индеек” ты можешь выдержать? Это смешно, но ты никогда этого не знаешь, когда сидишь на игле. Сколько раз, во время ломки, я точно знал, что мое спасение рядом, за стеной, там полно этого дерьма, и ложка наготове, и всё остальное. В конце концов я вырубался, а когда просыпался, вся стена была в кровавых следах от моих ногтей, это я во сне царапался в стену, пытаясь добраться до туда. Неужели это того стоит? Я твердо решил, что да, стоит. Я бы мог быть таким же, как Мик, самовлюбленным, капризным, и всё такое, но ты не можешь быть таким, если ты наркоман. Есть определенные реалии, которые вступают в игру, ты все ниже опускаешь свою планку, и в конце концов оказываешься даже не на обочине, а в канаве. В тот период мы с Миком, можно сказать, развернулись друг от друга почти на 180 градусов. У него не было времени возиться со мной, он считал, что это бесполезно… С одной стороны, я был вроде как “номер один” в мире, а с другой, я понимал, как низко я опустился. Ты, сукин сын, ты готов пойти на всё ради наркоты. Но я сказал: я сам себе хозяин. Никто не может указывать мне, что я должен делать. Но вдруг понимаешь, что ты полностью в руках у дилера, и это отвратительно. Ждать этого му**ка, и упрашивать его? Ты начинаешь ненавидеть сам себя. Целый мир для тебя сужается и сводится к допингу. Ни о чем другом ты уже не можешь думать. Большинство наркоманов, в конце концов, становятся идиотами. Именно это заставило меня остановиться и задуматься. Смогу ли я быть немножко умнее? Что я делаю среди этих подонков? Они просто скучные люди. Хуже того, многие из них очень яркие личности, и они вроде бы знают, что их обманывают, но потом… почему бы нет? Всех остальных тоже кто-нибудь да обманывает, в конце концов, мы все обманываем сами себя. Не нужно быть героем, чтобы принимать наркотики. Ты можешь стать героем, если откажешься от них. Я любил это дерьмо. Это самая соблазнительная вещь в мире. Но если я решил – хватит, значит, хватит. Я должен был расширить свои горизонты…

Мое “канадское дело” имело свое продолжение. Я каждую неделю летал из Нью-Йорка в Торонто. При этом я не переставал время от времени принимать свою дрянь. В Торонто есть маленький аэропорт, оттуда я обычно летал обратно в Нью-Йорк на частном самолете. В одной из таких поездок, перед взлетом, я пошел в сортир, чтобы уколоться. Я сидел в кабинке, и только я приготовил ложку, как увидел снизу эти шпоры. Это был грёбанный полицейский во всем своем обмундировании. Он зашел туда поссать. А вдруг он унюхает запах героина, и что-то заподозрит?… Тогда мне конец. И мы все тогда окажемся в жопе. Бряк, бряк, и шпоры ушли. Сколько шансов у меня осталось? Всё это слишком затянулось. Черная туча нависала надо мной. Мне грозило тройное обвинение: торговля, хранение, и перевозка. Приближалось тяжелое для меня время. Мне было необходимо подготовиться к этому. Это было еще одной причиной, почему я решил очиститься. Я не хотел, чтобы холодная индейка застала меня в тюрьме. Я хотел подождать, пока мои ногти немножко подрастут, ведь когда ты попадаешь в тюрьму, это твое единственное оружие. Ко всему прочему, я мог лишиться возможности ездить по миру и работать. Через месяц, в июне 1978-го, должен был начаться наш тур в поддержку альбома “Some Girls”. Я знал, что я должен быть чистым перед туром. Джейн Роуз спрашивала меня: “Когда ты пойдешь на очистку?” Я говорил ей: завтра. За год до этого я уже очистился, но потом снова сорвался. И это был последний раз. Я больше не хотел слышать о наркотиках, не хотел иметь с ними дела. Для меня это был пройденный этап. У меня десять лет стажа, мне пора остановиться, получить медаль, и уйти на пенсию. И Джейн прошла вместе со мной через всё это, благослови Господь ее грёбанное сердце. Должно быть, ей было ужасно трудно, даже хуже, чем мне. Ей пришлось стать свидетелем того, как я лез на стены, срал под себя, и всё такое. Как она всё это выдержала? В это время наша группа репетировала перед предстоящим туром в студии Bearsville, в Вудстоке, штат Нью-Йорк. Я сидел дома с Анитой.
Джейн лучше расскажет о тех событиях.

Джейн Роуз:
Я превратилась в курьера – я привозила деньги или наркотики для Кейта из Нью-Йорка в Вестчестер Каунти. Он до сих пор не был очищен, никак не мог освободиться от своей дурной привычки. Но он не хотел в этом признаваться. Так больше продолжаться не могло. Я поехала к ним. Вместе с ними жили друзья Аниты, Анна-Мария и Антонио. Кейт ждал либо денег, либо наркотиков. Анита была с ним. Когда я вошла, они спросили: “Где деньги?” Я сказала: “У меня нет денег. Деньги в Нью-Йорке”. Анита села в машину, она была в ярости. И я сказала: “Кейт, сегодня уже наступило завтра”. Потому что он всегда говорил мне: завтра я пойду на очистку, а это было как раз перед туром, в мае. Кейт рассердился и ушел наверх. Анна-Мария и Антонио смотрели на меня так, как будто хотели убить. Затем наступила тишина. Я поднялась наверх, в спальню, и сказала ему: “привет”. Он скинул свою обувь и сказал: “O'кей, я решился. Я собираюсь завязать”. А я сказала: “Хочешь поехать в Вудсток? Там сегодня будет репетиция. Собирайся, я поеду с тобой”. Через три часа он сказал: о’кей. Пока мы собирались, вернулась Анита. Был большой скандал с дракой, кто-то полетел с лестницы вниз, но в конце концов мы с Кейтом сели в машину и поехали в Вудсток. У него началась ломка. Мик и Джерри [Холл] вместе со мной дежурили около него в течение двух суток. Я не отходила от него все двадцать четыре часа. У меня была твердая надежда, что ему станет лучше. Я просто верила в него.

Джейн провела со мной семьдесят два часа. Она видела, как я лез на стену. Поэтому я не люблю обои. Я не мог контролировать мышечные спазмы, и мне было на самом деле стыдно за себя. Джейн очистила меня. Это было в последний раз. После этого я больше не сделал ни одного укола. Я не собирался возвращаться к старому. Анита же, напротив, не помогала мне. Это нужно было делать вместе, но Анита не хотела. Я уже не мог жить с человеком, который до сих пор сидел на наркотиках. Эта химическая реакция происходит не только в теле, но и в отношениях с окружающими людьми. Наверное, я остался бы с Анитой навсегда, но в этот важный, переломный момент она не смогла остановиться. Когда мы вместе с ней пытались завязать в 1977, она тайком принимала наркотики. Я знал это, и я могу сказать ей это в глаза. После всего, я уже не мог ее видеть. И тогда я сказал: ну, ничего не поделаешь, это Анита… Тогда у нас с ней всё и закончилось.


Keith and Lil


Я был уже чистым, и мы репетировали в Вудстоке перед туром 1978-го. И вот, в один их этих безоблачных дней, я встретил Лил. Она была подругой Джо, невесты Ронни, они вместе пришли к нему на день рождения. Это было за десять дней до начала тура, и это было просто чудо, что как раз в тот момент я нашел себе новую подругу. Ее настоящее имя Лил Вергилис, но она всегда писала Лил “Венгласс”, или Лил Грин, свою фамилию по мужу. Она была шведкой, но, прожив десять лет в Лондоне, уже стала лондонской девушкой. Это была ослепительная блондинка в расцвете лет, красавица, похожая на Мерилин Монро. Розовые колготки с люрексом и светлые волосы. Но при этом, с острым умом и сильным характером. Она была милой девушкой, и прекрасной любовницей. В то время я только что завязал с наркотиками, и, хотя я бравировал этим, это было нелегко после десяти лет на игле и после пяти или шести “холодных индеек”. Но в моей жизни появилась Лил, и она заставила меня смеяться. Своим смехом она реально вытащила меня из бездны. Именно Лил, благослови Господь ее сердце, окончательно вытеснила наркотики из моего сознания. Мы просто упали в объятия друг друга, и провели вместе около года. Это было прекрасное время. Лил была для меня как глоток свежего воздуха. Беззаботная, веселая, очень остроумная. Её энергия била через край, и она заботилась обо мне – готовила мне завтрак, поднимала меня с утра пораньше. Именно это мне и нужно было тогда. Лил не была похожа на девушек Мика из Студии-54. Он даже не мог представить, что я делаю с ней. Это было беспокойное время для нас, время разводов и новых браков. Бьянка подала на развод. Мик тогда сошелся с Джерри Холл, и у меня с Джерри сложились хорошие отношения.
Я взял Лил с собой на гастроли, и с ней мы вместе пережили очередную опасную ситуацию, которых было слишком много в моей жизни, чтобы воспринимать их всерьез. На этот раз случился пожар в доме, который мы арендовали с ней в Лос-Анджелесе. Мы легли спать, и, как позже рассказывала Лил, она услышала какой-то отдаленный взрыв. Она встала и приоткрыла шторы. За окном она увидела странный яркий свет, хотя была ночь. Она открыла дверь в ванную, и пламя оттуда ворвалось прямо к нам в комнату. У нас было всего несколько секунд, чтобы выпрыгнуть из окна. Я был одет только в короткую майку, а Лил вообще была голой. И в таком виде мы предстали перед всеми – вокруг собрались люди, волнуются, бегают, пытаются потушить пожар. Приехала пресса и раздула из этого историю. Подкатил какой-то автомобиль, и мы с благодарностью сели в него. Удивительно, но за рулем сидел двоюродный брат Аниты! Мы были в состоянии шока. Едем к ней домой, берем какую-то одежду, и отправляемся в отель. На следующий день кто-то опять пошел на место происшествия, посмотреть, и увидел там огромный плакат с надписью, лежащий на выгоревшей траве. На нем было написано: “Спасибо, Кейт”.

Финальное слушание моего судебного дела в Торонто было назначено на октябрь 1978-го. Мы знали, это может закончиться для всех нас очень плохо, но некоторые из нас смотрели в будущее с оптимизмом. "Я не думаю, что все будет так плохо" - говорил Мик - "Надо сказать, если случится худшее, и Кейт сядет в тюрьму пожизненно, вместе с мадам Трюдо, то лично я всё равно поеду на гастроли. Может быть, мы совершим тур по канадским тюрьмам, ха-ха-ха''. Чем дольше тянулся процесс, тем яснее становилось, что канадское правительство хотело побыстрее закрыть это дело. Полиция думала: "Здорово! Замечательная работа! Мы сдали его прямо в руки канадского правительства с крючком во рту". А Трюдо думал: "Э-э-э-э, приятель, это последнее, что нам нужно". Каждый раз, когда я шел в суд, у входа стояли пятьсот-шестьсот человек и скандировали: "Свободу Кейту, свободу Кейту!"… Мои адвокаты написали отчет, который показал, что согласно подобным юридическим прецедентам, если бы я не был Кейтом Ричардсом, я, скорее всего, получил бы условный срок… В назначенный день я явился в суд. Зал заседаний напоминал Англию 50-х годов, на стене висел портрет королевы. У меня не было ни малейшего страха. Иногда вы интуитивно чувствуете, что победа будет за вами, даже если все пушки направлены против вас, и это был как раз такой случай. Приговор был вынесен, но судья объявил: “Я не буду сажать его в тюрьму за наркоманию и за богатство. Он должен пройти курс лечения. Мы даем ему свободу с одним условием – он сыграет бесплатный концерт для слепых''. Я подумал: это самое мудрое Соломоново решение из тех, что выносил суд за много лет. Я знал, в чем причина такого решения – это была заслуга одной слепой девушки, нашей поклонницы, которая следовала за Stones повсюду. Рита, мой слепой ангел. Несмотря на свою слепоту, она ездила автостопом на наши концерты. Эта девочка абсолютно ничего не боялась. Я услышал о ней за кулисами, и я не мог представить, как она будет ловить машину в темноте на дороге. Я попросил водителей нашего грузовика взять ее с собой, я следил, чтобы она благополучно доехала, и чтобы ее накормили. А когда меня арестовали, она как-то смогла найти дорогу к дому судьи, и рассказала ему всю эту историю. Тогда ему и пришла в голову мысль о концерте для слепых. Любовь и преданность таких людей, как Рита, до сих пор поражают меня.

После моего выступления в программе Saturday Night Live, мы вместе с Лил стали часто тусоваться с Дэном Эйкройдом, Биллом Мюррей и Джоном Белуши в их клубе Blues Bar, в Нью-Йорке, в 1979 году. Белуши был человеком крайностей. Я однажды сказал Джону, что, как говорил мой отец, есть большая разница – чесать задницу или порвать ее на куски. Джон был весельчаком и большим выдумщиком. Его проделки были экстремальными, даже по моим меркам. Например, был у нас такой случай. Как предыстория – когда мы были детьми, я иногда забегал в гости к Мику. Если вдруг захочешь чего-нибудь попить, открываешь его холодильник, а там ничего нет, разве что валяется половинка помидора. Большой холодильник. Через тридцать лет, приходишь к Мику в гости, в его апартаменты, открываешь холодильник, который уже гораздо больше, чем тот, и что ты в нем находишь? Половинку помидора и бутылку пива. И вот однажды, в один из тех вечеров, в 1979-м, после репетиции Мик пригласил нас с Ронни к себе домой. Вдруг раздался стук в дверь, и на пороге появился Белуши, одетый в униформу портье, и с тележкой, доверху нагруженной коробками с фаршированной рыбой. Двенадцать грёбанных коробок! Не обращая на нас внимания, он с тележкой направился прямо к холодильнику. Загрузив в холодильник все эти коробки, он сказал: “Ну вот, теперь он полный!”
. . . . . . . . . .
После успешного завершения тура Some Girls и окончания судебного процесса, мы отправились в Нассау, на Багамы, в студию Compass Point. Между Миком и мной периодически возникали споры, которые позже вылились в серьезные разногласия, но до этого было еще довольно далеко. Мы тогда сочиняли и играли песни для “Emotional Rescue”…
Со мной была Лил, хорошая девушка на все времена.
. . . . . . . . . . .
Однажды, когда мы были в Париже, я понял, что, наконец-то я распрощался с героином навсегда. Мы обедали в Париже, я, Мик, Линда Картер и еще несколько человек. Я не знаю причины, но Мик вел себя как-то странно. Он сказал мне: “Пойдем со мной в Булонский Лес. У меня там назначена встреча с одним парнем”. Мик надеялся, что этот парень принесет ему кокаин. Мы пошли в парк, и сделка состоялась. Когда вечеринка закончилась, мы пошли домой. Но вместо кокаина в пакете оказался героин. Это было типично для Мика Джаггера, он даже не понял, что ему подсунули не то. Это тебе не кокаин, Мик. Я стоял и смотрел на этот большой чудесный пакет с героином. Окна его апартаментов выходили на улицу Сент-Оноре, за окном шел дождь. Я еще раз взглянул на пакет, и, честно признаюсь, отложил один грамм себе в маленький пакетик, а потом просто взял и выбросил всё остальное в окно. И вот тогда я действительно понял, что я больше не наркоман. Хотя к тому времени я уже два или три года не употреблял наркотики, только в тот момент я почувствовал себя свободным от их власти.
 
ИннаДата: Вторник, 16.04.2013, 12:23 | Сообщение # 48
Группа: Администратор
Сообщений: 15021

Статус: Offline



Перевод: December Child http://rustones.flybb.ru/topic691-75.html


Из главы 11




Студия 54 в Нью-Йорке была большим притоном, там часто тусовался Мик. Это было не в моем вкусе – диско-клуб, который представлялся мне большим помещением, полным гомиков в боксерских шортах, которые открывали бутылки с шампанским прямо тебе в лицо. Снаружи стояла толпа жаждущих попасть внутрь. Я знал, что там со двора шла бойкая торговля наркотой, и за это их там всех повязали… Но были у них и хорошие времена; в основном они были просто тусовщиками. Это странно, но я впервые встретил Патти Хансен именно в Студии 54. Мы с Джоном Филипсом просто забежали туда, потому что меня преследовала одна девушка по имени Бритт Экланд. Она была страстно влюблена в меня. Бритт, я люблю тебя, ты хорошая девочка – милая, скромная, застенчивая – но у меня нет на тебя времени, если ты понимаешь, на что я намекаю. Но она не сдавалась – она охотилась за мной по всему городу. Тогда мы подумали, что есть одно место, где можно от нее спрятаться – Студия 54! Никому бы не пришло в голову искать меня там. Был праздник, День Святого Патрика, 17 марта, и у Патти как раз был день рождения. Это было в 1979-м. Мы зашли в клуб с уверенностью, что Бритт никогда нас там не найдет. Одна из приятельниц Патти сказала: сегодня моя подруга празднует свой день рождения. Я спросил: которая из них? И она показала на очень красивую блондинку, танцующую со свободно развевающимися волосами. Я тут же заказал бутылку самого лучшего шампанского и послал ей в подарок. В тот вечер я только сказал ей “привет”, и всё, но ее образ запечатлелся в моей памяти. Какое-то время я нигде больше не встречал ее. А потом, в декабре у меня был день рождения, мне исполнилось тогда тридцать шесть, и, чтобы отметить это событие, мы отправились на вечеринку в клуб в Roxy Нью-Йорке, там был каток для роликов, в то время это было повальным увлечением. Джейн Роуз знала, что Патти тоже будет там, она не теряла связь с ней все эти месяцы. Видимо, Джейн еще в тот вечер заметила, что между нами проскочила искра. Там я увидел Патти снова, и она заметила, что я смотрю на нее. Потом она внезапно ушла. Через несколько дней я позвонил ей, и мы встретились. Я записал в своей тетрадке в январе 1980-го, несколько дней спустя:

Невероятно, я нашел женщину. Это чудо! Мне стоит только щелкнуть пальцами, и все девчонки бегут за мной, но я встретил женщину! Это невероятно, она само совершенство, образец красоты, самая прекрасная женщина в МИРЕ! (Это если говорить о внешности). Но не это главное! Хотя внешняя красота тоже, в какой-то степени важна, но, главное, что привлекает меня в ней, это ее ум, ее жизнерадостный характер. Удивительно, но она считает, что этот потрепанный наркоман достоин ее любви. Я на седьмом небе от счастья, аж писаю в штаны. Она любит музыку соул и реггей, на самом деле, всё. Я записываю для нее музыку, и мне это почти так же приятно, как быть с ней. Я посылаю ей кассеты в качестве любовных писем. Мне почти уже сорок лет, а я опьянен любовью.

Я был удивлен, что она согласилась встретиться со мной. В то время я в компании с друзьями болтался по Бронксу и Бруклину, по разным странным местам, по музыкальным магазинам. Казалось бы, ничего интересного для супермодели. Со мной были мой друг Брэд Клейн, Лари Сесслер, сын Фредди Сесслера, Макс Ромео, звезда реггей, и несколько других парней. Мы рады видеть вас, приятно с вами познакомиться, не хотите ли провести время в компании этих му**ков? Дело за вами. Но она приходила каждый день. И я почувствовал, что между нами протянулась какая-то нить, но откуда она взялась, и кто тянул за эту нить, это уже другой вопрос. Так мы проводили день за днем. В подобных случаях я никогда не иду в наступление, я занимаю выжидательную позицию. Я просто не умею действовать напрямую, и мне не хочется быть банальным. С женщинами я веду себя не так, как все. Я объясняюсь им в любви без слов, в духе Чарли Чаплина. Легкое прикосновение, взгляд, язык жестов. Вы понимаете мои намеки? Теперь дело за вами. “Эй, детка” – это не мой стиль. Я просто выжидаю, пока напряжение достигнет критической точки, и тогда что-нибудь само случится. А если ничего не случается, то, о'кей, нет проблем. Мы провели с ней много чудесных дней, и, наконец, она сама легла в постель и сказала: иди ко мне. В то время я жил с Лил, в прекрасной квартире, мы были вместе уже полтора года. И вдруг я исчезаю на десять дней, и снимаю комнату в Карлайл. Лил переживала, куда это я, к чёрту, запропастился. И довольно быстро ей об этом сообщили. Лил была большая девочка, и я просто бросил ее…. Мне пришлось так поступить с ней.
Я давно хотел послушать версию самой Патти по поводу тех событий.

Патти Хансен:
Я ничего не знала о Кейте, я не была поклонницей его музыки. Конечно, я знала, кто такие Rolling Stones, их часто передавали по радио, но это была не та музыка, которую я слушала. В марте 79-го я отмечала свой день рождения в Студии 54. Я в то время только что рассталась с парнем, с которым до этого встречалась несколько лет. Я танцевала с моей подругой Шейн Кэзи, Она увидела, как в клуб вошел Кейт и сел за столик. Это было после последнего звонка, и тогда она подошла к Кейту и сказала: у моей лучшей подруги сегодня день рождения, вы не могли бы презентовать ей бутылку шампанского, пожалуйста, потому что нам они уже ничего не продадут. Еще она, между прочим, сказала, что хорошо знает Билла Уаймена, и мимоходом познакомила меня с Кейтом. Я плохо помню тот момент. Потом я вернулась на танцплощадку. Было около трех часов ночи. Я часто проводила время в Студии 54, это было моим местом, но я ни разу не видела его там, ни до этого случая, ни после. А потом, в декабре 79-го, я работала вместе с Джерри Холл в студии Аведон, и она сказала мне: Кейт Ричардс устраивает большую вечеринку, и он хочет, чтобы ты пришла. Джерри и я работали вместе в модельном бизнесе, но мы не общались с ней близко. Я на самом деле не знала ни ее, ни Мика. Мы с одним моим другом выпили немножко водки, и я сказала ему: пойдем со мной на вечеринку в Рокси, и посмотрим на этого парня. Большинство моих дружков были геями, поэтому я немного нервничала, когда шла на встречу с парнем, который хотел со мной познакомиться. К тому же это было немного легкомысленно с моей стороны. Но был конец 70-х, и мне было двадцать три года. Когда мы пришли туда, мы увидели его, окруженного всеми этими людьми; я сидела с ним, он смотрел на меня, и мне было неловко, что мы оказались в центре внимания. Время было позднее, и мы с моим другом Билли решили пойти домой. Мы ушли, и, кажется, перед уходом я оставила Кейту свой номер телефона. Через несколько дней он позвонил мне в два часа ночи и спросил: что ты делаешь? Как насчет того, чтобы встретиться в “Tramps”? Там играла какая-то группа. Один из моих друзей, геев, сказал: не ходи туда, Патти, не делай глупостей! А я сказала: я пойду, это будет здорово. Мы с Кейтом встретились в “Tramps”, а после этого провели еще пять дней вместе. Мы ездили на машине на какие-то квартиры, ездили в Гарлем по магазинам грампластинок. Я помню, на пятый день, когда у меня уже всё плыло перед глазами, мы поехали к Мику. Он как раз устраивал грандиозную вечеринку. В то время я уже была известной моделью, моё фото не раз появлялось на обложке Vogue, но я до сих пор не любила тусовки. Я сказала Кейту, что собираюсь домой. После этого он занялся своими обычными делами, а я своими. Потом я уехала в Стейтен-Айленд праздновать Новый Год со своей семьей. Помню, я гнала машину на полной скорости, возвращаясь в город после полуночи. На лестнице я увидела дорожку из капель крови, которая тянулась к моей квартире. Он ждал, прислонившись к моей двери. Я не знала, что с ним случилось, поранил ли он ногу, или что-то еще. Моя квартира находилась на Пятой Авеню, а он тогда работал на Восьмой Стрит, и мы договорились встретиться. И это было чудесно. Он решил, что мы с ним поселимся в отеле Carlyle. Помню, Кейт старался, чтобы в комнате было правильное освещение, он поднял шторы, повесил красивые шарфы на светильники. В номере стояли две односпальные кровати. Секс был не самой важной вещью для нас. Это у нас было, но это было очень медленное движение. С другой стороны, у меня хранятся целые ящики его любовных писем, которые он писал мне, начиная с первого дня нашего знакомства. Он рисовал мне картинки своей кровью. И я до сих пор перечитываю эти письма, чарующие и очень остроумные. Все эти первые моменты были так прекрасны. Потом, потихоньку, люди начали поднимать красные флаги. Кейт то уходил, то возвращался, бросал меня одну среди ночи, чтобы поехать к себе в Лонг-Айленд. У тебя в Лонг-Айленде семья и ребенок? Я начинала нервничать. Я тогда не знала, что он был с Анитой, и до какого-то времени я не знала, что у него есть подруга по имени Лил Вергилис. Если парень приглашает меня на вечеринку, то я предполагаю, что он свободен. Я не думала, что у него такое бурное прошлое. Мне показалось, что он просто хочет прибиться к какому-нибудь берегу. Люди начали обсуждать меня, что я делаю не так, что я говорю не так. Не готовь ему яичницу, не говори ему это, не делай с ним то. Это было очень странно. Потом моя семья стала получать какие-то ужасные письма о Кейте, мои родные забеспокоились, но они привыкли доверять моему мнению. Я дала ему ключи от моей квартиры, а сама уехала работать в Париж на несколько недель. Я хотела разобраться, что происходит? Мне он по-настоящему нравился, и я на самом деле хотела быть с ним. Я была взволнована, когда он позвонил мне в Париж и спросил, когда я вернусь. Примерно в марте 80-го я поехала в Калифорнию для участия в съемках фильма Питера Богдановича. Но это была безумная затея – иметь отношения с Кейтом, и в то же время пытаться дебютировать как профессиональная актриса. Даже Богданович написал письмо моим родственникам, предупреждая их насчет Кейта. (Я думаю, теперь он об этом сожалеет). И если я почти ничего не знала о Кейте, то моя лютеранская семья в Стейтен-Айленде знала о нем еще меньше. Юность моих братьев и сестер пришлась на начало 60-х, эпоха хиппи прошла мимо них. Я думаю, мои братья пробовали марихуану, но в нашей семье не было и речи о каких-то наркотиках, хотя их нельзя было назвать трезвенниками. У них были свои проблемы; мы были сильно пьющей семьей. Когда Кейт, наконец, приехал к ним знакомиться в День благодарения, осенью 1980 года, это была катастрофа.

Я несколько дней готовился к тому, чтобы встретиться с семьей Патти в первый раз. Я прихватил с собой бутылку водки, или Джека Даниэля, точно не помню. Я думал, что просто приду к ним в дом, поставлю бутылку на стол, ля-ля-ля, я ваш будущий зять, прошу любить и жаловать. Я шел туда в приподнятом настроении. Я взял с собой Принца Клоссовски, Сташа. Мне нужен был кто-то для компании. Может, это был не лучший выбор, но мне нужен был шарм, и я почему-то считал его идеальным прикрытием для себя. Завалиться к ним домой в компании с настоящим, живым принцем, это будет круто. Но на самом-то деле, он был настоящим, живым м**аком, иначе его не назовешь. Я знал, что мы с Патти будем вместе в любом случае, это был лишь вопрос благословения со стороны ее семьи, и это было важно для Патти. Я достал гитару и сыграл им немножко из "Malaguena". "Malaguena"! Они не слышали раньше ничего подобного. Она выручит вас всегда. Ты играешь эту песню, а они думают: ты гений, чёрт возьми! Я играл так прекрасно, и возомнил, что теперь, по крайней мере, все женщины будут на моей стороне. Они приготовили прекрасный обед, накрыли стол, всё было очень культурно. Но Большому Элу, отцу Патти, я показался каким-то странным. Он был простым водителем автобуса, а я был “поп-звездой мирового масштаба”. Потом они начали обсуждать, каково это – быть “поп-звездой”. Ну, я сказал им, что это всего лишь маскировка, и всё такое. Сташ рассказывал мне эту историю. Он помнит всё лучше, потому что я тогда был пьяный, и уже плохо соображал. Он вспоминает, как один из братьев сказал: “Итак, какая для тебя в этом выгода?” Вдруг я почувствовал себя так, как будто меня поджаривают на гриле. По словам Сташа, одна из сестер сказала что-то вроде: “Думаю, вы слишком пьяны, чтобы играть это”. Это привело меня в бешенство. Я сказал: всё, хватит. Я разбил гитару об стол, это стоило мне некоторых усилий. Она могла отлететь куда угодно. Меня могли выгнать оттуда навсегда, но, что удивительно, никто из них не обиделся на меня за это. Может, они немного испугались, но все к тому времени уже достаточно выпили. На следующий день я принес свои жалкие извинения. Старик Эл оказался отличным парнем, он увидел, что я готов рисковать, и я думаю, ему это понравилось. Во время войны он работал на строительстве взлетно-посадочной полосы, на Алеутских островах. В конце концов, он первым принял на себя удар японцев, потому что больше вокруг никого не было. Уже позже, мы пошли с Элом в его любимый местный бар, и там я прикинулся, будто он напоил меня до такой степени, что я упал под стол. “Я перепил тебя, сынок!” – “Конечно, сэр!” Но то, что меня приняли в эту семью, это в основном заслуга Беатриче, матери Патти. Она всегда была за меня, и впоследствии мы очень поладили с ней.
А вот что вспоминает Патти о том дне, когда она представила меня своей семье.

Патти Хансен:
Я только помню, как я сидела на лестнице и плакала, после того, как произошла эта сцена. Меня не было с ними за столом, когда это случилось. Это был праздничный обед. Кто-то сказал что-то не то, и гитара полетела через стол в моих родителей. Не знаю, что с ним случилось, но вдруг он превратился в этакую “рок-звезду”, человека не нашего круга. И моя мама сказала: что-то здесь не так, Патти. Я знаю, они ужасно беспокоились обо мне. Мой отец был водителем автобуса, он сохранял спокойствие в любых ситуациях, тем более, что он тогда восстанавливался после сердечного приступа. И вот появился Кейт, в кожаной куртке и в джинсах, обтягивающих его тощие ноги. Я в семье самая младшая из семи детей, и родители относились ко мне как к ребенку. Кейт вёл себя странно, но тому причина транквилизаторы и алкоголь. Помню, я плакала на ступеньках, обнимая его, и он тоже плакал, а моя родня смотрела на нас. Они никогда не видели ничего подобного. Но они очень достойно реагировали на это. Тогда у нас в гостях была моя сестра со своей семьей, и еще несколько соседей. Наш дом всегда был полон народа. Следующее, что я помню – моя мама обнимает меня и говорит: всё хорошо, Кейт позаботится о тебе, он хороший парень. Кейт сам переживал из-за своего поведения. Позже он послал моей маме прекрасную записку с извинениями. Несмотря на всё случившееся, она не перестала доверять ему, и меня это даже удивляло. Я не могла там больше оставаться. Я села в его машину, и мы с ним уехали. Должно быть, они очень беспокоились, что я поехала на машине с этим опасным, безумным человеком. Двое других моих братьев были в Калифорнии в ту ночь, но Кейт поссорился и с ними, но уже позже. Он демонстративно заявил мне: выбирай, Патти, я или они. Я сказала: я выбираю тебя! Он всегда ставит меня перед выбором, просто чтобы меня проверить.

Что касается трех братьев Патти, труднее всех мне пришлось с Большим Элом-младшим, я ему в тот раз совсем не понравился. Ему хотелось драться со мной. И однажды у него дома, в Лос-Анджелесе, я сказал ему: давай покончим с этим, давай выйдем и поговорим, прямо сейчас. Твой рост шесть футов, против моих пяти. Ты, скорее всего, убьешь меня, но учти, у меня быстрая реакция, и после ты ходить уже не сможешь. И если ты убьешь меня, вы навсегда поссоритесь со своей сестрой, она возненавидит тебя за это. И он пошел на мировую. Все его замашки мачо, это была лишь показуха. Он просто хотел проверить меня таким образом.
С Грегом мне пришлось повозиться подольше. Он хороший парень, у него было восемь детей, они их рожали, не переставая, и ему приходилось много трудиться, чтобы прокормить свою семью. Это была религиозная семья, они ходили в церковь, читали молитвы. У меня с ними были разные взгляды на религию. Я, например, никогда не считал небеса особенно интересным местом, чтобы туда стремиться. На самом деле, я считаю, что Бог в своей бесконечной мудрости вряд ли стал бы утруждать себя, чтобы создавать отдельно рай и ад. И то, и другое находится в одном месте, но рай – это когда вы получаете всё, что вы хотите, вы встречаете маму и папу, и ваших лучших друзей, они обнимают и целуют вас, и все играют на арфах. Ад – это то же самое место, там нет огня и дыма, но все они проходят мимо и не видят вас. Они не узнают вас. Вы машете им рукой, кричите: “Это я, твой отец”, но вы невидимы. Вы сидите на облаке, в руках у вас арфа, но вы не можете никому сыграть, потому что они вас не видят. Это ад.
Родни, третий брат Патти, был морским капелланом, когда я познакомился с Патти. Мы вели с ним споры по теологии. Кто на самом деле написал эту книгу, Родни? Это слово Божие, или это отредактированная версия? Была ли она кем-то подделана? Конечно, у него не было ответов на эти вопросы, и у нас с ним до сих пор возникают дискуссии на эти темы. Для него это очень важно. Он любит, когда ему бросают вызов. На следующей неделе он подготовит еще какую-нибудь тему. “И сказал Господь…” - “Ах, он сказал, неужели?”
Мне пришлось бороться за своё место в семье Патти, но уж если ты вошел в эту семью, то они готовы умереть за тебя.

 
ИннаДата: Вторник, 16.04.2013, 12:33 | Сообщение # 49
Группа: Администратор
Сообщений: 15021

Статус: Offline



Перевод: December Child http://rustones.flybb.ru/topic691-100.html




Это было даже хорошо, что на какое-то время я переключился на личную жизнь, потому что между мной и Миком в то время наметился разрыв, и это, конечно, было не радостно. Для меня это стало неожиданностью, и, скажем прямо, меня это шокировало. Всё началось с того самого дня, когда я окончательно распрощался с героином. Я написал песню под названием "All About You", которая затем вошла в альбом “Emotional Rescue” в 1980-м, это был редкий случай, когда я исполнял вокальную партию. Обычно ее расценивают как песню о моей разлуке с Анитой. На первый взгляд кажется, что там речь идет о том, как парень и девушка ссорятся, а потом опять мирятся.

Если шоу должно продолжаться,
Пусть оно продолжается без тебя.
Мне уже плохо, и я так устал
Торчать с такими раздолбаями, как ты.


Эта песня не была конкретно о чем-то, ее можно было понимать как угодно, но в данном случае, это, скорее всего, о Мике. Были там определенные намеки на это. В то время я был глубоко обижен на него. Я понял, Мику было в какой-то мере удобно, что я долгое время был наркоманом, и всё это время не вмешивался в наши текущие дела. А вот теперь я освободился от этого. Я вернулся, о'кей, спасибо тебе за то, что ты в одиночку тащил эту ношу всё это время. Я разгружу тебя. Я наверстаю упущенное. Я никогда не подводил его; я написал для него несколько отличных песен. Вероятно, я ждал от него потока благодарностей: мол, слава Богу, дружище. Но вместо этого я получил отпор. Я спрашивал: что здесь происходит, и что нам с этим делать? Я не получал ответа. И я понял – Мик взял в свои руки все бразды правления, и теперь не хотел делиться властью ни с кем. Я и не подозревал, что власть и контроль станут так важны для Мика. Я всегда считал, что мы работаем ради того, чтобы нам всем было хорошо. Это был глупый идеализм с моей стороны, не так ли? Мик очень любил власть, в то время как я думал только о творчестве. Но у нас у всех было общее дело. Какой нам смысл бороться друг с другом? Что нам делить? Мы все равны – Мик, я, Чарли и Билл. Одна фраза, сказанная тогда, многие годы звучала у меня в ушах: “Заткнись, Кейт”. Он часто повторял ее, когда мы где-нибудь собирались вместе. Еще до того, как я успевал высказать свою мысль, он обрывал меня: “Заткнись, Кейт, не говори глупостей”. Он даже не осознавал того, как чертовски он был груб. Я знал его слишком долго, и мог ему многое простить. И в то же время мне это было больно… Я не мог перевоспитать Мика, и не мог бросить его, но я должен был что-то делать.

В то же самое время я начал терять Ронни, но уже по другим причинам. Если говорить более конкретно, Ронни сбился с пути. Он пристрастился к курению крэка. Он и Джо жили в Мандевиль Каньон в 1980-м. Под влиянием местного круга общения он и втянулся в это. Крэк-кокаин, это еще хуже, чем героин. Я никогда его не употреблял. Мне не нравился его запах. И мне не нравилось, что он делает с людьми. Все в его доме, Ронни, Джозефина, и все остальные курили крэк. А когда вы делаете это, то остальной мир для вас не существует. Вокруг Ронни крутились все эти люди, эти придурки в соломенных шляпах с перьями. Я зашел в его туалет, и там толпились какие-то прихлебатели, какие-то мелкие дилеры, все они висели на телефоне, пытаясь заказать побольше этого дерьма. Кто-то в это время плескался в ванне. Я вошел и сел. “Эй, Рон!” Ни слова в ответ. Как будто меня здесь не было. Ну вот, он уже отъехал. Но теперь я знал, что мне делать; с этим человеком надо было разговаривать по-другому. Я сказал: “Ронни, зачем ты всё это делаешь?” – “О, тебе этого не понять”. – “Неужели?” Я слышал эту фразу много лет назад от разных укуренных людей. И тогда я подумал, хорошо, понимаю я или нет, но у меня на это есть своё собственное мнение. Все считали, что Ронни не должен ехать с нами в тур по США в 1981 году, он был тогда совсем не в форме. Но я сказал: нет, я ручаюсь за него. Это означало, что я беру на себя личную ответственность за него, я гарантирую, что он не подведет. Я полагал, что я могу с ним справиться. И вот, во время тура, в Сан-Франциско, в середине октября 1981 года, мы вместе с группой “J.Geils” жили в отеле “Fairmont”, который выглядит как Букингемский дворец – там есть восточное и западное крыло. Я жил в одном крыле, а Ронни в другом. И вот я услышал, что Ронни устроил в своем номере большую крэк-вечеринку. Это было крайне безответственно с его стороны. Он обещал мне, что не прикоснется к этому дерьму во время гастролей. Красная пелена застелила мне глаза. Я спустился по лестнице, пересек центральный вестибюль отеля. Патти кричала: не сходи с ума, не делай этого; она порвала на мне рубашку, пытаясь меня остановить. Я сказал, чёрт возьми, он ставит под удар меня и всю группу. Он может всё испортить, и это будет стоить мне несколько миллионов. Я подбежал к его комнате, он открыл мне дверь, и я с порога врезал ему по морде. Ах ты, сука, получай! От удара он повалился назад, на диван, я по инерции упал вслед за ним, диван перевернулся, и мы с ним вместе чуть не улетели в раскрытое окно. Это было довольно страшно, мы вполне могли погибнуть. Мы оба посмотрели из окна вниз и подумали: а ведь мы могли бы быть уже там! Что было после, я уже плохо помню. Но я кое-что для себя понял. С тех пор Ронни много раз пытался завязать, а потом начинал снова. Я повесил у Ронни в раздевалке плакат, на котором было написано: “Rehab is for quitters”.
. . . . . . . . . .
Мы с Ронни бывали вместе в разных ситуациях. Через год после той нашей драки, когда Ронни уже бросил курить крэк, я все время следил, чтобы он опять не сорвался, чтобы с ним было всё в полном порядке. И он вел себя должным образом, он проделал большую работу. Однажды я попросил его поехать со мной в Редланс, я должен был встретиться там со своим отцом, которого не видел уже двадцать лет. Я хотел, чтобы Ронни был со мной в этот момент. Я боялся встречаться с Бертом. Я до сих пор представлял его таким, каким он был двадцать лет назад, с тех пор как мы расстались, когда я был еще подростком. Мне было неудобно перед ним за всё, что я сделал за это время. На мой взгляд, отец должен был осуждать меня за всё – оружие, наркотики, аресты. Ему должно было быть стыдно за меня, я опозорил его. Я считал, что я не оправдал его надежд. Эти проклятые заголовки в газетах: “Ричардс снова арестован”, всё это еще больше затрудняло для меня общение с отцом. Мне казалось, он не захочет меня видеть. В детстве я боялся разочаровать своего отца, это было невыносимо для меня. Я боялся его неодобрения, он мог довести меня до слёз, просто переставая замечать меня. Этот страх остался у меня еще с тех пор. Гарри Шульц уговорил меня разыскать его. Он рассказал мне о том, как он сожалел, что не встретился со своим отцом прежде, чем тот умер. Хотя я и сам знал, что я должен сделать это. Выйти на его след оказалось нетрудно, через знакомых. Он все эти годы жил в Бексли, в задней комнате паба. Видимо, ему ничего не было нужно от меня, и, конечно, он никогда меня ни о чем не просил. Я сам написал ему письмо. Помню, я сидел в номере отеля, в Вашингтоне, в декабре 1981-го, перед моим днем рождения, и читал его ответ. Мы не могли с ним встретиться до Европейского турне 1982 –го, который должен был начаться через несколько месяцев. Мы назначили встречу в Редлансе.
Я взял с собой Ронни, в качестве клоуна, друга и просто приятеля, потому что не был уверен, что справлюсь с этим сам. Я надеялся, что Ронни своим юмором сможет разрядить обстановку. Я послал машину за Бертом в Бексли. Гарри Шульц тоже был со мной в Редлансе, и он помнит, как я нервничал, как вел отсчет времени, когда приедет Берт – он будет здесь через два часа; через полчаса. И он, наконец, приехал. Из машины вышел уже немолодой человек. Мы посмотрели друг на друга, и он сказал: “Привет, сынок”. Он сильно изменился, для меня это было шоком. Кривые ноги, небольшая хромота, которая осталась у него после ранения на войне. Он был похож на старого мошенника, или на отставного пирата. Двадцать лет! Что делает с человеком время! Седые кудри, роскошные седые усы и бакенбарды. Они были у него всегда. Это был не мой отец. Конечно, я не ожидал, что он окажется таким, как я его помнил – крепким, средних лет мужчиной, коренастым, хорошо сложенным. Но он оказался совершенно другим человеком. “Здравствуй, сынок” – “Папа”. И я вам скажу, лёд был сломан. “Заходи, папа”. И с того момента, как он вошел, я уже не мог выгнать его. Он до сих пор курил трубку, всё тот же темный табак, запах которого я помнил с детства. Удивительно, но мой отец оказался большим болтуном. Когда я был маленьким, он не часто разговаривал со мной, разве что иногда вечером, или в выходные, когда оставался дома и пил пиво. Теперь он был одним из самых больших любителей рома, которых я когда-либо встречал. Ром Dark Navy, это была его любимая выпивка. Всё, что он сказал мне о тех заголовках про меня: "Ты немножко почудил тогда, ведь так?" Теперь мы с ним могли разговаривать как взрослые мужчины. И неожиданно у меня появился новый друг. Я снова обрел отца. Мы близко подружились, и поняли, что мы действительно любим друг друга. Мы всё обсудили, и решили, что для него наступило время путешествий. Я хотел, чтобы он посмотрел на мир с высоты птичьего полета. Берт Ричардс, путешественник, который до этого никогда не летал на самолете, и никуда не ездил дальше Нормандии. В первый раз он полетел в Копенгаген. Это был единственный раз, когда я видел, что Берт испугался. Как только двигатели заработали, я увидел, как его пальцы побелели. Он сжал в руках свою трубку, как будто хотел сломать ее. Но когда мы поднялись в воздух, он расслабился. Взлетать в первый раз всегда страшно, кто бы ты ни был. Постепенно он освоился и начал болтать со стюардессами. В следующий раз я взял его с собой в тур, и мы ехали на машине в Бристоль, я и мой друг писатель Джеймс Фокс сидели на заднем сидении, а Берт впереди рядом с моим шофером Сви Горовицем. Сви говорит Берту: хотите чего-нибудь выпить, мистер Ричардс? И Берт отвечает: да, пожалуй, я буду легкий эль, спасибо, Сви. Я сказал: “Что? В субботу, папа?” Я просто упал от смеха, я был в восторге от его иронии. А потом на Мартинике у него на коленях сидела Брук Шилдс. Я не мог даже слова вставить. Мой отец всё время был окружен тремя-четырьмя молодыми топ-звездочками. Где папа? А как ты думаешь? Он сидит в баре в компании с красотками. В нем было много энергии. Я помню, однажды он играл с нами в домино всю ночь, нас было пятеро или шестеро, все уже падали под стол, а он, как ни в чем ни бывало, стучал костями, попивая свой ром. Он никогда не напивался. Всегда держался на ногах. Он был вроде меня, и в этом была наша проблема. Вы можете выпить больше, потому что на самом деле для вас это не много. Это просто обычная вещь для вас, как просыпаться или дышать.
. . . . . . . . . .
Мы с Патти были вместе уже четыре года. Я по-настоящему любил ее, и в глубине души я хотел узаконить наши отношения. Приближался мой сороковой день рождения, в декабре 1983. Чего было еще ждать? Мы поехали в Мексику снимать клип "Undercover of the Night". Режиссером был Жюльен Темпл, снявший уже много наших видеоклипов в то время. Мы отсняли три или четыре эпизода, пока были в Мексике, Под конец я сказал: всё, хватит работать, пора и отдохнуть. И мы поехали в Cabo San Lucas, маленький городок на побережье, с двумя отелями, один из которых назывался “Twin Dolphin”. Там мы собирали наши “конференции”, групповые встречи с моими друзьями, разбросанными по всему миру. Это довольно большая банда абсолютно сумасшедших людей. Они совсем не признают здравый смысл, благослови Господь их сердца. Я часто тусовался с этими ребятами. Я приехал в Cabo San Lucas, и, не прошло и недели, как я встретил там Грегорио Азара, у которого был свой дом в этом городе. Он слышал, что я остановился в “Twin Dolphin”. Я еще не был знаком с ним в то время, но он знал многих моих друзей, которые собирались на “конференции”. Ты друг Гарри Эшли и Ред Дога? Отлично, заходи. И мы хорошо проводили там время все вместе.
Я сделал предложение Патти на крыше дома Грегорио. “Давай поженимся в мой день рождения”. Она сказала: правда? Я сказал: да. Она тут же запрыгнула мне на спину. Я ничего не почувствовал, но услышал, как что-то хрустнуло, я посмотрел вниз, и увидел две яркие струйки крови, вытекающие из моего пальца на ноге. Через пять секунд после того, как я сказал “да”, она сломала мне палец. Вот так, началось с пальца, а что будет в следующий раз? Ты разобьешь мне сердце, да? Через полчаса палец начал пульсировать, и следующие две недели мне пришлось ходить на костылях. За несколько дней до свадьбы мы с Патти подрались, я уже не помню, из-за чего, но я гонялся за ней по мексиканской пустыне на костылях, в черном пальто, спотыкаясь об кактусы. “Иди сюда, ты, сука!” – как Долговязый Джон Сильвер.
За день до свадьбы Григорио между делом спросил у меня: “Ты, случайно, не слышал о девушке из Германии, которая приехала сюда на большом автобусе “Мерселес” с палаткой?” У меня всё похолодело внутри. “Девушка из Германии? На автобусе “Мерседес”? Палатка? Не может быть”. Автобус стоял на пляже в Кабо Сан Лукас. Я знал, из журналов, что Уши Обермайер в последние годы путешествовала маршрутами хиппи по Афганистану, Индии и Турции на огромном автобусе со всеми удобствами, в том числе с сауной внутри. Она ездила вместе со своим мужем, Дитером Бокхорном. Я убедился в том, что она здесь, когда открыл дверь своей комнаты в отеле “Twin Dolphin”, который стоял прямо на пляже в Кабо Сан Лукас. Трудно было себе представить более странное совпадение – встретить ее накануне моей свадьбы в этом отдаленном районе Мексики, настолько далеким от Афганистана и от Германии, и от любого места, где побывала Уши. Что она здесь делала? Потом Уши и Дитер заходили ко мне, и я сказал им, что я женюсь, что я очень люблю Патти. Мы говорили о прошедших годах, о слухах о ее смерти, и о настоящем – о ее путешествиях по миру на автобусе, в Индию, в Турцию, и еще Бог знает куда... А через несколько дней, в канун Нового года, Дитер трагически погиб, разбившись на своем мотоцикле. Я пошел к Уши, мне нужно было увидеться с ней. В дверях меня с лаем встретил большой черный пес. “Кто там?” Я сказал: это англичанин. Дверь отворилась. “Я слышал о случившемся. Могу ли я чем-нибудь помочь?” Она сказала: спасибо, у меня есть друзья, и они обо всем позаботятся. Так я и покинул Уши в этих странных, трагических обстоятельствах. Эти невероятные события потрясли меня даже больше, чем ее.

Дорис и Берт приехали на нашу свадебную церемонию, они встретились там впервые за двадцать лет. Анджела заперла их вместе в комнате, и заставила их поговорить друг с другом. Марлон тоже приехал. Мик был моим шафером.
Четыре года мы с Патти были вместе, четыре года дорожных испытаний, за это время я истратил на нее столько спермы, что хватило бы оплодотворить весь мир, но детей у нас так и не было. Не сказать, чтобы я на самом деле хотел иметь детей от Патти. “Я не могу иметь детей” – сказала она. – “Ну, я уже понял, что не можешь! Но я не ради этого собрался жениться на тебе”. Надела колечко на палец, и через шесть месяцев, что бы вы думали? - “Я беременна”. Что ж, теперь вместо подвала нам придется сделать детскую комнату. Хорошо, покрась там всё в розовый цвет, поставь там детскую кроватку, сними цепи со стен, опусти зеркала вниз. Я всегда считал, что я уже выполнил свой родительский долг, у меня уже были Марлон и Анджела. Они подросли, и уже не нужно было менять им пеленки. Так нет же! Появилась еще одна. Её назвали Теодора. А через год родилась еще и Александра. Маленькие “Т” и “А”. (“Little T&A”). А ведь их не было даже в проекте, когда я писал эту песню.

 
ИннаДата: Вторник, 16.04.2013, 12:42 | Сообщение # 50
Группа: Администратор
Сообщений: 15021

Статус: Offline



Перевод: December Child http://rustones.flybb.ru/topic691-100.html


Из главы 12




В начале 80-х Мик начал становиться всё более и более невыносимым. Тогда-то я и стал называть его Бренда, или Её Величество, или просто Мадам. В ноябре и декабре 1982-го мы были в Париже, работали на студии Pathe Marconi над песнями для альбома “Undercover”. Я зашел в “WHSmith”, английский книжный магазин на улице Риволи. Там мне на глаза попалась книга, какой-то детективный роман, название я не помню, но моё внимание привлекло имя автора - Бренда Джаггер. Попался, приятель! Теперь ты у нас будешь Бренда, нравится тебе это или нет. Ему, конечно, это не понравилось. Правда, он не сразу это понял. Если мы при нем говорили: “Эта сука Бренда”, он даже не догадывался, что речь идет о нем. И тогда мы начали издеваться над Миком, так же, как раньше мы с ним издевались над Брайаном. Стоит только пролить кислоту, как она начнет всё разъедать. Эта ситуация назревала уже несколько лет, и вот теперь она достигла пика. Главная проблема была в том, что Мик хотел держать всё под своим контролем. Он считал себя “номером один”. Это не способствовало нормальной работе группы, и хорошим отношениям между нами. Боже мой, после стольких лет, он возомнил себя таким великим, что уже едва проходил в дверной проём. Все в группе, включая меня, теперь, в основном, были всего лишь наемными работниками. Раньше он так относился к кому угодно, но только не к нам. Чьё-то раздутое эго, это всегда большая проблема, особенно для группы, существующей много лет, и которая в большой степени обязана своим успехом единству и сплоченности ее членов. Группа – это команда. Внутри нее всё должно быть демократично. Мы должны решать все вопросы между собой – это относится в равной мере и к левой ноге, и к яйцам. Любой, кто пытается возвыситься над другими, прежде всего, вредит самому себе. Чарли и я поднимали глаза к потолку. Возможно ли в это поверить? Какое-то время мы мирились с тем, что Мик пытается всё прибрать к рукам. Подумать только, мы вместе уже почти двадцать пять лет, и надо ж случиться такому дерьму. Впрочем, рано или поздно это должно было случиться. Это, в конце концов, случается со всеми группами, и теперь нам выпало такое испытание. Сможем ли мы и дальше держаться вместе? Должно быть, это неблагоприятно влияло на всех, кто был вокруг нас, кто работал на Undercover. Работать приходилось в напряженной, враждебной атмосфере. Мы мало общались между собой, а если и заговаривали друг с другом, то сразу начинали спорить и пререкаться. Мик наезжал на Ронни, я его защищал. В конце концов, мы договорились, что Мик будет находиться в студии с полудня до пяти вечера, а я с полуночи до пяти утра. Сама по себе работа была не плохая, так или иначе, в результате получился хороший альбом. Ну, Мик много возомнил о себе. Это характерно для всех ведущих певцов. Эта известная болезнь называется LVS, синдром ведущего вокалиста. Он развивался постепенно, но теперь принял угрожающие масштабы. Stones выступали на стадионе в Темпе, штат Аризона. Хэл Эшби снимал о нас документальный фильм “Let's Spend the Night Together”. На сцене стоял огромный видеоэкран, и надпись на нем гласила: “Мик Джаггер и Rolling Stones”. С каких это пор? Мик контролировал каждую деталь, и это не могло быть ошибкой продюсера. Эти кадры потом вырезали. Если у вас врожденный синдром ведущего вокалиста, и вдобавок к этому, каждую минуту вы слышите лесть в свой адрес, из года в год, вы начинаете верить в то, что вам говорят. Даже если вы не очень-то обольщаетесь, это откладывается в подсознании, и, так или иначе, влияет на вас. Вы говорите себе: ну, если все так считают, значит так и есть. Вы забываете, что это просто часть работы. Удивительно, что даже такие вполне здравомыслящие люди, как Мик Джаггер, могут повестись на это, поверить в свою исключительность. У меня эта проблема возникла, когда мне было девятнадцать. Люди говорили мне: ты необыкновенный, фантастический, а я знал, что это не так. Если поддаться этому, можно низко упасть. Я видел, как другие легко ломались в таких ситуациях; я стал пуританином в этом отношении. Меня на это не возьмешь. Я намеренно портил себе имидж, например, демонстративно ходил со сломанным зубом. Я не играю в эти игры. Я вне шоу-бизнеса. Играть на гитаре и сочинять музыку, вот лучшее, что я умею, и я знаю, это стоит послушать.

Мик стал каким-то неуверенным, он начал сомневаться в собственном таланте, казалось, по иронии судьбы, что он в корне себя недооценивает. Много лет, начиная с 60-х, Мик был невероятно обаятельным и остроумным. Он был естественным. Он мог работать на маленьких сценах как певец и танцор, он заряжал своей энергией весь зал. Было очень интересно работать с ним и наблюдать за его движениями со спины. Он никогда над этим не задумывался. Всё представление держалось на нем, публика ждала, когда он появится и начнет что-то делать. Он до сих пор хорош, хотя, на мой взгляд, на больших сценах эта энергетика рассеивается. Публика хочет зрелища. В чем-то он утратил свою естественность. Он забыл, как он был хорош на маленьких площадках, он отошел от своего внутреннего ритма. Я знаю, он со мной не согласен. То, что делает кто-то другой, ему казалось гораздо интереснее, чем то, что делает он. Он даже начал делать всё так, как будто хотел быть кем-то другим. В нем очень развито чувство соперничества, он как будто соревновался с другими. Он смотрел на Дэвида Боуи, и ему хотелось делать то же, что и он. Боуи был очень ярким артистом. Мик восхищался его необычными костюмами. Но на самом деле, Мик был в десять раз круче, чем Боуи, когда просто выходил на сцену в футболке и в джинсах, и напевал: "I'm a Man". Почему ты хочешь быть кем-то еще, если ты Мик Джаггер? Ты и так величайший артист в шоу-бизнесе, разве этого мало? Он забыл, что он сам был законодателем мод на сцене в течение многих лет. Я не могу этого понять. Это, как если бы Мик стремился быть Миком Джаггером, преследуя свой собственный призрак. Он еще и нанимал консультантов, которые должны были помочь ему в этом. Никто не учил его танцевать до того, как он стал брать уроки танцев. Чарли, Ронни и я, мы частенько посмеивались над ним, когда он пытался делать танцевальные движения, которым его научил инструктор, вместо того, чтобы просто быть самим собой. Мы уже хорошо изучили его пластику. Чёрт, мы с Чарли смотрим на эту задницу уже более сорока лет, и мы знаем, когда он делает это ради денег.



Возвращаясь через несколько месяцев после своего отсутствия, я понимал, что вкусы Мика в музыке часто менялись, и довольно резко. Он хотел, чтобы я сделал модный хит, подобный тем, что он слышал на дискотеке. Но для нас это уже был пройденный этап. В то время, когда мы записывали Undercover в 1983-м, ему хотелось сделать все песни в стиле диско. Для меня это звучало просто как перепевы модной тогда музыки. Ещё пять лет назад, на альбоме Some Girls, мы уже сделали "Miss You", один из лучших хитов всех времен в стиле диско. Но Мик не хотел отставать от музыкальной моды. Он пытался предугадать вкусы аудитории, и у меня было с ним много проблем из-за этого. Допустим, в этом году они хотят слышать это. Да, но как насчет следующего года, приятель? Ты просто станешь одним из толпы. И вообще, мы никогда так не работали. Давай работать так, как мы привыкли, делать то, что нам нравится. Разве этот путь не прошел проверку временем? Ведь нашу первую песню мы с Миком написали на кухне, и она стала хитом. Если бы мы тогда думали о том, как будет реагировать публика, мы бы не записали ни одного альбома. Я, конечно, понимал, что волнует Мика - это соревнование с другими ведущими певцами: что делает Род, что делает Элтон Джон, что делает Дэвид Боуи, и чем он может им ответить? Он, как губка, впитывал всё, что происходило в музыке. Стоило ему услышать что-то в клубе, и уже через неделю он хотел сам написать что-то подобное. А я говорил, нет, это на самом деле настоящий плагиат. Я должен был проверить его на этот счет. Я показывал ему песни, которые я сочинил, делился с ним своими идеями… Он говорил: это неплохо, мы играли мою песню какое-то время, а потом бросали. А через неделю он приходил и говорил: послушайте, я только что написал вот это. Я знал, это было совершенно невинно с его стороны, ведь не мог же он быть таким тупым. В песне "Anybody Seen My Baby?" в качестве соавторов указаны К.Д. Ланг и Бен Минк. Моя дочь Анджела со своим другом сидели в Redlands, я поставил им эту запись, и они заметили, что ее мелодия похожа на другую песню, которую они слышали, "Constant Craving", певицы К.Д. Ланг. До выхода нашего альбома оставалась всего одна неделя. Вот дерьмо, он опять присвоил чью-то мелодию! Не думаю, что он делал это сознательно, просто он впитывал музыкальные идеи, как губка. Мне пришлось звонить Руперту и другим адвокатам, нужно было срочно это уладить, иначе на нас могли бы подать в суд. Через двадцать четыре часа мне позвонили, и сказали: вы правы, мы должны включить К.Д. Ланг в список авторов песни.
Я всегда любил общаться с Миком, но я не заходил в его гримерку уже лет двадцать. Иногда я скучаю по своему другу. Куда, чёрт возьми, он подевался? Я гарантирую, если что-то случится, он сделает для меня всё, как и я для него, это выше любых наших ссор и разногласий. Я думаю, с годами Мик становится всё более изолированным. В чем-то я его понимаю. Я, например, избегаю изоляции, но иногда и мне нужно отгородиться от внешнего мира. В последние годы, когда я смотрю интервью с Миком, то замечаю, что он обычно занимает оборонительную позицию, мол, что вы от меня хотите? Что они хотят от тебя? Очевидно, они хотят, чтобы ты ответил на некоторые их вопросы. Но почему ты так боишься отвечать на них? Или тебе не хочется ничего давать бесплатно? В прошлые годы, когда он был на пике популярности, каждый хотел урвать от него кусочек, и это его очень напрягало. Пытаясь бороться с этим, он стал потихоньку отгораживаться от всех. Не только от посторонних, но даже от своих лучших друзей. Дошло до того, что я говорю ему что-нибудь, а он смотрит на меня, и пытается понять: а какую выгоду Кейт хочет получить? И так было не только со мной! Он чувствует себя будто в осажденной крепости. Ты построил стены вокруг себя, но как ты сам оттуда выберешься? Я не могу сказать точно, с чего это началось. Он обычно был очень теплым в общении, но это было давно. Он как будто закрылся от всех в холодильнике. Начиналось так: чего эти люди хотят от меня? А потом он стал сужать свой круг общения, пока я тоже не оказался вне этого круга. Для меня это очень больно, потому что он до сих пор мне друг. Боже мой, он принес мне немало огорчений за всю мою жизнь. Но он один из моих близких товарищей, и это моя беда, что я не смог вернуть его с небес на землю, к радостям нашей старой дружбы. Мы были вместе в разные периоды нашей жизни, мы с ним прошли через многое. Я нежно люблю этого человека. Мы были очень близки, но те времена прошли. Я думаю, теперь у нас сохранилось уважение друг к другу, корни которого уходят в нашу старую дружбу. Вы знаете Мика Джаггера? Да, но какого именно? Он всегда разный. Ты сам не знаешь, каким он будет, когда ты встретишь его. Он может быть неприступным, или болтливым, или “моим другом”, он сам выбирает, кем ему быть сегодня, и это не всегда хорошо. И я думаю, может быть, в последние годы он понял, что находится в изоляции… Он всё усложняет, но если Мик не будет что-то усложнять, то все подумают, что он заболел. Просто однажды наступил критический момент, когда бомба была сброшена на наше общее дело.

В 1983 году мы представляли собой большой концерн. У нас было несколько контрактов на записи с CBS и его президентом Уолтером Yetnikoff, на двадцать с лишним миллионов долларов. А Мик в это же время, за спиной у группы, не сказав никому ни слова, заключил собственный контракт с CBS на выпуск трех сольных альбомов, на несколько миллионов. Мик считал, что он вправе сделать это. С его стороны это было абсолютным пренебрежением по отношению к группе. Я бы предпочел узнать об этом раньше, чем контракт вступит в силу. Я был взбешен. Мы не для того создавали группу, чтобы получать друг от друга удары в спину. Стало ясно, что он запланировал это давно. Мик был большой звездой, и руководство CBS полностью поддерживало его идею сделать сольную карьеру, это льстило Мику, и он начал вынашивать план захвата. Они считали, что Мик может стать звездой мировой величины, как Майкл Джексон, и активно продвигали его. Таким образом, предназначение Rolling Stones теперь состояло в том, чтобы помочь Мику подняться на вершину. Я думаю, это был глупый шаг, в принципе. Он не понимал, что этим он может разрушить свой образ, сложившийся в общественном сознании; его легко разрушить. У Мика была уникальная роль ведущего солиста Rolling Stones, видимо, он не вполне понимал, что это на самом деле значит. Каждый может самонадеянно полагать, что у него получится с любой группой. Но он со всей очевидностью доказал, что это не так. Я могу понять тех, кто хочет попробовать себя в других жанрах. Я и сам люблю играть с другими людьми, и делать что-то еще, но в его случае, он просто хотел быть Миком Джаггером без Rolling Stones. Я еще мог бы это понять, если бы Stones потеряли свою популярность, и он сбежал бы как крыса с тонущего корабля. Но это факт, Stones тогда выступали очень успешно, и нам необходимо было держаться вместе, вместо того, чтобы бездарно терять четыре, пять лет, а потом собирать всех заново. Мы все почувствовали, что нас предали. Что случилось с дружбой? Разве он не мог сказать мне с самого начала, что он собирается делать что-то другое? …

Был один редкий момент, в конце 1984 года, когда Чарли продемонстрировал свой фирменный прием – удар барабанщика; мне довелось видеть такое всего пару раз, и это был смертельный номер. Его нужно было очень сильно спровоцировать. Мик почувствовал это на себе. Мы тогда были в Амстердаме. Мы с Миком не очень-то ладили в то время, но я предложил ему прогуляться. Я одолжил ему свой свадебный пиджак. Мы вернулись в отель около пяти часов утра, и Мик позвонил Чарли. Я говорил: не надо ему звонить в такое время. Но он все-таки позвонил и сказал: “Где мой барабанщик?” В ответ молчание. Он положил трубку. Мы всё ещё сидели с Миком у него в номере, уже довольно пьяные – дай Мику парочку стаканов, и он готов – когда, примерно двадцать минут спустя, раздался стук в дверь. Я пошел открывать. На пороге стоял Чарли Уоттс, гладко выбритый, в парадном костюме, при галстуке. Я даже почувствовал запах одеколона! Даже не взглянув на меня, он направился прямо к Мику и сказал: “Никогда больше не называй меня своим барабанщиком”. Затем он схватил его за лацканы моего пиджака, и врезал ему прямым ударом в челюсть. Мик повалился назад, прямо на серебряное блюдо с копченым лососем, которое стояло на столе, и начал скользить в сторону открытого окна, выходящего на канал. И я подумал, что может оно и к лучшему, но вдруг я вспомнил, что на нем мой свадебный пиджак. Я успел схватить Мика как раз в тот момент, когда он чуть не улетел в Амстердамский канал. Я отвел Чарли наверх, в его комнату, а еще через двенадцать часов он сказал: “Чёрт, я пойду вниз и еще раз сделаю это”. Нужно было очень сильно постараться, чтобы разозлить такого человека, как Чарли. “Почему ты остановил его?” – Мой пиджак, Чарли, вот почему!

Некоторое время спустя мы собрались в Париже для записи альбома “Dirty Work”. Атмосфера была – хуже некуда. Сессии были отложены, потому что Мик работал над своим сольным альбомом, а потом был занят его продвижением. Почти все свои новые песни он использовал для своего альбома, а нам мало что приносил. Часто он просто не приходил в студию. Тогда я начал писать больше собственных вещей для Dirty Work, разные, не похожие друг на друга песни. Такая напряженная атмосфера угнетала всех в студии. Билл Уайман почти перестал появляться. Чарли улетел домой. Оглядываясь назад, я вижу, что наши песни тогда были наполнены жестокостью и угрозами: " Had It with You ", "One Hit (to the Body)", "Fight". Мы сделали видео "One Hit (to the Body)", которое примерно показывает, что у нас тогда происходило – мы почти буквально подрались в студии, это уже выходило за рамки актерской игры. "Fight" дает некоторое представление о “братской любви” между Glimmer Twins на данном этапе.

Я сделаю из тебя отбивную,
Ты ведь сам на это нарываешься.
Вместо носа у тебя будет вмятина,
я вышвырну тебя за дверь.
Придётся ввязаться в драку, без неё не обойдётся.
Придётся ввязаться в драку.


А еще была "Had It with You":

Я люблю тебя, грязный засранец.
Брат и сестра,
воющие на луну,
Поющие, чтобы заработать на ужин.
Ведь – всё, всё, всё, я с тобой завязал.
Всё, всё, всё, я с тобой завязал…

Это так грустно,
смотреть, как умирает наша любовь.
С меня хватит, бэби,
Я должен сказать тебе «прощай»…
Ведь – всё, всё, всё, я с тобой завязал.
И всё, всё, всё, я с тобой завязал.


В этой песне отразилось моё тогдашнее настроение. Я написал "Had It with You" в доме у Ронни, в Chiswick, на берегу Темзы. Кажется, до этого я еще не писал песен конкретно про Мика, кроме, разве что "All About You". Альбом Мика назывался “She's the Boss”, название говорило само за себя. Я ни разу не слушал эту вещь всю, до конца. А кто слушал? Это как “Майн Кампф”. У всех была эта пластинка, но никто ее не слушал. Последующие названия его альбомов были тщательно продуманы – “Primitive Cool”, “Goddess in the Doorway”, который я тут же переименовал в "Dogshit in the Doorway" (“Собачье дерьмо у дверей”). Он сказал, что у меня дурные манеры и злой язык. Он даже написал песню на эту тему. Но, что касается дурной манеры, этот его альбом был ниже всякой критики. Даже по выбору материала я мог судить о том, что он свернул с правильного пути. Это было очень грустно. Он не был готов к тому, что его альбом не произвел особого эффекта. Он был расстроен. Я не могу понять, почему он так рассчитывал на большой успех. Мне кажется, Мик потерял чувство реальности. Но, несмотря на всё это, я не сидел и не злорадствовал в его адрес.
Мне внезапно пришлось переключить свое внимание на очень печальную новость - в декабре 1985-го умер Ян Стюарт. Он умер от сердечного приступа, в возрасте сорока семи лет. Как раз в тот день я ждал его в полдень, в отеле “Blakes”. Он хотел встретиться со мной сразу после визита к врачу. Было около трех часов, когда мне позвонил Чарли. “Ты до сих пор ждешь Стю?” Я сказал: “Да”. - “Ну, он не придет”. Вот так, по-своему, Чарли сообщил мне эту новость. Мы дали концерт памяти Стю в Клубе 100, и это был первый раз за последние четыре года, когда мы собрались на сцене вместе. Он всегда шутил, что это единственно возможный повод, когда мы все придем к нему. Это была самая тяжелая потеря для меня, не считая смерти моего сына. Сначала ты как будто под наркозом, ты идешь туда, как будто он всё ещё там. И он будет там еще долгое время. Для меня он всё еще жив…
Чак Ливелл, из Dry Branch, Джорджия, который играл в “Allman Brothers”, был протеже Стю, он его рекомендовал нам. Сначала он играл на клавишных с нами во время тура 1982-го, а потом и во всех последующих турах. К тому времени, как умер Стю, Чак играл со Stones уже несколько лет. “Если я, не дай Бог, умру, - говорил Стю, - Ливелл, это тот человек, который вам нужен”. Может быть, когда он говорил это, он уже знал, что болен. Может, доктор сказал, что ему недолго осталось.

“Dirty Work” вышел в 1986-м, и я очень хотел, чтобы мы поехали в тур в поддержку альбома. И, конечно, другие члены группы, которые хотели работать, были согласны ехать, но Мик прислал нам письмо, в котором сообщал, что не поедет в тур. Он хотел заниматься своей собственной карьерой. Вскоре после того, как пришло письмо, я прочитал в одной из английских газет, что Мик назвал Rolling Stones камнем на его шее. Он прямо так и сказал. Я и не сомневался, что в последнее время он именно так и думал, но думать - это одно, а сказать вслух – это другое. С этого дня Третья Мировая Война была объявлена.
. . . . . . . . . .
В марте 1987-го Мик объявил, что он поедет в тур в поддержку своего второго альбома “Primitive Cool”. Это было настоящим предательством по отношению к Rolling Stones, непростительным, с моей точки зрения. Казалось, он намеренно хочет поставить крест на Stones. Я планировал, что мы поедем на гастроли в 1986 году, но Мик всё время оттягивал своё решение. А вот теперь всё стало ясно. Как выразился Чарли, он перечеркнул все свои двадцать пять лет в Rolling Stones. Именно так это можно было расценивать. Stones не ездили на гастроли с 1982-го по 1989-й, и не работали вместе в студии с 1985-го по 1989-й. Мик сказал: “Rolling Stones в моем возрасте, после стольких лет, проведенных с ними, уже не могут быть делом всей моей жизни…. Я, конечно, заслужил право выражать себя по-другому”. И он сделал это. Его способ самовыражения заключался в том, что он поехал на гастроли с другой группой, чтобы в их сопровождении петь песни Rolling Stones. Я, на самом деле, не верил, что Мик решится поехать в тур без Stones. Это была пощечина всем нам. Он заслуживал смертного приговора, до рассмотрения апелляции. И ради чего? Меня это взбесило. Я высказал ему всё, что я о нем думаю, в основном, на страницах прессы. Я начал дуэль с того, что сказал: если он не хочет выходить на сцену со Stones, а вместо этого выходит с группой “Schmuck and Ball’s band”, то за это я, на хрен, перережу ему горло. На что Мик высокомерно отвечал: “Я люблю Кейта, я восхищаюсь им… но не думаю, что мы сможем и дальше работать вместе”. Я уже не припомню всех насмешек и колкостей, которым я дал волю – Диско-бой, Группа Джаггера “Little Jerk Off ”. Я прикалывался над ним: почему бы ему не присоединиться к “Aerosmith”? Я щедро подкидывал пищу бульварной прессе, жадной до скандалов. Дело принимало серьёзный оборот. Однажды репортер спросил у меня: “Когда же вы оба прекратите лаять друг на друга?” – “Спросите у этой суки” – ответил я. А потом я решил: пусть парень играет в свою игру, пусть уходит. Я смирился с этим. Он показал свое полное пренебрежение к дружбе, к товариществу, он не сможет собрать новую группу и сплотить ее. Я думаю, Чарли переживал из-за всего этого еще больше, чем я.
Я посмотрел видеозапись с концерта Мика, я видел его гитаристов, которые выступали в тандеме, и оба изо всех сил старались быть похожими на “Кифа”, делая характерные движения. Журналисты спрашивали меня, что я о них думаю, и я сказал: это очень грустно, что их программа, по большей части, состоит из песен Rolling Stones. Если уж ты решил сделать собственный проект, то пой на концертах песни из своих двух сольных альбомов. Ты думаешь, если ты взял двух девчонок на подтанцовки, которые скачут по сцене во время исполнения "Tumbling Dice", то ты можешь называться сольным артистом? Rolling Stones потратили очень много времени, чтобы стать тем, кем они стали в мире музыкальной индустрии. А теперь Мик ставил всё это под угрозу, ради своей собственной карьеры, и меня это просто выводило из себя. Но Мик сильно просчитался. Он думал, что стоит только набрать хороших музыкантов, и у него с ними всё получится, не хуже, чем с Rolling Stones. Но это было уже не то звучание, он стал не похож на самого себя. У него в команде были хорошие игроки, но это можно сравнить с Чемпионатом Мира. Сборная Англии - это не “Челси” и не “Арсенал”. Это другая игра, и тебе приходится работать с другой командой. Ты нанял лучших профессионалов, и теперь ты должен построить с ними какие-то определенные отношения. А в этом Мик не силён. Он мог, конечно, ходить с важным видом и повесить звезду на дверь своей гримерки, он мог относиться к группе как к наемникам. Но с таким подходом, у вас никогда не получится хорошая музыка.

 
ИннаДата: Вторник, 16.04.2013, 12:57 | Сообщение # 51
Группа: Администратор
Сообщений: 15021

Статус: Offline



Перевод: December Child http://rustones.flybb.ru/topic691-100.html



Ivan Neville, Charley Drayton, Keith Richards, Waddy Wachtel, Steve Jordan


После всех этих событий, я решил, на х.., я хочу свою группу. Я буду делать музыку без Мика. Я написал много песен. Я начал петь по-другому, например, песню "Sleep Tonight". Звук стал более глубоким, какого раньше у меня не было. Я стал сочинять и петь баллады. Я пригласил в группу парней, с которыми всегда хотел работать, и я знал человека, который поможет мне в моем начинании. Наше сотрудничество со Стивом Джорданом началось еще в Париже, во время записи Dirty Work. Стив вдохновлял меня; он что-то услышал в моем голосе, и решил, что я должен записать свой альбом. Когда я работаю над песнями, мне нужна чья-то реакция со стороны, чтобы кто-то говорил мне, хорошо ли у меня получается. Вернувшись в Нью-Йорк, мы стали собираться вместе, и написали много песен. Потом, с его другом и коллегой Чарли Дрейтоном, который был бас-гитаристом, и к тому же великолепным барабанщиком, мы начали джемовать в доме у Ронни. Потом мы со Стивом поехали на Ямайку, и там очень с ним подружились. Мы сделали для себя открытие, что мы тоже можем вместе писать музыку! Если раньше было Джаггер/Ричардс, то теперь будет Джордан/Ричардс.
Стив расскажет о нашей совместной работе.

Стив Джордан:
Мы с Кейтом очень сблизились за время этой работы. Это было еще до того, как мы собрали группу, и пока нас было только двое. Студия 900, в которой мы работали, находилась прямо за углом от моего дома в Нью-Йорке, Кейт тоже жил неподалеку. Когда мы в первый раз вошли в студию, мы проторчали там двенадцать часов подряд. За всё это время Кейт даже не разу не вышел поссать! Это было невероятно. Нас с ним объединяла чистая любовь к музыке. Но для него это было еще и чистым освобождением. В то время он пребывал в сильном смятении, образно выражаясь, носил своё сердце на рукаве. Ему хотелось выразить в песнях свои мысли и чувства, которые переполняли его. По большей части, это были очень конкретные песни. В них шла речь о его бывшем партнере. Классический тому пример – "You Don't Move Me", песня, которая вошла в его первый сольный альбом “Talk Is Cheap”.

Вначале ко мне пришло название - "You don't move me anymore". Я даже не представлял, о чем будет эта песня. Это мог говорить парень своей девушке, или наоборот, девушка парню. Но потом, когда я дошел до первого четверостишия, я понял направление своих мыслей. Вдруг стало ясно, что речь идет о Мике. При этом я всё-таки старался быть милосердным. Но это было милосердие в моём понимании.

Что делает тебя таким жадным,
Делает тебя таким отвратительным


Мы со Стивом решили записать альбом, и для начала собрали ядро группы “X-Pensive Winos”, как я назвал ее позже, когда заметил в студии бутылку “Шато Лафит”, которое мы пили просто как освежающий напиток. Ну, ничто не казалось слишком хорошим для нашего прекрасного братства. Стив спросил меня, кого бы я хотел видеть в первую очередь в качестве гитариста, и я ответил: Вадди Ватчела. И Стив сказал: как скажешь, брат. Я знал Вадди еще с 70-х, и всегда хотел играть с ним. Он один из лучших гитаристов, которых я знал, с хорошим вкусом, с тонким музыкальным слухом. Он всё понимал с полуслова, ему не нужно было ничего объяснять. Я позвонил ему и просто сказал: “Я собираю группу, и ты уже в ней”. Мы со Стивом решили, что бас-гитаристом у нас будет Чарли Дрейтон, а пианистом Иван Невилл из Нью-Орлеана. Не было никаких прослушиваний или чего-то подобного. Мы просто собрались вместе. Почти каждый в группе мог сыграть на чем угодно. Они могли переключаться с одного инструмента на другой, и практически все умели петь. Стив хорошо пел. Иван вообще был фантастическим певцом. Это был основной состав группы, и мы имели большой успех после первых же нескольких выступлений. Мне невероятно повезло с этими парнями. Они вернули меня к жизни. Я чувствовал себя так, как будто только что освободился из тюремного заключения. Вадди был свидетелем того, как я совершенствовался в качестве певца.

Вадди Ватчелл:
Мы поехали в Канаду и записали там весь первый альбом, “Talk Is Cheap”. Кажется, второй трек, который мы смонтировали, был “Take It So Hard”, это великолепная композиция. Мы сыграли ее несколько раз. Я думаю, это можно было назвать репетицией. Мы сделали ее с первого дубля. Получилось чертовски хорошо. Это была самая забойная мелодия из тех, что мы записали в ту ночь. Я шел домой, и по дороге думал: мы уже покорили Эверест? Все другие вершины взять уже гораздо легче. Кейт не хотел в это верить, ему казалось, что можно сыграть лучше. Он заставил нас сделать ещё дубль. Я не знаю, почему. Я думаю, он сделал это, просто чтобы люди не расслаблялись. Но это уже не звучало так хорошо, как в первый раз. Когда мы обсуждали последовательность песен на альбоме, я настаивал, чтобы первой шла "Big Enough". Эта песня начинается с удивительных строчек, и голос Кейта звучит так красиво, он льётся легко и без усилий. Я сказал: когда люди будут слушать этот альбом в первый раз, они сначала даже не поверят, что это поет тот самый Кейт Ричардс. А следом пойдет забойный хит "Take It So Hard".

Фактически, “Talk Is Cheap”, это альбом не только нашей группы. Кто только не играл тогда с нами! Мы ездили в Мемфис, чтобы пригласить Вилли Митчелла, мы записали “Memphis Horns” на "Make No Mistake". Мы приглашали всех, кого хотели, и большинство из них приняли наше предложение: с нами играли Макео Паркер, Мик Тейлор, Уильям Коллинз, Джо Спампинато, Чак Ливелл, Джонни Джонсон, Берни Уоррелл, Стэнли Дюрал, Бобби Киз, Сара Даш. С нами гастролировал Бэби Флойд, замечательный певец с прекрасным голосом. Обычно он пел на "Pain in My Heart"…
Я никогда не писал песен на долгосрочной основе ни с кем, кроме Мика. Когда я начал работать вместе со Стивом Джорданом, я понял, как много я упустил. И как здесь важно совместное сотрудничество. Когда группа собиралась в студии, я часто сочинял песни прямо там, просто стоя и крича что-нибудь в микрофон. Поначалу это было непривычно для Вадди.

Вадди Ватчел:
Это было очень забавно. У Кейта была своя концепция написания песен. “Ставим микрофоны”. - “Сюда? О’кей”. Он продолжает: “О’кей, давайте споём это” - “Споём что?” А он опять: “Споём это” - “О чем ты говоришь? Что мы будем петь? У нас ничего нет!” А он: “Ну, правильно, давайте что-нибудь придумывать!” Вот так мы и работали.

Я начал писать и петь песни по-другому. Во-первых, я теперь не писал для Мика, мне не нужно было подстраиваться под него. Но главное, я учился петь сам. Прежде всего, я стал делать песни в нижнем ключе, что соответствовало моему голосу, в отличие от высокого звучания "Happy". Мелодии тоже отличались от мелодий “Stones”. Во-вторых, мне нужно было научиться стоять на месте и петь в микрофон, а не бегать с гитарой по сцене туда-сюда, как я обычно это делал. Дон Смит настраивал микрофоны так, что я слышал в моих наушниках любое превышение звука, и я уже не мог кричать так громко, как привык раньше. Я стал писать более тихие песни, баллады, песни о любви. Песни, которые идут от сердца. Мы поехали на гастроли. Неожиданно я стал фронтменом. О’кей, я взял на себя эту роль. Благодаря этому, я стал гораздо лучше понимать Мика, например, почему он иногда так психовал. Если тебе приходится петь каждую долбаную песню, тебе необходимо разрабатывать свои лёгкие. Шоу идет ежедневно, и продолжается час с лишним, и тебе приходится не только петь, но ещё и скакать по сцене, играя на гитаре. Мой голос окреп в процессе такой работы. Некоторым мой голос нравится, а некоторые его ненавидят. У меня необычный голос. Это, конечно, не Паваротти, но я не люблю голос Паваротти. Быть ведущим певцом в группе, это довольно тяжело. Когда поешь песню за песней, ты пропускаешь через своё дыхание невероятное количество кислорода. Когда шоу заканчивалось, и мы уходили со сцены, я сразу же шел спать!

Мы много гастролировали с “Winos”. Почти на каждом концерте публика устраивала нам овации. Атмосфера на сцене и в зале была удивительной, бешеная энергетика, сумасшедший музыкальный ритм. Мы просто летали, это была настоящая магия.
Но, в конце концов, ни Мик, ни я не смогли продать много своих сольных альбомов, потому что публика ничего не хотела слушать, кроме Stones, и с этим ничего нельзя было поделать. Но я, по крайней мере, за это время записал два отличных альбома, и поднял свой авторитет. А вот Мик потерпел неудачу, пытаясь самостоятельно стать поп-звездой. Ему пришлось спустить свой флаг. Я не злорадствую по этому поводу, но меня это не удивило. Рано или поздно он должен был вернуться в Stones, чтобы вновь обрести себя. Ну что ж, брат, пришел момент, когда твой “камень на шее” не даст тебе утонуть. В тот момент я не был очень уж заинтересован в том, чтобы вернуться в Stones. Я как раз работал над еще одним альбомом Winos. Был телефонный звонок; дело не обошлось без челночной дипломатии. Встречу, которая последовала за этим, было не так-то просто организовать. Слишком много было пролито крови. Мы должны были встретиться на нейтральной территории. Мик не мог приехать на Ямайку, где я был в то время – это было начало января 1989 года. Я не мог поехать в Mustique. Мы выбрали для встречи Барбадос, студию Эдди Гранта “Blue Wave”. Для начала, мы решили, что эту войну нужно прекратить. Я не использую Daily Mirror в качестве своей трибуны. Им это нравилось, они готовы были сожрать нас живьем. У нас возник небольшой спарринг, но потом мы начали смеяться, вспоминая, как мы обзывали друг друга на страницах прессы. Как я назвал тебя тогда? Это был момент исцеления, мы нашли с ним общий язык.



Мы с Миком уже не могли быть друзьями – наша дружба себя исчерпала – но мы с ним связаны тесными братскими узами, и эту связь не разорвать. Как описать отношения, которые длятся так долго? Лучшие друзья – это лучшие друзья. Но братья дерутся друг с другом. Я тогда считал, что он совершил настоящее предательство. Мик, конечно, знал, что я при этом чувствую, но он не подозревал, насколько глубоко он ранил меня. Но когда я пишу об этом сейчас, всё уже в прошлом, это было слишком давно. Я могу всё это искренне высказать. В то же время, я никому не позволю при мне сказать что-то против Мика. За такие слова я порву глотку кому угодно. Что бы ни случилось, наши с Миком отношения до сих пор в силе. Мы уже почти пятьдесят лет вместе, и снова вместе ездим на гастроли. (Хотя наши гримерки расположены теперь далеко друг от друга – он не выносит, когда я бренчу на гитаре, а я не могу слышать, как он поет гаммы). Мы любим своё дело. Когда мы снова встретились, мы забыли все наши былые противоречия и начали говорить о будущем. Когда мы сидим с ним вдвоём, мы всегда что-нибудь придумываем. Между нами как будто проскакивает электрическая искра. Она всегда возникает. Именно этого мы с нетерпением ждем, и именно это так привлекает к нам публику. Так было и во время нашей встречи в Барбадосе. Это стало началом разрядки напряженности 80-х. Пусть старая вода утекает под мост. Я могу быть непреклонным, но я не могу долго злиться. Когда у нас что-то получается, всё остальное становится не важным. Мы – группа, мы хорошо знаем друг друга, мы переосмыслили наши отношения. Потому что Stones – это больше, чем каждый из нас в отдельности. Можем ли мы собраться вместе и сделать хорошую музыку? В этом наш секрет. Ключ без права передачи. Когда мы с Миком остаемся наедине, мы ведем себя совершенно иначе, чем в присутствии посторонних. Даже если это просто горничная или повар, или кто угодно. Всё абсолютно по-другому. Когда мы одни, мы говорим о текущих делах. “А моя-то старушка выгнала меня из дома”, вдруг возникает какая-то фраза, и мы начинаем над ней работать. И как-то быстро она у нас ложится на музыку, мы пробуем ее на фортепиано, на гитаре, пробуем петь. И магия возвращается. Я вытягиваю что-то из него, он вытягивает что-то из меня. Он может придумать такое, чего я себе и не представлял. Это нельзя запланировать, это происходит само собой.
Вскоре все было забыто. Менее чем через две недели после той первой встречи, мы уже записывали наш новый альбом, первый за пять лет, “Steel Wheels”, в AIR Studios в Монтсеррат, с Крисом Кимси в качестве сопродюсера. Тур в поддержку “Steel Wheels”, который должен был стать грандиозным представлением, был запланирован на август 1989-го. После того, как Stones чуть было не распались, нам с Миком предстояло провести вместе в дороге следующие двадцать лет. Это значило начать всё заново. Это был вопрос выживания - либо мы потерпим крушение, и все наши колеса отвалятся, либо мы выйдем из этой гонки победителями. Другой возможности у нас уже не будет.



Мы готовились к этому туру очень тщательно. Репетиции шли полных два месяца. Это было новое массовое мероприятие. Проект, разработанный Марком Фишером, включал в себя огромную сцену, самую большую из всех, когда-либо сконструированных. Две сцены должны были поэтапно сменять друга по ходу всего тура. Вместе с нами на грузовиках возили передвижной городок, включающий в себя все необходимые помещения, от репетиционных комнат, до биллиардных, где мы с Ронни разогревались перед концертом. Время, когда мы были пиратской нацией, ушло в прошлое. Я тогда почувствовал себя участником необычного, грандиозного зрелища, это было для нас что-то новое. Только в 80-х годах Stones начали делать большие деньги за счет концертов, во время тура 81-82 годов мы начали выступать на больших стадионах, и тогда впервые выручка от продажи билетов превысила доходы от продажи пластинок. Билл Грэм был нашим промоутером. Он был королем рок-концертов в то время, большой сторонник контркультуры, он помогал неизвестным артистам, а также таким группам, как Grateful Dead и Jefferson Airplane. Но во время последнего тура начались какие-то махинации за нашей спиной – значительная часть выручки утекала неизвестно куда. Концы с концами не сходились, как показывал простейший арифметический подсчет. Короче говоря, мы нуждались в контроле над нашими финансами. Я очень любил Билла, он был замечательным парнем, но в последнее время он стал слишком много на себя брать, как и все они, когда занимаются этим очень долго. Деловые партнеры Билла, за его спиной, воровали наши деньги, и даже открыто хвастались этим – один из них рассказывал, как он купил на них себе дом. Получалось, что с билета стоимостью пятьдесят долларов нам доставалось только три. Мы поручили Руперту Левенштейну навести порядок в наших финансах, и в результате мы стали получать восемьдесят процентов от выручки, что было неплохо. Я никогда не имел отношения ни к каким махинациям. В конце концов, моё дело – это играть на сцене. Я делаю только то, что умею, мне нужно всего лишь место для этого. Поэтому я плачу деньги таким людям, как Руперт или Джейн, чья задача состоит в том, чтобы в конце дня правильное количество шекелей было переведено на правильный банковский счет.
. . . . . . . . . .
Мне удалось вернуть Бобби Киза в группу, чтобы он поехал с нами в тур Steel Wheels, хотя это было нелегко. Он не работал с нами уже около десяти лет, не считая одного-двух концертов за всё это время. Я потратил на это немало времени, и поначалу я никому об этом не говорил. Мы репетировали перед новым туром в Nassau Coliseum. Незадолго до генеральной репетиции, я был не очень-то доволен звучанием духовой секции, поэтому я позвонил Бобби и сказал: садись в самолет, но когда прилетишь сюда, не показывайся никому на глаза. Бобби приехал, но Мик не знал, что он здесь. Я сказал Бобби: “Спрячься за кулисами, а когда мы заиграем "Brown Sugar", выходи на сцену со своей сольной партией”. Наступил этот момент, и Бобби заиграл соло. Мик резко повернулся ко мне: “Что это такое, …твою мать?” Я ответил только: “А что я тебе говорю?”. Когда песня закончилась, Мик посмотрел на меня, как бы говоря: да, с этим не поспоришь. Вот это и есть рок-н-ролл. Как я уже говорил, некоторые мои друзья могут совершать ошибки, но это может случиться и со мной, и с Миком, с кем угодно. А если ты никогда не ошибаешься, то почему у тебя нет нимба над головой? Моя жизнь полна сломанных нимбов. Мик не сказал Бобби ни слова за время всего тура. Но главное, что он остался.
. . . . . . . . . .
Один раз, во время репетиций, мне пришлось пустить в ход нож. Это было в Montserrat. Мы записывали там песню под названием "Mixed Emotions". Один из инженеров присутствовал при этом, и он всё расскажет лучше меня. Я не хочу хвастаться тем, насколько точно я метаю нож (хотя в тот раз я удачно попал в цель), просто хотелось показать, что может вывести меня из себя. В данном случае это был какой-то тип, зашедший к нам в студию, который совсем не умел играть на музыкальных инструментах, но считал, что он лучше меня знает, что мне делать, и пытался диктовать мне, как записывать музыку.

Как это вспоминает очевидец:
Однажды к нам в студию зашел один человек, который был тогда большой фигурой в музыкальном бизнесе. Его пригласил Мик, чтобы обсудить некоторые пункты контракта, связанные с гастролями. Мы все стояли в студии и прослушивали в записи песню "Mixed Emotions", которая должна была стать первым синглом. Кейт стоял с гитарой, Мик тоже стоял рядом, и все слушали. Когда песня закончилась, этот парень сказал: “Прекрасная песня, Кейт, но я думаю, что если аранжировать ее немного по-другому, то она будет звучать гораздо лучше”. Тогда Кейт полез в свою докторскую сумку, достал оттуда нож и метнул его. Нож вонзился в пол аккурат между ног этого парня, бэмззз. Это было впечатляюще, прямо как Вильгельм Телль. Кейт говорит ему: “Слушай, сынок, я писал песни уже тогда, когда ты был еще только каплей на члене твоего отца. Не указывай мне, как писать песни”. И тот ушел. Потом Мику пришлось улаживать это дело. Но это было фантастично и незабываемо.

Когда всё было готово к большому туру Steel Wheels, ко мне пришел Руперт Левенштейн и сообщил, что Мик решил уволить Джейн Роуз. Джейн была и остается до сих пор моим менеджером, она была со мной в трудные минуты, когда меня арестовали в Канаде, она героически ухаживала за мной во время моей последней чистки. В 1986 году она занималась моими сольными проектами. Она невидимо присутствовала на всем протяжении моего повествования. А теперь Мик решил избавиться от нее, ничего не сказав мне. Когда я узнал об этом, я в тот же день восстановил ее на работе. Я не собирался бросать Джейн, я верил в нее.
Это была всё та же старая проблема – Мик не терпел, когда я слишком сближался с кем-то. Это нарушало его планы держать всё под контролем. Джейн была моим бульдогом, у нее была цепкая хватка. Она вела борьбу за то, чтобы со мной консультировались по всем важным делам, в которые Мик не хотел меня посвящать. Она не позволяла ему командовать. Ситуацию усугубляло еще и то, что при всём этом она в то время была ещё девчонкой. Она могла показаться кому-то мягкой и уступчивой, но когда доходило до дела, она становилась твердой, как кремень. Она много сделала для меня – начиная с Winos, и кончая моим участием в “Пиратах Карибского моря”, в которых я снялся именно благодаря ее упорству. Мик поставил мне ультиматум, он категорически не хотел, чтобы она ехала с нами в тур. Возможно, он хотел сделать мне назло – он до сих пор был возмущен тем, что я вернул в группу Бобби Киза без его ведома. Мой ответ на его ультиматум был предсказуем – или Джейн едет с нами, или не будет никакого тура…
Но он выбрал неправильную политику. Дело доходило до смешного. У Мика была патологическая неспособность посоветоваться со мной, прежде чем воплощать в жизнь его Великие Идеи. Ему казалось, что чем больше будет реквизита и спецэффектов, тем лучше. Чего стоил только огромный надувной член на сцене. Я считал, что гораздо лучше выступать без всякого реквизита, или, по крайней мере, свести его количество к минимуму. Не раз мне приходилось урезать лишний реквизит и отправлять домой лишних людей. У него возникла идея выйти на сцену на ходулях. К счастью, во время генеральной репетиции пошел дождь, и мы все с них попадали. В другой раз, мне пришлось уволить тридцать пять танцовщиц, которые должны были выйти на сцену на тридцать секунд во время исполнения "Honky Tonk Women". Незаметно для Мика, я отослал их всех домой. Извините, девочки, идите и скачите в другом месте. Сто тысяч долларов были выброшены на ветер. Мик думал, что ему удастся реализовать свои решения незаметно для меня, как это было в 70-х. Но теперь ничто не могло ускользнуть от моего внимания, особенно, если дело касалось музыки…
 
ИннаДата: Вторник, 16.04.2013, 13:08 | Сообщение # 52
Группа: Администратор
Сообщений: 15021

Статус: Offline



Перевод: December Child http://rustones.flybb.ru/topic691-125.html




С 1989 по 2006 годы мы провели в непрерывных путешествиях с нашими грандиозными представлениями - Steel Wheels, Voodoo Lounge, Bridges to Babylon, Forty Licks, A Bigger Bang. Они приобрели такой большой размах благодаря спросу публики. Нас спрашивают: почему вы продолжаете это делать? Неужели вам мало денег? Конечно, каждый хочет заработать денег, но нам просто нравится выступать. Наш обычный сет-лист на две трети состоит из стандартных, классических номеров Stones. С годами наша аудитория выросла, и шоу стали длиться дольше…
Ездить на гастроли – это единственный способ выжить. Доходы от продажи пластинок покрывают только накладные расходы, так что мы не могли поехать в тур за счет выпуска альбома, как в старые времена. Мегатуры, в конце концов, это хлеб и масло, которые кормят всю эту махину. Stones одни из немногих, чьи шоу держатся на музыке, и больше ни на чем, и при этом мы собираем стадионы. Мы не работаем под фонограмму, у нас нет кордебалета. Мы просто выходим и поем свои песни…
В больших турах есть такие аспекты, которые были немыслимы в 70-х. Нам приходится сотрудничать со спонсорами, а как иначе финансировать тур? У нас бывают корпоративные мероприятия - “встречи и приветствия”. Люди приходят, жмут нам руки, фотографируются с нами, это тоже часть контракта. На самом деле, это довольно забавно. Толпа подвыпивших людей выстраивается к нам в очередь. “Как дела, детка?” “О, я вас люблю”. “Эй, братан”. Все эти люди работают в компаниях, которые нас спонсируют. И это тоже часть нашей работы…
Главная проблема на больших стадионах и открытых площадках - это звук. Как превратить стадион в клуб? Идеальным местом для рок-н-ролла мог бы стать огромный кирпичный гараж с баром в конце. Во всем мире нет специально построенных помещений для рок-концертов. Нам приходится работать на площадках, не предназначенных для этого. Когда мы играем на открытом пространстве, к нашей группе присоединяется еще один парень - Бог. Иногда он помогает нам, а иногда посылает нам ветер, который уносит звук в сторону, и тогда за две мили отсюда лучшее звучание Stones слышат те, кто этого вовсе не хочет. К счастью, у меня есть волшебная палочка. Когда перед началом шоу мы приходим на саунд-чек, я традиционно беру ее с собой, и рисую кое-какие каббалистические знаки на небе и на полу сцены. О’кей, теперь хорошая погода нам обеспечена. Это фетиш, но если я приду на открытую площадку без палочки, они подумают, что я заболел. Обычно погода меняется перед самым началом шоу. Некоторые из наших лучших концертов прошли в самых худших погодных условиях, какие только можно себе представить. В Бангалоре, на нашем самом первом выступлении в Индии, местный муссон начался в середине первой песни, и не стихал на протяжении всего шоу. Я не видел гриф своей гитары из-за дождя, который заливал всё вокруг. Но это было грандиозное шоу. Дождь, гроза, мокрый снег, что угодно, зрители ни за что не уйдут, пока вы на сцене. Они будут стоять до конца, забыв про непогоду. Хуже всего, когда сильно холодает. Когда пальцы мерзнут, становится очень трудно играть. Это бывает не так часто, мы стараемся этого избегать, но в таких случаях, у нас за кулисами стоят парни и держат наготове теплые мешочки, чтобы мы могли несколько минут погреть руки, пока не началась следующая песня.
Однажды я получил сильный ожог, у меня до сих пор на пальце остался шрам. Я сам был виноват, перед началом концерта на сцене устроили большой фейерверк, я сказал всем, чтобы отошли подальше, а сам забыл. Я подошел слишком близко, и кусочек белого фосфора попал мне на палец. Я не мог убрать его, иначе поверхность ожога увеличилась бы. Я в этот момент как раз играл "Start Me Up", ничего невозможно было сделать, и мой палец сгорел до кости. Следующие два часа, пока шел концерт, я смотрел на свою белую кость. Я помню шоу в Италии, в Милане, в 70-х. Была ужасная жара, воздух был неподвижен, было нечем дышать. Я едва стоял на ногах, я чувствовал, что вот-вот потеряю сознание. Мик держался изо всех сил. Чарли обычно сидит в тени, а мне приходится стоять на самом солнцепеке. Подобные шоу случались пару раз. Иногда я просыпался с температурой сто три градуса, но я всё равно выходил на сцену. У меня бывала ужасная лихорадка, но к концу шоу всё как рукой снимало, я полностью излечивался. Так благотворно действует на меня моя работа. Были случаи, когда мне реально становилось плохо на сцене. Мне приходилось без конца забегать за усилители, потому что меня тошнило. Вы не поверите! Мик блюёт за сценой, Ронни тоже блюёт за сценой. Это бывает от жары: не хватает воздуха. Если тебя рвёт, это не так уж страшно, это приносит облегчение. “Куда подевался Мик?” – “Да он пошел за кулисы поблевать”. – “А, ну тогда я следующий!”
Когда вы выходите на сцену большого стадиона, вы думаете, что вот, сейчас, с первых аккордов звук заполнит всё пространство. Вчера, в маленькой репетиционной комнате, звук был фантастический, но здесь, на стадионе, это похоже на писк трех мышей, попавших в мышеловку. На больших стадионах никогда нельзя проверить звук заранее, пока трибуны не заполнены людьми. Когда Мик выходит вперед, к рампе, нельзя быть уверенным, что он слышит то же, что и мы, в глубине сцены. Разница может быть в доли секунды, но ритм сбивается. Мы должны подстраиваться под него, но публика этого не замечает. Это настоящее искусство. Чарли смотрит на Мика и ориентируется на его движения, а не на звук, потому что там звучит эхо, которому нельзя доверять…
Выступая на больших площадках, мы поняли, что лучше держаться вместе на одном пятачке, а не разбегаться в стороны по всей сцене. Теперь на большом экране зрители могут видеть четверых или пятерых парней, держащихся вместе, и это производит сильное впечатление. Издалека я кажусь маленьким, как спичка, и разглядеть меня можно, только глядя на экран.
Во время таких больших туров вы превращаетесь в машину. С момента пробуждения все ваши мысли направлены на то, чтобы подготовиться к шоу, даже если вы точно знаете, что будете делать на сцене. А после у вас будет несколько свободных часов, если вы к этому времени не выдохнетесь. В начале тура, мне нужно два или три концерта, чтобы войти в ритм, и после этого я уже могу работать бесконечно. У Мика и у меня разные подходы к этому. У него намного больше физической нагрузки, чем у меня, не считая того, что мне приходится таскать на шее гитару весом пять или шесть фунтов. Поэтому мы по-разному концентрируем энергию. Он много тренируется. А моя тренировка - это постоянно держать дыхание, чтобы сохранять энергию. Бесконечные переезды, еда в отелях – иногда всё это сильно выматывает. Но, как только я выхожу на сцену, всё это чудесным образом куда-то исчезает. Во время концерта мы не чувствуем, что делаем тяжелую работу. Я могу из года в год, снова и снова играть одну и ту же песню. Когда мы в очередной раз играем "Jumpin' Jack Flash", мы никогда не повторяемся, это всегда разные вариации. Всегда. Если я пойму, что из песни уже ничего нельзя выжать, то я перестану играть ее. Мы не можем просто тупо долбить всё время одно и тоже. Настоящую жизнь песня обретает только на сцене. Играть ее на публике – это для нас чистая радость и удовольствие. Длительные гастроли, конечно, отнимают много сил. И единственный для меня способ держать накал – это подпитываться энергией зала. Это моё топливо. Я сжигаю на сцене много энергии, особенно, если у меня в руках гитара. Я испытываю невероятный душевный подъем, когда люди вскакивают с мест и рвутся к сцене. Вперед, дайте волю вашим эмоциям, подарите мне свою энергию, и я верну ее вам вдвойне. Это неописуемо. Как будто работает огромный генератор, и я подключаюсь к нему; я использую эту энергию, чтобы поддерживать себя в рабочем состоянии. Если бы зал был пустой, я не смог бы это сделать. За время каждого шоу Мик пробегает по сцене около десяти миль, а я, с гитарой на шее, около пяти. Без их энергии у нас не было бы на это сил, об этом нельзя и мечтать. Они вдохновляют нас, нам хочется показать им всё, на что мы способны. Мы сделаем даже больше. Так происходит каждый вечер, когда мы выходим на сцену. В первую минуту мы перекидываемся парой фраз с парнями – ну что, какая песня пойдет первой? А следующую давайте споем все вместе, и вдруг мы попадаем в этот поток. Нельзя сказать, что это для нас неожиданно, мы к этому уже готовы. Но я ощущаю необыкновенный подъем всех моих физических сил. “Леди и джентльмены, Rolling Stones!” Я слышу эту фразу уже сорок с лишним лет, но в ту минуту, когда я выхожу на сцену и беру первую ноту, я чувствую себя так, как будто я ехал на Датсуне, и вдруг пересел на Феррари. Я играю первые аккорды, и я слышу, как Чарли входит в ритм, и Дэррил вот-вот ударит по струнам – как будто мы сидим в ракете, готовой взлететь.

После тура Steel Wheels прошло четыре года, прежде чем стартовал следующий тур, Voodoo Lounge. Этот перерыв дал всем нам возможность выпускать сольные альбомы, писать свою музыку, выступать с другими группами в качестве приглашенных музыкантов. В конце концов, я переиграл со всеми кумирами моего детства, которые на тот момент были живы - James Burton, “Everlys”, “Crickets”, Merle Haggard, John Lee Hooker и George Jones, с которым мы записали "Say It's Not You". В 1993 году мы с Миком были введены в Зал Славы Сочинителей Песен, и я очень гордился этим, потому что это решение принял Сэмми Канн, находясь на смертном одре.
. . . . . . . . . .
В любой группе вы постоянно учитесь играть вместе. Вы чувствуете, что отношения между вами становятся ближе и лучше. Это как дружная семья. Если кто-то уходит, это большая потеря для всех вас. Когда Билл Уаймен собрался уходить из группы в 1991 году, я очень разозлился на него. Я высказал ему всё, не стесняясь в выражениях. Он сказал, что больше не хочет летать в самолетах. На все концерты он стал ездить на машине, потому что у него развился какой-то страх перед полетами. Но это не причина, чтобы уйти из группы! Я не мог в это поверить. Мне довелось летать с этим парнем на самых раздолбанных самолетах в мире, и он никогда не смыкал глаз. Наверное, этот страх накапливался в нем постепенно. А может, он сделал компьютерный анализ. Билл очень увлекался компьютерами, у него была одна из самых первых моделей. Я думаю, это очень соответствовало его складу ума. Возможно, он высчитал на компьютере, что, по теории вероятности, все шансы были против него, учитывая, сколько миль он уже налетал. Не знаю, почему его так волновал вопрос о смерти. Так или иначе, ее не избежать. Вопрос только в том, где и как! И в результате, что он сделал? Благодаря своему таланту и счастливому стечению обстоятельств, ему удалось вырваться за пределы ограничений, накладываемых обществом; такая удача выпадает одному из десяти миллионов. И вот теперь он возвращался обратно в это общество, в сферу розничной торговли, направив свою энергию на открытие паба. Почему ты уходишь, на х.., из лучшей в мире группы, ради того, чтобы открыть рыбный магазин под названием “Sticky Fingers”? ... Так же необъяснимо желание Ронни открыть свой ресторан, и его вечные проблемы с работниками, которые воруют деньги из кассы. У Жозефины была мечта иметь свой спа-салон. Они открыли его, и это стало катастрофой, он не приносил дохода, и они на этом разорились.

До 1993 года мы скрывали от общественности, что Билл ушел из группы. Всё это время мы искали ему замену, и, слава Богу, нашли парня, который подходил нам по всем параметрам. Далеко ходить не пришлось. Дэррил Джонс был очень тесно связан с “Winos” – они были большими друзьями с Чарли Дрейтоном и Стивом Джорданом. Поэтому он всегда был в поле нашего зрения. Дэррил, по моему мнению, прекрасный и разносторонний человек. Дэррил в течение пяти лет играл с Майлзом Дэвисом, и это, конечно, помогло ему найти общий язык с Чарли Уоттсом, который сам учился играть у лучших джазовых барабанщиков. Дэррил быстро влился в группу. Для меня играть с Дэррилом – большое удовольствие; мне нравится в нем то, что он постоянно провоцирует меня. Мы с ним всегда веселимся на сцене. Ты хочешь сыграть это вот так? Прекрасно, а давай пойдем еще дальше. Чарли нам подыграет. Давайте подурачимся. И Дэррил никогда меня не подводил.



Несмотря на то, что “X-Pensive Winos” распались, их горячие гитары оставили свой дымный след в поп-культуре; они приняли участие в записи "Thru and Thru" вместе со Stones. Мы были готовы к возвращению на сцену, и для этой цели мы собрались в Нью-Йорке – мы немного пообтрепались за это время, и были уже не теми румяными музыкантами-новобранцами, которые первыми откликнулись на призыв к оружию пять лет назад. Вино уступило место Джеку Даниэлю, который теперь стал любимым напитком у нас в группе. Когда мы приехали в Канаду на первую запись, мы сидели там в деревне, в лесу, и к концу первой недели мы выпили весь “Джек Даниэль” в радиусе пятидесяти миль вокруг, весь до последней бутылки! Мы опустошили все местные магазины. Нам пришлось посылать гонца в Монреаль за добавкой. Теперь, когда мы собрались на вторую сессию, Джек опять лился рекой, и другие напитки тоже, казалось, этому не будет конца, и это уже начало мешать нашей работе. И тогда я, Кейт Ричардс, личным указом наложил запрет на “Джек Даниэль” во время сессий. С этого момента мы официально перешли с Джека на водку. Запрет возымел своё действие. Двое, или может, трое из нас бросили пить после этого и с тех пор не брали в рот ни капли.
Еще до того, как я посадил их на голодный паек, к нам в Нью-Йорк приехала Дорис, и посетила нашу студию. Она наблюдала за нами через стекло, и была очень возмущена тем, как мы медленно работаем. Дон Смит водил ее по студии. Он умер, когда я писал эту книгу. Вот как он вспоминал о визите Дорис.

Дон Смит:
Кейт с парнями зашел в студию, чтобы записать бэк-вокал, но, вместо того, чтобы работать, они просто стояли и болтали, наверное, минут двадцать. Дорис спросила меня, что здесь находится, и как она может поговорить с ними. Я показал ей нужную копку, она нажала ее, и начала кричать: “Эй, парни, хватит бездельничать, быстро за работу!... Эта студия стоит денег, а вы стоите там и болтаете ни о чем, всё равно никто не понимает, что вы там говорите, так что давайте лучше работать. Я не для того прилетела из Англии, чтобы сидеть тут с вами всю ночь и слушать вашу пустую болтовню”. На самом деле, ее речь была гораздо длиннее, и выражения крепче . В первую секунду они даже испугались, а потом начали смеяться, но всё-таки начали работать быстрее.

Мы с Winos совершили еще один тур, который прошел с большим успехом. Мы побывали в Аргентине, где нас встретило огромное столпотворение, невиданное со времен 60-х. Stones никогда там не бывали, и мы столкнулись там с настоящей битломанией, замороженной на время, и оттаявшей с нашим приездом. Мы играли наш первый концерт на стадионе перед сорокатысячной аудиторией - шум, шквал энергии был невероятным. Я убедился, что, безусловно, на Stones был очень большой спрос, множество людей по-настоящему любили нас. Я взял с собой Берта, и мы жили с ним в Буэнос-Айресе, в одном из моих любимых отелей в мире, “Mansion”, в прекрасных апартаментах. Каждое утро он просыпался от звуков под окнами: “Оле, оле, оле, Ричардс, Ричардс…” Когда он в первый раз услышал, как его имя звучит в сопровождении барабанного боя, он сказал: “А я подумал, что они поют для меня”.
 
ИннаДата: Вторник, 16.04.2013, 13:30 | Сообщение # 53
Группа: Администратор
Сообщений: 15021

Статус: Offline



Перевод: December Child http://rustones.flybb.ru/topic691-125.html




Мы с Миком, в основном, научились жить, преодолевая наши разногласия, но в 1994 году нам снова потребовалась дипломатия. Мы опять приехали в Барбадос, с целью выяснить, достаточно ли мы готовы к тому, чтобы записать еще один альбом. Встреча прошла хорошо, как обычно, когда мы с ним одни. Я взял с собой только Пьера, который теперь работал со мной. Мы жили около лимонной плантации, там-то я и нашел себе компаньона, который дал название новому альбому и предстоящему туру – “Voodoo Lounge”. Надвигалась гроза, и я решил быстро сгонять за сигаретами, пока не начался тропический ливень. Вдруг я услышал, как кто-то мяукает. Сначала я подумал, что это большая жаба, из тех, что обитают в Барбадосе, которые издают звуки, похожие на кошачье мяуканье. Я пригляделся и увидел, что на дорожке, где кончалась канализационная труба, сидит совершенно мокрый маленький котенок. Я знал, там было полно этих кошек. О, ты вылез из этой трубы, и там, наверное, живет твоя мама? Я засунул его обратно в трубу, и уже собрался уходить, но тот час увидел, как он вылетел оттуда пулей. Судя по всему, его оттуда просто выгнали. Я сделал еще одну попытку. Я крикнул им: вы что, не понимаете, это же ваш родной детёныш! Но он опять выскочил оттуда. Он жалобно смотрел на меня, этот маленький зверёныш. И тогда я сказал: чёрт, навязался на мою голову, ну так и быть, пойдем со мной. Посадил его к себе в карман, и поспешил домой, я к тому времени уже промок насквозь, как крыса. Я появился на пороге, в своем длиннополом леопардовом халате, мокрый, как будто меня облили из пожарного шланга, с маленьким котенком на руках. “Пьер, мы только что проделали небольшое путешествие”. Было ясно, что если мы не позаботимся о нем, то к утру он умрет. В первую очередь, мы налили ему молока и ткнули носом в блюдце; он начал лакать. Мы с Пьером делали всё, чтобы выходить его. Благодаря нашим стараниям котенок стал подрастать. Мы назвали его Вуду, потому что всё происходило в Барбадосе, и он выжил вопреки всему – своей удачей он был обязан магии Вуду и своему обаянию. Этот маленький кот стал постоянно ходить за мной повсюду. Так как кота звали Вуду, то терраса у нас стала Спальней Вуду (Voodoo's Lounge), я развесил таблички с этой надписью по всему ее периметру. Кот всегда сидел на моем плече, или был где-то рядом. Мне приходилось защищать его от всех местных котов. Эти котяры так и норовили порвать ему задницу, им не нужен был лишний самец-конкурент на их территории. Я бросал в них камни, а они окружали меня, будто какая-то кровожадная банда. “Отдай нам этого маленького ублюдка!” В конечном итоге, я отвез Вуду к себе домой в Коннектикут. После этого мы стали с ним неразлучны. Он исчез только в 2007 году. Всё-таки он был диким котом.

Мы все перебрались в дом Ронни в Ирландии, в графстве Килдэр, чтобы начать работать над альбомом Voodoo Lounge, и всё шло хорошо, пока в один прекрасный день мы не узнали, что Джерри Ли Льюис поселился здесь неподалеку, скрываясь от налоговой службы, или что-то в этом роде. Это было всего в часе или двух езды от нас, и мы спросили его, не хочет ли он заехать к нам поиграть. Но он, видимо, понял это как предложение записать свой сольный альбом в сопровождении Stones. Но мы всего лишь пригласили его поиграть с нами, это было что-то вроде джема: у нас было свободное время, мы арендовали студию, давайте поиграем рок-н-ролл. И мы записали вместе много вещей, в том числе несколько интересных вещей, всё это есть где-то на кассетах. Потом мы прослушивали запись, и Джерри стал делать свои замечания: вот здесь барабанщик играет слишком медленно, а эта гитара… В общем, он начал разбирать нашу игру, каждого по отдельности. Я посмотрел на него и сказал: “Джерри, мы просто слушаем запись, мы не занимаемся монтажом в данный момент. Мы просто играем”. Красная пелена застелила мне глаза, и я сказал: “Tы что, хочешь расколоть мою группу? Твоя фамилия Льюис, так? Ты из Уэльса. А моя фамилия Ричардс, мы с тобой оба уэльсцы. И не смотри на меня такими невинными голубыми глазками, что ты увидел в моих черных глазах, на х..? Если хочешь, выйдем и разберемся с тобой с глазу на глаз. Не хрен вносить смуту в мою группу”. Я выбежал из студии, внутри у меня всё кипело, и я тут же написал "Sparks Will Fly", глядя на горящий костер на улице. Наш инженер Чуч Маги рассказывал, что Джерри тогда просто сказал, обращаясь к ним: “Ну, это обычно срабатывает”. Но вещь, которую мы записали с ним той ночью, была просто великолепна. И для меня это на самом деле была большая честь играть вместе с ним. Мы говорили: Джерри, что у тебя есть? О’кей, давай играть "House of Blue Lights". Прекрасно. Это был тот уровень, на котором такие парни, как мы с Джерри и должны общаться; с тех пор он стал мне братом.

Новым “мясом в сэндвиче” между Миком и мной стал Дон Воз, наш новый продюсер. Он был слишком умен, чтобы позволить себя съесть. Дон обладал отточенными дипломатическими навыками в сочетании с глубоким пониманием музыки. Если у вас что-то не получалось, он говорил вам это прямо, а на это способны не многие. Он мог в вежливой форме сказать: давайте пока оставим это, поработаем над чем-то другим, а потом опять вернемся к тому. Благодаря своим способностям, Дон сделал с нами четыре последующих альбома, включая Voodoo Lounge. Он прекрасно разбирался в бизнесе и был талантливым продюсером, он работал со многими известными музыкантами, но главное, он и сам был музыкантом, поэтому нам с ним было легко. Кроме всего прочего, он хорошо знал на своем опыте, что такое психологическая война внутри группы, в которой мы с Миком были старыми закаленными бойцами. У Дона была своя группа под названием “Was (Not Was)”, он начинал с парнем, с которым они вместе выросли; у них не было никаких споров и разногласий, пока к ним не пришел успех. Следующие шесть лет они не разговаривали друг с другом, а потом их прорвало, и накопившееся раздражение вылилось в большую ссору. Вам это ничего не напоминает? Дон помог нам сохранить нашу группу и нашу дружбу…
Вот как Дон Воз описывает, как всё происходило, когда мы сводили альбом в студии, в Лос-Анджелесе.

Дон Воз:
Когда мы делали Voodoo Lounge, Кейт и Мик приходили в студию, примерно секунд тридцать перекидывались несколькими фразами, например, о футбольном матче, а затем расходились в разные концы комнаты. Они начинали играть, очень слаженно взаимодействуя при этом. Всё это время я был уверен, что они созваниваются друг с другом в пять часов утра и договариваются, что они будут делать в течение дня. И только под конец я узнал, что они никогда не разговаривали друг с другом. Только один раз, как мне рассказывал Мик, Кейт по ошибке набрал его номер и попросил принести ему ещё льда – он думал, что попал в сервисную службу отеля.

Тем не менее, Дон был потрясен внезапно разразившимся скандалом между Миком и мной в студии Windmill Lane в Дублине. Началось всё ни с того, ни с сего, на ровном месте, просто накопившийся с годами гнев вдруг вырвался наружу. На это было много скрытых причин, но я думаю, что основная из них - это контроль над нашими делами. Мы с Ронни пришли в студию, и там уже был Мик, он сидел с новеньким Телекастером в руках и наигрывал рифф к своей песне "I Go Wild". Как мне потом рассказывали, я тогда сказал: “В нашей группе только два гитариста, и ты не входишь в их число”. Наверное, я просто пошутил, но Мик не воспринял это как шутку, он неверно истолковал мои слова - и понеслось. Я высказал ему всё, что я о нем думаю. По свидетельствам очевидцев, мы припомнили друг другу все обиды – от Аниты и до его предательских контрактов. Это смотрелось довольно дико со стороны – мы бросали упрёки друг другу в лицо. “Что ты скажешь про это?” – “Ну, а как насчет того?” Ронни, Дэррил, Чарли, ассистенты – все, кто находился с нами в студии, сбежали оттуда и собрались в микшерской. Не знаю, слышно ли было нас через микрофоны, но несколько человек стали свидетелями нашего словесного поединка. Дон взял на себя роль арбитра, он пытался примирить нас, используя челночную дипломатию. “Но ведь вы оба говорите одно и то же” – сказал он. Старая уловка. Дон рассказывал мне, что он всерьез тогда подумал, что если еще хоть одно слово будет произнесено, каждый из нас сядет в самолет, и шоу закончится навсегда. Дон не учел одного – эти словесные баталии мы с Миком ведем уже тридцать лет. В конце концов, часа через полтора, мы обнялись и продолжили работу как ни в чем ни бывало.



Мик всегда хотел работать с Доном Возом. Когда мы закончили Voodoo Lounge, Мик сказал, что мы и дальше будем сотрудничать с ним. Дон хотел переиздать Exile on Main St.. А Мик хотел делать Принца, Черный Альбом или что-нибудь в этом роде. Опять ему хотелось сделать что-нибудь из того, что он услышал в клубе прошлой ночью. Но Дону было более интересно записать еще неизданные вещи Stones; ему не хотелось делать музыку более низкого качества, чем та, которую мы написали в 60-х и в начале 70-х. Почему Мик так боялся Exile? Это было слишком хорошо! Вот в чем причина. И когда я слышал от него в очередной раз: “Мы не хотим возвращаться к прошлому и переиздавать Exile on Main St.”, я всегда думал: а почему бы нет, черт возьми! А потом, когда дело дошло до Bridges to Babylon в 1997 году, Мик всё хотел убедиться, что наша музыка соответствует духу времени. Дон всё еще работал с нами в качестве продюсера, хотя Мик тогда уже разочаровался в нем. Мик хотел, чтобы помимо Дона, с каждым отдельным треком работали разные продюсеры, что поначалу казалось неплохой идеей. Но когда я приехал работать в Лос-Анджелес, я обнаружил, что он просто нанял тех, кого хотел, не спросив у меня. Он нанял команду людей, которые получили премию Грэмми, и которые были на гребне волны в то время. Единственной проблемой было то, что это не сработало. Я пытался приспособиться к ним. Если они просили меня сделать еще один дубль, я делал, даже если первый дубль был и так хорош, пока я не понял, что они его не записывали. Они сами не знали, чего хотели. Мик сменил трех или четырех продюсеров. Он был непоследовательным в своих желаниях. Когда Мик понял свою ошибку, он сказал: помоги мне выйти из этой ситуации. В первый раз мы с Миком писались по отдельности. Половина из всех треков на этом альбоме записана нами отдельно от Stones. Был момент, когда мы с Миком перестали разговаривать друг с другом из-за возникшей напряженности между нами. Тогда Дону пришлось заменить меня – они с Миком сидели вместе и сочиняли тексты для песен. Дон был в роли моего представителя. Он разбирал каракули, написанные одной канадской девушкой - она записывала за мной, когда я импровизировал, наговаривая свои стихи в микрофон. Дон использовал эти записи, когда им нужно было подобрать какую-нибудь рифму, или придумать новую строчку. Как всё это было далеко от тех времен, когда Олдхэм запер нас на кухне, и мы с Миком сочиняли нашу песню вместе.
Мик брал на работу всех, кого хотел, а я, в свою очередь, хотел работать с Робом Фрабони. Никто не знал, кто что делает, а у Роба была противная привычка поворачиваться к парням и говорить: “Ну вы конечно же знаете, что если это пойдет на 35-й микрофон, то абсолютно ничего не будет слышно. Они этого, на самом деле, не знали. Но, тем не менее, я очень люблю Bridges to Babylon; там много интересных вещей. Я до сих пор люблю "Thief in the Night", "You Don't Have to Mean It" и "Flip the Switch".
Роб Фрабони познакомил меня с Блонди, чьё настоящее имя Теренс Чаплин, когда мы сводили Wingless Angels в Коннектикуте, и Блонди приехал к нам в студию, чтобы сделать кое-какие работы по наложению. Он из Дурбана. Его отец Гарри Чаплин, был лучшим игроком на банджо в Южной Африке, он играл с Blue Train. У Блонди была своя группа под названием Flames, в состав которой входил его брат, а также барабанщик Рики Фатаар. Они были лучшей группой в Южной Африке, несмотря на тот факт, что Блонди классифицировался как “цветной”, вместе со своей группой, хотя в других отношениях он проходил как “белый”. Таков был апартеид. По моей просьбе, Блонди начал репетировать с нами Bridges to Babylon, и мы до сих пор дружим с ним. Бэк-вокал Блонди и Бернара стал важной составляющей частью моих песен. Блонди – один из самых душевных людей, которых я когда-либо знал.

Часто бывает так, что сюжет песни, которую я сочиняю, переплетается с реальной историей. Вот, например, несколько историй. Песню "Flip the Switch" я писал почти как шутку, но, как оказалось, она стала жутким пророчеством.

У меня есть деньги, я купил билет,
Захватил с собой набор для бритья.
Долго ли еще до моих похорон?
Нет сил больше ждать, я хочу это видеть.

Всё при мне – мыло, зубная щетка и всё, что нужно.
Я смотрю вниз, в эту грязную яму.
Я съел свою индейку вместе с начинкой,
И даже тебе оставил кусочек

Собери меня, детка, я готов уйти
Подними меня, детка, я вот-вот взорвусь
Включи меня, детка, если ты готова уйти
Мне некуда идти, детка
Я готов уйти
Охлади меня, заморозь меня, до самых костей
Щёлкни выключателем.

.
Вскоре после того, как я закончил эту песню, может, через три дня, за девяносто миль отсюда, в Сан-Диего, произошло массовое самоубийство тридцати девяти членов секты, исповедующих культ НЛО, которая называлась “Небесные Врата”. Они решили, что Земля вот-вот столкнется с кометой и будет уничтожена, и единственная возможность спастись – это сесть в летающую тарелку, которая прилетит вслед за роковой кометой. Посадочным талоном был фенобарбитал, яблочное пюре и водка, они все приняли это. Потом они облачились в униформу, легли на пол, и стали ждать транспорта. Эти парни реально это сделали – убили сами себя ради того, чтобы улететь на другую планету. Я услышал эту новость, проснувшись на следующий день, хотя раньше я ничего об этом не знал. Всё это было, по меньшей мере, странно. Мне не хотелось бы, чтоб подобное повторилось. Лидер этого культа был похож на кого-то из Е.Т., его имя было Маршалл Эпллуайт. Я написал беспечно:

Смертельная инъекция – это роскошь
Я бы приговорил к ней всех присяжных
Я просто до смерти хочу обняться ещё разок.


По дороге к моему дому на Ямайке, недалеко от Очо Риос, располагался местный бордель под названием Shades. Он выглядел как классический публичный дом, с балконами и арками, площадкой для танцев, оборудованной шестами. Там был большой выбор местных красоток. Как-то раз, ночью, я поехал туда и снял там комнату. Мне тогда было необходимо вырваться из дома. Сначала разбирался с Wingless Angels, которые в тот раз играли неважно, а потом отключилось электричество. Я оставил Ангелов одних, сортировать дерьмо, взял с собой Лари Сесслера и Роя, и мы поехали в Shades. Я хотел поработать над песней, и я попросил владельца борделя привести мне двух его самых лучших девочек. Я не собирался делать с ними ничего такого, просто мне нужна была компания, чтобы чувствовать себя комфортно. Он сказал: мои лучшие девушки – к вашим услугам. Тогда я расположился в одном из номеров, с кроватью под красное дерево с красным покрывалом, пластиковым светильником на противоположной стене, стенным шкафом, столом, креслом, зеленым диваном, подсвеченным красным светом. У меня с собой была гитара и бутылка водки. Я сказал девушкам: представьте, что мы с вами живем здесь постоянно – как бы вы украсили эту комнату? Шкурами леопарда? В стиле Парка Юрского Периода? Что вы говорили канадцам, когда те приходили сюда? Они сказали: о, они все кончают через две секунды. Мы говорим им всё, что угодно – говорим, что любим их. Не нужно думать, что ты говоришь. Потом девчонки легли и заснули. Они не привыкли к подобным ангажементам, и немножко притомились. Они лежали, одетые в бикини, и легко дышали во сне. Мне никак не шли в голову стихи, поэтому я разбудил их, и мы еще поговорили, я задавал им вопросы. Что вы думаете, например, об этом? Ну а теперь, можете ложиться спать. Так я написал "You Don't Have to Mean It" той ночью в Shades.

Тебе не нужно так думать
Просто скажи мне это, даже если это неправда.
Мне лишь нужно услышать эти слова

Тебе не нужно говорить слишком много
Детка, я до тебя даже не дотронусь
Я лишь хочу услышать, как ты скажешь мне

Сладкую ложь
Детка, детка,
Льющуюся с твоих губ
Нежные вздохи
скажи мне
Ну, давай, поиграй
Поиграй со мной, детка.


Песни про любовь продаются лучше, чем горячие пирожки. Это Tin Pan Alley для вас. Хотя, кто знает, что такое любовь. Эта тема интересна всем. Сможете ли вы найти новые краски, чтоб раскрыть старую тему по-новому? Если вы будете специально что-то выдумывать, это будет неестественно. Это должно идти от сердца. А потом вас будут спрашивать: о ком эта песня? О ней? А может, обо мне? Да, здесь есть немножко о тебе, вторая часть последнего куплета. Но, в основном, это воображаемая любовь к некой придуманной женщине; в ней воплотились черты многих женщин, которых я знал.

Ты предлагаешь мне
Всю свою любовь и понимание
Нежную привязанность – детка,
Это убивает меня
Ведь детка, детка,
Разве ты не понимаешь
Как я могу остановиться,
Раз я начал


"How Can I Stop".
Мы писались в студии Ocean Way, в Лос-Анджелесе. Дон был продюсером, и одновременно играл на клавишных. Он все время подкидывал интересные идеи, чем очень помогал нам. По мере того, как писалась эта песня, она становилась всё более и более сложной, мы с ней так далеко зашли, что под конец и сами не знали, как, чёрт возьми, мы будем выруливать отсюда? С нами тогда работал Уэйн Шортер, которого пригласил Дон, величайший джазовый композитор и лучший в мире саксофонист. Он сыграл чудесное соло. В последней части песни я сказал ему: чувствуй себя свободно, играй как хочешь. Его игра была фантастична. И Чарли Уоттс, лучший джазовый барабанщик нашего проклятого двадцатого века, играл с ним. Это была блестящая сессия. "How Can I Stop" – песня, идущая от самого сердца. Возможно, мы все стали старше. В отличие от наших ранних песен, здесь я уже открыто говорю о своих чувствах. Я всегда считал, что в песнях всё сказано, и нет нужды искать в них скрытый смысл. И когда мой голос окреп и стал лучше, у меня появилась возможность выразить все оттенки чувств, тогда я стал писать более нежные песни, песни о любви, если хотите. Я уже не мог писать так, как пятнадцать лет назад. Сочинять песню, стоя перед микрофоном - это как будто ты держишь за руку друга. Веди меня, брат, я пойду за тобой, а потом мы разберемся, что к чему. Как будто двигаешься вслепую, непонятно куда. Ко мне приходят идеи, я могу придумать рифф, последовательность аккордов, но при этом я не знаю, о чем петь. Я не размышляю мучительно над рифмами целыми днями. Что меня всегда зачаровывает – это когда стоишь перед микрофоном и говоришь: о’кей, поехали, и вдруг неожиданно к тебе приходит какая-то строчка, и у тебя есть всего одно мгновение, чтобы придумать следующую, в рифму, которая дополнит то, что ты только что сказал. Это своего рода рыцарский поединок с самим собой. И вдруг что-то начинает получаться, и это становится основой для дальнейшей работы. Предстоит много раз переделывать то, что написал. Ты просто стоишь у микрофона и пробуешь разные варианты, пока не выдохнешься.

У песни "Thief in the Night" была драматичная история. Название я взял из Библии, которую я довольно часто читаю и нахожу там очень хорошие фразы. Эта песня о нескольких женщинах, и ее сюжет тянется еще с того времени, когда я был подростком. Я знал, где она жила, и где жил ее друг, и я стоял на улице перед их домом в Дартфорде. Это стало основой моей истории. Но это и о Ронни Спектор, и о Патти, а ещё об Аните.

Я знаю, где твоё место,
И оно – не рядом с ним…
Как вор в ночи
Я хочу похитить то, что должно принадлежать мне.


Мик наложил свой вокал на эту песню, но он не смог ее прочувствовать, и не смог спеть должным образом, поэтому трек звучал ужасно. Роб не мог свести его с этим вокалом. Мы с Блонди и с Бернаром попытались исправить запись ночью, мы едва держались на ногах от усталости, и спали по очереди. Когда мы снова пришли в студию, мы обнаружили, что нашу запись за это время стерли. Это был явный саботаж. В конце концов нам с Робом пришлось выкрасть наполовину сведенные пленки "Thief in the Night" из студии Ocean Way в Лос-Анджелесе, где они были записаны, и переправить их на Восточное побережье, ко мне домой в Коннектикут. Пьер нашел студию на северном берегу Лонг-Айленда, и там за две ночи мы свели песню по-новой, на мой вкус, с моим вокалом. Сроки поджимали, и чтобы переправить пленки обратно в Лос-Анджелес как можно быстрее, нужно было отвезти их на катере из Порта Джефферсон на Лонг-Айленде в Западный Порт, самый ближний порт к моему дому в Коннектикуте. Мы сделали это в полночь, при свете яркой луны, успешно обходя препятствия. На следующий день Роб доставил их в Нью-Йорк, и оттуда полетел с ними на самолете в Лос-Анджелес, в мастеринговую студию, где он должен был вставить их в альбом. Большой проблемой стало то, что я теперь пел уже три песни на новом альбоме, а это было неслыханно. И неприемлемо для Мика.

Дон Воз:
Я был твердо уверен в том, что Кейт вправе записать со своим вокалом третью часть всех песен на альбоме, но Мик ничего не хотел об этом слышать. Я уверен, Кейт даже не подозревал, сколько усилий мне пришлось приложить, чтобы "Thief in the Night" появился на альбоме. Мы столкнулись с тотальным противостоянием этих двух парней, и никто из них не хотел отступать; возникла опасность, что мы не уложимся в сроки, и придется начинать тур без нового альбома. И вот, когда срок уже истекал, в последнюю ночь, меня осенило – я позвонил Мику и сказал: “Я знаю твое мнение о том, что он поёт здесь три песни, но если две из них поставить в конец альбома, одну за другой, и между ними не будет большого промежутка, то они будут восприниматься как одна большая вещь в исполнении Кейта, завершающая альбом. Если тебя беспокоит, что кому-то не нравится пение Кейта, то они могут остановить запись после твоего последнего вокала, а тем, кто его любит, это покажется одной длинной песней Кейта; перед ними мы сделаем паузу побольше, а между ними пауза будет минимальной”. И Мик согласился. Я уверен, что об этом не узнали ни Кейт, ни Джейн, ни кто-либо еще. Так, эти две песни стали одной. Тем не менее, одна из них, "How Can I Stop", стала одной из лучших песен Stones всех времен. Это удивительно… Кейт сделал лучшее, на что был способен. Это была волшебная сессия, десять человек играли слаженно, как один. Эта вещь пошла в альбом так, как она есть, без наложений. В ту ночь, когда монтировался последний трек, они очень спешили. Чарли должен был уезжать, в переулке уже стояла машина и ждала его. И под конец, на последнем дубле, он так великолепно сыграл соло, это прозвучало как заключительный победный аккорд, и все это почувствовали. Мне кажется, они никогда не делали ничего подобного. Я вижу символический смысл в песне "How Can I Stop". Это была лучшая вещь для завершения альбома. Как мне остановиться, когда я начал? Ну, ты просто остановись.
 
ИннаДата: Вторник, 16.04.2013, 13:38 | Сообщение # 54
Группа: Администратор
Сообщений: 15021

Статус: Offline



Перевод: December Child http://rustones.flybb.ru/topic691-150.html


Из главы 13



Я вновь приехал на Ямайку вместе с Патти в 1995 году на День Благодарения. Прошло больше двадцати лет с тех пор, как я впервые играл там с местными растафарианскими музыкантами. Я пригласил поехать с нами Роба Фрабони с женой, он знал эту команду еще с 1973 года. Все, кто выжили после трудных времен, на тот момент были на месте, и нам представилась уникальная возможность записать их. У Фрабони было кое-какое записывающее оборудование, любезно предоставленное министром культуры Ямайки. Это был дар богов! Роб Фрабони – гений своего дела, он был незаменим, если вам нужно было записывать музыку вне студии. Его знания и возможности позволяли делать записи в самых неожиданных местах, так что дух захватывало. Он один из лучших звукорежиссеров, которых я когда-либо встречал. Он живет в двух шагах от меня в Коннектикуте, мы с ним сделали много записей вместе, в моей студии. Я назвал группу Wingless Angels (Бескрылые Ангелы), это название подсказал мне рисунок, который я сделал в тот год – именно он украшает обложку альбома – фигурка, похожая на летающего Раста. Этот рисунок так и валялся у меня, и однажды кто-то спросил, что это такое, и я брякнул первое, что пришло мне в голову: это бескрылый ангел. В группе произошло пополнение – певица Морин Фримантл, обладательница очень сильного голоса; женский вокал, это вообще-то редкость для Раста.
Вот как она рассказывает о начале нашего сотрудничества.

Морин Фримантл:
Однажды ночью Кейт сидел с Локси в баре «Манговое Дерево» в Стиртауне, а я просто проходила мимо, и Локси окликнул меня: сестра Морин, заходи, выпей с нами. Так я и познакомилась с этим парнем. Кейт обнял меня и сказал: эта сестра похожа на настоящую сестру. Мы выпили за знакомство; я пила ром с молоком. А потом… я даже не знаю, наверное, это была воля Джа. Я вдруг запела. Да, просто начала петь. И Кейт сказал: эта леди должна пойти со мной. Такое никогда не повторяется. Я кружилась в танце и пела. Я пела о любви, о мире, о радости, о счастье, всё это слилось для меня в одно. И это было что-то совсем другое…

Фрабони поставил микрофон в саду, и в начале записи можно было слышать пение сверчков, кваканье лягушек, шум океана прямо за верандой. Слышно, как люди на заднем плане играют в домино. У них в домах нет окон, только деревянные ставни. Это пробуждает сильные чувства, а чувства – это всё. Мы увезли пленки с собой в США. Перед нами стояла задача – сохранить главную суть этой музыки.
Там я и встретился с Блонди Чаплином, он приходил на сессии вместе с Джорджем Ресилом, который потом стал барабанщиком Боба Дилана. Джордж родом из Нью-Орлеана, и в нем намешано множество разнообразных кровей: итальянцы, негры, креолы - представлены все расы. Что удивительно – у него были голубые глаза…
Я хотел привнести в группу более глобальное настроение, и парни отовсюду стали съезжаться ко мне в Коннектикут, чтобы сделать свои наложения. Невероятный скрипач Фрэнки Гэвин, который основал “Dе Dannan”, ирландская фольклорная группа, с ее неповторимым ирландским юмором. И тогда определенные ощущения начали появляться. Конечно, в результате получился некоммерческий альбом, но я сделал то, что должен был сделать, и я до сих пор горжусь этим. Когда я писал эту книгу, еще один альбом был на подходе.

Вскоре после Exile, в музыку пришло очень много новых технологий, и даже самые умные инженеры в мире не понимали, что происходит. Раньше я записывал барабаны на улице, с одним микрофоном, и получал отличное звучание, а теперь, с пятнадцатью микрофонами, барабан звучит так, как будто кто-то топает по жестяной крыше. Тогда все увлеклись технологией, но потом, постепенно стали возвращаться к старому. Я всегда был против технологии, я считаю, что от нее нет абсолютно никакой пользы. Из-за этого запись стала занимать так много времени. Теперь, если у вас нет пятнадцати микрофонов для записи одной ударной установки, вы уже не знаете, что делать. Бас-гитарист выключен из процесса, и все сидят по своим кабинкам. Это совершенно противоречит главному принципу рок-н-ролла, где несколько парней сидят вместе в одной комнате в поисках своего звучания, просто подбирая музыку. Это невозможно сделать по отдельности. Все эти мифические высокие технологии, Долби, стерео, и прочее дерьмо, всё это идет во вред целостности, которая должна быть в музыке. Ни у кого не хватит смелости разрушить ее. И я подумал: а что привело меня к пониманию этого? Именно эти парни, которые записывались в комнате с тремя микрофонами. Они не записывали отдельно барабаны или бас. Они просто записывали то, что звучало в этой комнате. Разделенная на части, музыка лишается чего-то неуловимого. Дух, вдохновение, душа, как бы вы это ни назвали, разве есть такой микрофон, чтобы это уловить? Альбомы 80-х могли бы быть намного лучше, если бы мы поняли это тогда, и не повелись бы на модные технологии. В Коннектикуте, в подвале моего дома, Роб Фрабони создал студию под названием “Комната L”, потому что она имела L-образную форму. Целый год, с 2000 по 2001 я помогал Робу строить ее. Мы установили микрофон, повернув его к стене; мы не стали устанавливать их ни напротив инструментов, ни напротив усилителя. Мы пытались добиться, чтобы звук отражался от потолка и от стен, а не шел от каждого инструмента отдельно. На самом деле, нам не нужна была студия, нам была нужна комната, просто место, куда можно поставить микрофоны. Мы приобрели классный рекордер Stephens, один из самых точных записывающих устройств в мире, по внешнему виду напоминающий какой-то навороченный агрегат из фильма Кубрика “2001”.
11 сентября 2001 года мы записывали песню под названием "Love Affair", вместе с моей бывшей пламенной любовью, Ронни Спектор, и нам пришлось прервать запись на середине…
Если работать исключительно со Stones, можно замкнуться в тесных рамках. То же самое можно сказать, если работаешь только с Winos. Я считаю, что очень важно выходить за эти рамки. Я работал с Норой Джонс, с Джеком Уайтом, Тутсом Хаббертом – с ним вместе мы записали две или три версии "Pressure Drop".


with Tom Waits


Одним из первых, с кем я начал сотрудничать еще в середине 80-х, был Том Уэйтс. Он один из самых лучших парней, и один из самых оригинальных писателей. В глубине души я всегда мечтал поработать с ним, я считал, что это будет очень интересно.
Том Уэйтс прекрасно об этом рассказывает. Он немного льстит мне.

Том Уэйтс:
Мы делали Rain Dogs. Я тогда жил в Нью-Йорке, и кто-то спросил у меня, с кем бы я хотел сыграть на записи моего альбома. И я сказал: как насчет Кейта Ричардса? Я просто пошутил. Это всё равно, что назвать Каунта Бейси или Дюка Эллингтона, ну, вы понимаете? Я тогда писался на Island Records, а Крис Блэквелл знал Кейта еще с Ямайки. Кто-то начал набирать его номер, а я закричал: нет, нет, не надо! Но было слишком поздно. И вот мы получаем ответное сообщение: “Хватит ждать. Давай сделаем это”. И вот, он появился в RCA, в огромной студии с высокими потолками, с ним был Алан Роган, который таскал за ним его гитары, они привезли около 150 гитар. В нем чувствовалось большое уважение к процессу. Если ты любишь музыку, то хочешь, чтобы и музыка любила тебя. Я понял, что у нас с Кейтом одинаковые взгляды на творчество. Не вы пишете музыку, а она пишет вас. Вы всего лишь ее инструмент, ее флейта, или труба, вы ее струны. Кейт – яркий тому пример. Он как чугунная сковорода, сделанная из цельного куска металла. Он может раскалиться докрасна, но он никогда не трескается, только меняет цвет. У меня уже сложилось представление о нем как о музыканте, по его альбомам, но реальность превзошла мои ожидания. Мы, как пара гиен, кружили вокруг друг друга, смотрели в землю, смеялись, и потом вдруг у нас начало что-то получаться. Он обладает безошибочным чутьем, как хищник. Он сыграл в трех песнях на моем альбоме: "Union Square", "Blind Love", где мы поем вместе; на "Big Black Mariah" он играет большую ритмическую часть. Это подняло мой альбом на более высокий уровень, как я считал, и меня даже не волновало то, как он будет продаваться… Потом, несколько лет спустя, мы вновь встретились в Калифорнии. Мы каждый день приходили вместе в маленькую студию под названием Brown Sound. Это было старое фанковое место для репетиций, без окон, с ковром на стене, пропахшим бензином. Мы начали писать. Когда вы расслаблены и чувствуете себя свободными в обществе друг друга, вы можете делиться самыми неожиданными идеями, которые приходят вам в голову. Я помню, как по пути в студию я записал на магнитофон воскресную баптистскую проповедь, которую передавали в тот день по радио. Проповедь носила название “Инструменты Плотника”! В ней говорилось о том, как плотник открывает свою сумку и достает из нее инструменты… Мы с Кейтом долго смеялись по этому поводу. А потом он дал мне послушать в записи песню “Иисус любит меня”, которую спел на репетиции Аарон Невилл, просто а-капелла. Он любит исконную, необработанную музыку, например музыку зулусов и пигмеев, тайную, сакральную музыку, которая не поддается классификации. Мы с ним написали целую кучу песен, одна из них называлась "Motel Girl", а другая "Good Dogwood". А когда мы написали "That Feel" – я вставил ее в свой альбом Bone Machine. Больше всего я люблю его Бескрылых Ангелов. Эта запись просто снесла мне башню. Потому что первое, что вы слышите, это кваканье лягушек, и вы сразу переноситесь туда, где это записывалось. В этом альбоме слышится неповторимый звук Кейта. Даже более, чем я услышал при личной встрече с ним. Во многих отношениях он простой работяга. Он похож на моряка. Я нашел некоторые высказывания о музыке, которые, как мне кажется, очень подходят для музыки Кейта. В старину говорили, что звуки гитары способны излечивать многие болезни, например мигрень или эпилепсию. В наше время чудеса в дефиците. Кажется, Кейта до сих пор завораживают эти звуки, иногда он останавливается, держа гитару в руках, и некоторое время просто смотрит на нее, словно восхищаясь ею. Как все великие явления в этом мире – женщины, религии, небо – это не перестает удивлять вас.
. . . . . . . . . .



Еще одна замечательная певица, девушка моего сердца, моя невеста, с которой меня повенчал рок-н-ролл, Этта Джеймс. Она делала записи с начала 50-х годов, она пела в стиле doo-wop, и с годами значительно расширила свой диапазон. Это один из тех голосов, услышав который по радио, вы не пройдете мимо; а если увидите пластинки Этты Джеймс в магазине, то обязательно купите их. 14 июня 1978 года мы играли с ней вместе. Она выступала со Stones в Capitol Theatre, в Нью Джерси. Этта, как и я, была наркоманкой. Мы сразу нашли с ней общий язык. Я думаю, в тот конкретный момент она была чистой, но это не имело значения. Нам достаточно было один раз взглянуть друг другу в глаза, чтобы всё понять. У нее невероятный голос, который может затянуть вас в ад, или вознести к небесам. Мы сидели с ней в гримерке и, как все бывшие наркоманы, говорили о наркотиках. Обсуждали вечный вопрос – почему мы это делали? Обычный самоанализ. Дело дошло до того, что мы с ней сыграли свадьбу за кулисами. В шоу-бизнесе это означает, что вы как бы женаты, хотя на самом деле не связаны брачными узами. Мы дали друг другу клятву верности на лестнице, ведущей на сцену. Мы обменялись кольцами. Я решил, что теперь ее имя будет Этта Ричардс. Она поймет, что я имею в виду.



Когда родились Теодора и Александра, мы с Патти жили в Нью-Йорке на Четвертой Улице, и мы решили, что это не лучшее место для воспитания детей. Я купил участок земли в Коннектикуте, чтобы там построить дом. Почва там почти такая же, как в Нью-Йоркском Центральном парке – большие плоские плиты сланца и глыбы гранита, выступающие из земли, покрытые густым лесом. Нам пришлось взрывать тонны больших камней, чтобы сделать фундамент, в связи с этим я дал имя нашему дому - Camelot Costalot. Переехать в новый дом мы смогли только в 1991-м году. Дом расположен рядом с заповедником, это была земля древних захоронений индейцев. Когда-то здесь охотились ирокезы, а в дремучем лесу вполне могли обитать духи предков. У меня есть ключ от дальних ворот, которые ведут из моего сада прямо в лес, и мы частенько выходим туда погулять. Там, в лесу есть очень глубокое озеро с водопадом. Однажды мы пошли туда с Джорджем Ресилом, когда работали вместе, в 2001-м году. Сначала у нас не было намерения рыбачить, но мы, как Том Сойер и Гекльберри Финн, увидели там огромную рыбу, которая называется оскар, и загорелись желанием поймать ее. Эта рыба очень вкусная. Джордж, большой эксперт в рыболовном деле, утверждал, что такая рыба не водится севернее Джорджии. Тогда я сказал: давай ловить на другой крючок! И вдруг я почувствовал сильный рывок с той стороны моей лески. Когда я притянул леску к себе, оказалось, что это огромная черепаха, которая вцепилась зубами в мою рыбу, пойманную мной на крючок. Черепаха была здоровенная, как бык, зеленая и скользкая. Это было всё равно, что встретиться лицом к лицу с динозавром. На наших лицах застыло выражение ужаса, жаль, не было видеокамеры, чтобы заснять этот момент. Шея этого существа была длиной три или четыре фута, ему было, наверное, около трех сотен лет. Мы с Джорджем как будто вернулись в пещерные времена. Боже мой! Дело принимало серьезный оборот. Эти твари очень злобные. Им ничего не стоит откусить вам ногу. Я бросил удочку, взял камень, и долбанул это чудище по панцирю. “Посмотрим, кто кого, чёрт тебя возьми!” Это подействовало, и он скрылся под водой. Эти существа, обитающие на глубине, очень старые и огромные; своим видом они внушают людям леденящий страх. Они живут очень долго, и, возможно, этот еще застал ирокезов, когда в последний раз всплывал на поверхность.



С тех пор я больше не занимаюсь браконьерством. Я живу как джентльмен. Слушаю Моцарта, читаю очень много книг. Я ненасытный читатель. Обычно я начинаю читать что-нибудь, а если мне это не нравится, тут же бросаю. Когда речь идет о фантастике, это Джордж Макдональд Фрейзер, Флэшманс, и Патрик О'Брайан. Я влюбился в его литературный стиль с первой же книги – “Хозяин морей”. Уже позже я прочел о Нельсоне, в Наполеоновские времена, там, в основном, описываются человеческие взаимоотношения. Когда люди долгое время находятся на корабле, в замкнутом пространстве, посреди открытого моря, это дает большие возможности для раскрытия их характеров. Он прекрасно описывает такие ситуации, и меня это восхищает. Речь идет о дружбе, о товариществе. Джек Обри и Стивен Мэторин всегда немного напоминали мне Мика и меня. История Британского флота в тот период, это моя тема. Флот был в то время сильнее, чем армия, и там служили парни, которых призвали на службу в принудительном порядке. Чтобы заставить всю эту машину работать, необходимо было сколотить крепкую команду из горстки подневольных людей; и это очень напоминало мне Rolling Stones. Я всегда читаю историческую литературу. Времена Нельсона и Вторая Мировая война – на первом месте в моем списке. Но также я читаю и о Древнем Риме, и кое-что о Британских колониях, о Великой Игре, и всё в таком духе. У меня прекрасная библиотека, составленная из книг по этой теме. Книги стоят на деревянных полках, доходящих до потолка. Однажды я решил взять с полки одну книгу. Никто не верит, что я искал книгу Леонардо да Винчи по анатомии. Это большая книга, а большие книги стоят у меня на самой верхней полке. Я взял стремянку и полез наверх. Эти полки с очень тяжелыми книгами держатся на маленьких креплениях. Когда я коснулся полки, крепление не выдержало и сорвалось, и вся эта куча книг полетела мне в лицо. Бум. Я упал, ударившись при этом головой об стол. Не знаю, сколько времени я пролежал без сознания, может полчаса, а когда очнулся, почувствовал боль. Вокруг меня валялись огромные тома книг. Я бы посмеялся над собой в тот момент, но не мог, потому что было слишком больно. Я как бы получил ответ на вопрос: “что бы вы хотели узнать об анатомии?..” Я пополз вверх по лестнице, задыхаясь. Я только подумал: не буду сейчас будить свою старушку, подожду до утра, и тогда посмотрим, что к чему. На утро стало еще хуже. Патти спросила: “Что случилось?” - “Я просто упал. Я в порядке”. Но всё это время я не переставал задыхаться. Только через три дня я сказал: “Дорогая, мне нужно провериться”. Всё было далеко не в порядке – оказалось, что у меня проколото легкое. Наш тур по Европе, который должен был начаться в Берлине, в мае 1998 года, был отложен на месяц. Это был один из немногих случаев, когда из-за меня задержали гастроли. А еще через год, у меня произошло то же самое, только с другой стороны. Мы тогда только прибыли в Сент-Томас на Виргинских островах, и там я поскользнулся на подсолнечном масле. Я хотел заглянуть через забор, подставил попавшийся мне под руку горшок, залез на него, нога у меня соскользнула, и я упал – хрясть. У моей жены были обезболивающие таблетки – перкодан, и я глотал их горстями. Я даже не знал, что я сломал три ребра, и у меня проколото легкое с другой стороны, пока месяц спустя меня не послали на медкомиссию перед туром. Мы все регулярно проходим медкомиссию – разные анализы, тесты на беговой дорожке, и прочее. И когда мне сделали рентген, врач сказал мне: “Между прочим, у вас были переломы ребер и перфорация легкого с правой стороны. Но теперь уже всё зажило, и это не имеет значения”.

Когда я дома, я готовлю себе сам, обычно картофельное пюре с сосисками. Или другие, чисто английские блюда. В отличие от других людей, за годы, проведенные в дороге, я привык питаться во внеурочное время. Я ем только тогда, когда я голоден, хотя это не принято в нашей культуре. Перед выходом на сцену мне не хочется есть, а после концерта нужно подождать еще час или два, пока не уляжется адреналин, а это бывает не раньше трех часов ночи. Тогда можно и поесть, если проголодался. Нас с детства приучили к трехразовому питанию, это было придумано во времена индустриальной революции. Раньше такого не было. Нас всех строили: “Перерыв на обед!” Для того и существует школа. Забудьте про математику, географию, историю, нас готовили к тому, чтобы мы работали на заводах и фабриках. Звучит гудок – и вы идете обедать. То же самое для офисных служащих, даже если ты дослужился до премьер-министра. Это очень плохо – съедать большое количество пищи за один прием. Лучше есть понемножку, через каждый час или два, там пожевать что-нибудь, здесь перекусить. Это лучше для организма… Чтобы готовить, необходимо терпение. Когда я готовил “Goats Head Soup”, я делал это медленно, не торопясь.
Мой дедушка Гус умел готовить необыкновенный “пастуший пирог” [название картофельной запеканки с мясом – Прим.перев.], это было настоящим произведением искусства. Никто не мог приготовить такой же, всегда получалось не то. Я до сих пор пытаюсь готовить по его рецепту… Тони Кинг, который работал со Stones и с Миком еще с 60-х, расскажет случай, когда кто-то без спроса съел мой пастуший пирог.

Тони Кинг:
В Торонто, во время тура Steel Wheels, нам в обеденный зал по заказу доставили пастуший пирог. В зале были только охранники. Когда Кейт подошел к столу, он обнаружил, что кто-то уже отрезал кусок пирога раньше него. Он потребовал, чтобы ему назвали имена всех людей, которые ели его пирог. Тогда Джо Вуд стала бегать и спрашивать у всех, кто ел пирог. Все отрицали свою вину, конечно, кроме охранников, которых там было много, и они просто не могли это отрицать. Я тоже не признался, хотя и мне достался кусочек. Кейт сказал: “Я не выйду на сцену до тех пор, пока сюда не привезут новый пирог”. Пришлось снова заказывать пирог, и ждать, пока его приготовят и доставят. Я сказал Мику: “Шоу задерживается, потому что Кейт не хочет выходить на сцену, пока не получит свой пастуший пирог”. Мик сказал: “Ты это серьезно?” – “Думаю, на этот раз, да” – ответил я. Наконец, нам по рации передали: “Пастуший пирог уже в здании!” Его пронесли через весь зал и поставили в раздевалке Кейта. Он только воткнул в него нож, и, не съев ни кусочка, пошел на сцену. Он просто хотел надрезать корочку. С тех пор, каждый раз ему стали привозить его пирог прямо в его раздевалку, чтобы он был спокоен.

Теперь это уже стало моим известным правилом во время гастролей. Никто не имеет права трогать мой пирог раньше меня. Не ломай корочку, детка. Это записано в контракте. Если вы заходите в мою комнату, и там стоит теплый и еще нетронутый пирог, единственный человек, который может нарушить целостность его корки, это я. Все эти прожорливые раздолбаи так и норовят урвать кусок от моего пирога. Честно говоря, я придумал это правило просто шутки ради. Потому что я очень редко ем перед выходом на сцену. Это худшее, что можно сделать перед выступлением, по крайней мере, для меня. Трудно играть "Start Me Up" на полный желудок, тем более, когда предстоит работать еще два часа. Просто я хочу, чтобы пирог стоял у меня на столе на тот случай, когда мне понадобится немного подзаправиться. Это особенность моего обмена веществ – мне постоянно нужно топливо.

Когда моя дочь Анджела выходила замуж за Доминика, своего жениха из Дартфорда, в 1998 году, мы устроили грандиозную вечеринку в Редлансе. Доминик приехал в Торонто просить моего благословения на брак с Анджелой, и я продержал его там без ответа две недели. Бедный парень. Я знал, чего он хочет, а он не знал, что я это знаю, и ему никак не удавалось найти нужный момент, чтобы обратиться ко мне, а я всё время избегал разговора с ним. Я должен был вот-вот отправиться в тур. Каждое утро Анджела спрашивала его: ну, ты поговорил с ним?, а он отвечал: нет. В конце концов, однажды утром, когда тянуть было уже некуда, я сказал: чёрт возьми, конечно, ты можешь жениться на ней, и швырнул ему свой браслет с черепом, как подарок на память. На свадьбу собралась толпа самых разнообразных людей: друзья Анджелы из Дартфорда, мои товарищи по предстоящему туру, семья Дорис, родственники, с которыми мы не виделись много лет. Музыкальную программу открывала группа барабанщиков, играющая на жестяных бочках, потом Бобби Киз, который знал Анджелу всю ее жизнь, играл "Angie", когда она шла к алтарю, Лиза и Блонди пели, а Чак Ливелл играл на рояле. Бернард Фаулер зачитал соглашение, он был немного шокирован, что его не попросили спеть, но Анджела сказала, что ей нравится его голос, когда он просто говорит. Блонди спел "The Nearness of You", потом Ронни, Бернард, Лиза, Блонди и я, мы все играли и пели.
 
ИннаДата: Вторник, 16.04.2013, 13:45 | Сообщение # 55
Группа: Администратор
Сообщений: 15021

Статус: Offline



Перевод: December Child http://rustones.flybb.ru/topic691-150.html




Это странно, учитывая характер моей работы, что у меня всегда были собаки, начиная с 1964 года. Когда родился Марлон, у нас был большой волкодав по кличке Сиф, и еще Рэтбег, собака, которую я вывез контрабандным путем из Америки. Я провез его в своем кармане, и он всю дорогу тихо сидел там и не высовывался. Я подарил его своей маме, и он прожил у нее очень много лет. Я был в разъездах, месяцами не бывал дома, но то время, когда он был маленьким щенком, связало нас навсегда. Сейчас у меня есть несколько собак, они не знакомы друг с другом, потому что живут по разные стороны океана, но мне кажется, они узнают друг друга по запахам, которыми пропитана моя одежда. Я знаю, что в случае чего, я могу рассчитывать на их клыки. Когда я остаюсь наедине с моими собаками, я всё время разговариваю с ними. Они прекрасные слушатели. Я бы, наверное, умер без них. У меня дома в Коннектикуте живут собаки разных пород – старый золотистый лабрадор по кличке Пампкин и два молодых французских бульдога. Одну из этих собачек, когда они были щенками, мы взяли для Александры, и назвали ее Этта, в честь Этты Джеймс. Патти так ее полюбила, что пришлось купить и ее сестру, которая оставалась одна в клетке в зоомагазине. Мы назвали ее Сахар - "Sugar on the Floor", один из лучших альбомов Этты Джеймс. Еще один известный пёс в истории Stones – Рас, сокращенное имя от Распутин, маленький дворняга, обладающий необыкновенной харизмой и очарованием, каких я мало у кого встречал. У него темная история – в конце концов, он русский. Вместе с тремя или четырьмя сотнями бродячих собак, он рылся в мусорных баках около стадиона «Динамо» в Москве, где мы гастролировали тогда, в 1998 году. Россия в то время переживала упадок экономики, и в городе развелось много собак, выброшенных на улицу, они все бегали по городским свалкам. Это была собачья жизнь! И вот, когда наша команда занималась установкой сцены, он подходил к монтажникам и как мог, старался привлечь их внимание. Они прикормили его, и на какое-то короткое время он стал для них вроде талисмана. Затем он проложил себе путь на кухню, потом проник в костюмерные комнаты и в гримерный отдел. Ему приходилось вести ежедневную борьбу за пропитание, поэтому выглядел он не лучшим образом (и мне это очень знакомо); в конце концов, он растрогал чёрствые людские сердца. Когда Stones пришли на саунд-чек, Крисси Кингстон, которая работала у нас костюмером, стала рассказывать мне об этой удивительной дворняжке. Люди из нашей команды видели, как его отгоняли ударами и пинками, но он всё равно возвращался. Они были восхищены его стойкостью, и взяли его к себе. “Ты непременно должен увидеть его” – сказала Крисси. Это был наш первый концерт в России, и собаки не входили в список достопримечательностей, которые я собирался здесь посмотреть. Но я знал Крисси, она не станет говорить зря. Она была так взволнована, в ее глазах стояли слезы, и я подумал, что здесь что-то серьезное. Тео и Алекс тоже были там, и они стали уговаривать меня: “Папа, папа, ну пожалуйста, взгляни на него!” Их слёзные голоса могли разжалобить любое сердце, даже собачье. Я почувствовал, к чему всё идет, но уже ничего не мог сделать. “О’кей, приведите его сюда”. Через несколько секунд Крисси вернулась с черным терьером, это был самый паршивый пёс, из всех, каких я когда-либо видел. Облако блох витало вокруг него. Он сел напротив и уставился мне прямо в глаза. Я в ответ тоже стал пристально смотреть ему в глаза. Он даже не дрогнул. “Оставьте его у меня. Посмотрим, что можно будет сделать”. Не прошло и минуты, как в мою комнату ввалилась целая делегация от нашей команды, здоровые парни, все в татуировках, бородатые, они со слезами на глазах благодарили меня. “Спасибо, дружище! Этот чёртов пёс уже достал всех нас!” Я понятия не имел, что мне с ним теперь делать. Но, в конце концов, шоу могло продолжаться. Казалось, пёс почуял свою победу, и начал лизать мне руки. Этим он подкупил меня окончательно. Патти посмотрела на меня с любовью и отчаянием. Я пожал плечами. Это была целая история – делать его снимки, оформлять бумаги, визы и всё остальное, и в итоге он вылетел в Соединенные Штаты. Счастливая собака! Он живет там как царь Коннектикута, они мирно сосуществуют вместе – Пампкин, кот Тостер, и бульдоги.


На фото: Кит и тот самый пёс Raz (Распутин), которого он привез из Москвы в 1998 году


Раньше у меня была еще птица майна, и это был не очень приятный опыт. Когда я включал музыку, она начинала на меня кричать. Это было всё равно, что жить со старой, сварливой тётушкой. Эта тварь была вечно всем недовольна. Может, птичка была слишком обкуренной из-за того, что мои гости постоянно курили при ней траву. Это было единственное животное, которое мне пришлось отдать. Жить с этой птицей, которая никогда не закрывала свой клюв - для меня это было похоже на жизнь с Миком в одной комнате. У меня есть кое-какие записи с голосами птиц в клетке. Однажды я случайно выбросил в мусор попугайчика, который жил у Ронни. Я принял его за игрушку, типа кукушки в часах, у которой заел механизм. Клетка с птичкой висела у Ронни в дальней комнате, и это чёртово существо сидело и ни на что не реагировало, лишь издавало постоянно повторяющийся пронзительный крик. Тогда я просто взял и выкинул его. Свою ошибку я понял слишком поздно. “Слава Богу!” – была реакция Ронни, когда он узнал. Он терпеть не мог эту птицу. Мне кажется, Ронни не очень-то любит животных, несмотря на то, что он окружен ими. Он большой любитель лошадей. У него в Ирландии есть конюшня, в ней четыре или пять жеребцов, но когда говоришь ему: “Рон, давай прокатимся верхом”, - он даже близко не подойдет к ним! Он любит их на расстоянии, особенно, когда лошадь, на которую он поставил, пересекает финишную черту первой. Так зачем ему нужно всё это дерьмо, этот конский навоз, эти трехногие кобылы? Он сказал, что это цыганская натура в нем. Ромалы. Однажды в Аргентине мы с Бобби Кизом поехали кататься на лощадях, и взяли с собой Ронни. Если у вас нет достаточного опыта верховой езды, ваша задница, несомненно, будет болеть. Мы поскакали через пампасы, и Ронни проклял всё на свете. “Но ведь у тебя были свои лошади, Рон! Я думал, ты любил их”. Мы с Бобби просто помирали со смеху над ним. “А вот Джеромино, нужно немножко дать ему пинка”.

Мы жили в Коннектикуте, и, насколько это возможно, вели нормальную жизнь. Тео и Алекс ходили в местную среднюю школу. У Патти довольно широкий круг общения. Там же неподалеку, живет наша племянница Мелена, которая вышла замуж за Джо Сорена. Мы делали домашнее вино у них в гараже, и под конец там была такая сцена – мы все, сняв носки, залезли в ванну с виноградом и давили его ногами, приговаривая при этом: “У нас будет хороший урожай”. Это было очень весело. Мне уже приходилось делать это во Франции, раз или два, и это очень прикольно, когда виноградины лопаются у вас между пальцев.
Семья Хансен очень большая, они часто собираются вместе и едут в поход с палатками, обычно в такие неожиданные места, как Оклахома. Я ездил с ними два или три раза. Стоит вам только выехать из Нью-Йорка, и вы сразу попадаете в Оклахому. В одном из этих путешествий, слава Богу, что я был с ними, иначе они бы утонули или остались бы без огня. В тот раз начался какой-то невероятный ливень, и нас всех чуть не смыло – обычное дело для палаточных походов. Мне почему-то всегда приходилось мокнуть под дождем. На этот раз мой опыт бой-скаута очень пригодился. Рубите это дерево! Будем делать из него колышки для палатки! Я очень хорошо умею добывать огонь. Я не просто поджигатель, я пироман.

Из моей записной книжки, 2006 год:
Я женат на самой прекрасной женщине. Элегантная, грациозная, и в то же время очень земная, такую больше не найдешь нигде. Умная, практичная, заботливая, но очень горячая. Должен сказать, ее практичность и логика часто ставят меня в тупик. Она вносит порядок в мою беспорядочную жизнь, и это идет вразрез с моей привычкой к кочевой жизни. И хотя логика в корне противоречит моей сущности, я ценю это. Я преклоняюсь перед ней, с грациозностью, на которую я только способен.

Никогда не забуду, как однажды мы с детьми отправились в Южную Африку на сафари, и там крокодил чуть не откусил мне руку, я был на волосок от досрочного выхода на пенсию. Мы вырвались туда на два или три дня, во время тура Voodoo Lounge, и взяли с собой Бернарда Фаулера и Лизу Фишер. В этом сафари-парке все сотрудники были белыми, это были бывшие тюремные охранники. А большинство заключенных, очевидно, были черными. Их там явно не приветствовали. Это читалось на лице бармена, когда Бернард или Лиза заказывали двойную порцию виски. Мандела был освобожден из тюрьмы пятью годами раньше. Лиза и Бернар поехали на землю своих предков, искать свои корни, а вернулись оттуда по-настоящему разочарованными. Им дали понять, что чёрным там не рады. Казалось, ничего не изменилось со времен апартеида.

В одно прекрасное утро, после бессонной ночи, когда я, наконец, заснул на часок, они схватили меня в охапку и положили на заднее сиденье открытого грузовика, хотя я был явно не готов к путешествию. Я пребывал не в лучшем расположении духа, тем более, что всю дорогу меня трясло, я вовсе не был в восторге, типа: “О, мой Бог, это Африка!” Мы ехали по равнине, покрытой кустарником. Внезапно машина остановилась, свернув немного в сторону от дороги. Почему мы остановились здесь? Там была какая-то скала с пещерой. И в этот момент передо мной возникло видение – это был бородавочник. Вся его морда была испачкано грязью, он стоял и фыркал, прямо передо мной. Все что мне было нужно сейчас - это его клыки, и он смотрел на меня своими маленькими красными глазами… Это было самое ужасное существо, которое я когда-либо видел, особенно в такое время суток. Первый раз я лицом к лицу столкнулся с дикой природой Африки. Всё это, конечно, было интересно наблюдать, но не спросонья и не с похмелья. Потом мы опять тряслись по дороге. Нашим гидом был очень приветливый черный парень по имени Ричард. “Посмотрите сюда” – сказал Ричард, указывая на какую-то большую кучу на дороге. Это было слоновье дерьмо. Вдруг прямо из этой кучи вылетел белый голубь. Эти птицы следуют за слонами и питаются непереваренными семенами, которые содержатся в слоновьих экскрементах. Их перья покрыты особым жиром, так что дерьмо к ним не пристает. Они ныряют в эту кучу, и проводят там много часов, они способны дышать в таких условиях. Реально, они едят говно. Но он выпорхнул оттуда совершенно чистый, как голубь мира. Мы обогнули эту кучу и поехали дальше. Вдруг дорогу нам преградил огромный слон. Он деловито вырывал с корнем высокие деревья и сгребал их в охапку. Он удостоил нас одним беглым взглядом, как бы давая понять: я очень занят, и продолжал рвать деревья. Одна из моих дочерей сказала: “Смотри, папа, у него пять ног!” А я сказал: “Шесть, если считать хобот”. Его член свисал до самой земли, примерно одиннадцать футов длиной. Я почувствовал себя униженным. Думаю, этот ствол был заряжен. И в самом деле, на обратном пути Ричард сказал: посмотрите сюда, на землю, и мы увидели громадные слоновьи следы, и борозду от его члена посередине. Мы видели нескольких гепардов. Мы догадались, что они где-то рядом, потому что на дереве болталась туша убитой антилопы – гепард затащил ее туда и спрятал наверху в ветвях. Потом мы увидели стадо буйволов, их было около трех тысяч. Это удивительно! Один из них решил посрать, и не успело его говно упасть на землю, как другой, идущий за ним, подхватил его на лету и съел. Они пили собственную мочу. Вокруг них летали мухи. И в довершении ко всему, мы увидели прямо перед нами, что у одной самки начались роды, и все эти быки стали драться за плаценту. С нас было довольно, и мы повернули назад. На обратном пути наш бестолковый водитель остановился возле какой-то лужи, вышел из машины, взял палку – “Эй, посмотрите сюда!” И тычет в эту лужу. Я немного перегнулся через борт машины, мои руки свесились вниз, и вдруг я почувствовал горячее дыхание и услышал лязг зубов, я увидел челюсти этого крокодила, который, пытался схватить меня и, должно быть, промахнулся всего на дюйм. Я чуть не убил парня. Никому не пожелал бы почувствовать дыхание крокодила. Потом мы нарвались на нескольких гиппопотамов, которые мне очень понравились. Но со сколькими божьими созданиями я еще столкнусь в этот день, пока мне удастся хоть немножко поспать? На самом деле, я не могу сказать, что это было потрясающе. Это ретроспективное удовольствие. Что больше всего огорчило меня – это отношение белых к Бернарду и Лизе. Это испортило мне всё впечатление от поездки.
 
ИннаДата: Вторник, 16.04.2013, 13:49 | Сообщение # 56
Группа: Администратор
Сообщений: 15021

Статус: Offline



Перевод: December Child http://rustones.flybb.ru/topic691-150.html




В начале нового тысячелетия Мик решил открыть Центр Мика Джаггера в Дартфорде, в гимназии, где он учился. До меня стали доходить слухи, оказавшиеся впоследствии необоснованными, что там открыли еще крыло Кейта Ричардса, без моего разрешения, в моей бывшей школе, в Дартфорде. Я уже был готов лететь туда на вертолете и написать на крыше крупными буквами: “EXPELLED” ("ИСКЛЮЧЕН"). Вскоре после этого события, когда Мик торжественно перерезал ленточку, он позвонил мне и сказал: “Я должен сказать тебе это сейчас – Тони Блэр настаивает, чтобы я принял рыцарство”. “Ты можешь отказаться, если захочешь” – был мой ответ. Я оставил всё как есть. Было непонятно, зачем Мик это делает; этим он подрывал свой авторитет. Я позвонил Чарли. Что это за фигня насчет рыцарства? Он сказал: ну, ты знаешь, он всегда этого хотел. Я сказал: нет, я этого не знал. Такое мне никогда не приходило в голову. Неужели я плохо знал своего друга? Мик, которого я знал с детства, сказал бы им: засуньте все ваши несчастные почести себе в задницу. Большое спасибо, но мне это не нужно. Принять это было бы унизительно. Это называется “почетный список”, но у нас и без этого достаточно заслуг. Признание публики – вот лучшая наша заслуга. Ты собираешься принять почести от системы, которая пыталась упечь тебя в тюрьму ни за что ни про что? Я имею в виду, если ты можешь простить их за это ... Для Мика всё больше и больше значила его классовая принадлежность, но я никогда не думал, что он вляпается в это дерьмо. Возможно, это был очередной приступ LVS (синдрома ведущего вокалиста). У них там произошла путаница с датами, и вместо королевы, Мик получил посвящение от принца Чарльза, наследника престола, и я думаю, что по этой причине он должен называться не “sir”, а “cur” [cur – человек низкого происхождения, дурно воспитанный (англ.) – Прим.перев.] По крайней мере, в отличие от других новоиспеченных рыцарей, он не настаивает, чтобы его называли Сэр Мик. Но мы посмеиваемся по этому поводу за его спиной. Что касается меня, то я никогда не буду Лордом Ричардсом, я буду грёбанным Королём Ричардом IV, причем IV произносится как “ай-ви”.



Несмотря на всё это, а может, благодаря тому, что Мик, наконец, расслабился, 2004-й год был лучшим годом, который мы провели с ним вместе, за последние Бог знает сколько лет. Не знаю, в чем причина, но он стал гораздо свободнее. Может, всё дело в его личностном росте и реализации. Я думаю, на это в значительной степени повлияло то, что произошло с Чарли. Я приехал к Мику в его дом во Франции, в 2004-м году, мы собирались вместе работать над новым альбомом – первым за восемь лет - который мы потом назвали “A Bigger Bang”. Мы с Миком сидели вместе, с акустическими гитарами, пытаясь сочинять какие-то песни. Был первый или второй день, когда нам пришло сообщение об этом несчастье. Мик сказал: о, Боже, Чарли заболел раком. Наступила тягостная пауза, мы задумались, что нам теперь делать? Это был сильный шок для меня, как и для всех. Мик сказал: может нам пока остановить работу и подождать Чарли, а потом посмотрим? Я подумал минуту и сказал: нет, давай начнем. Сейчас мы только сочиняем песни, и Чарли нам пока не нужен. Чарли бы очень огорчился, если б узнал, что мы прекратили работать из-за того, что он в данный момент выведен из строя. Это не принесло бы ему пользы. Главное, у нас уже есть кое-какие песни, есть над чем работать. Запишем несколько из них, и пошлем пленки Чарли, он послушает, и будет в курсе, на каком этапе мы находимся. Так мы и сделали. У Мика прекрасный замок, в трех милях от Луары, окруженный чудесным виноградником, с винными погребами под ним, там хранятся вина многолетней выдержки крепостью сорок пять градусов. Настоящий замок капитана Хэддока, очень в духе Herge. Мы очень сблизились с Миком за время нашей плодотворной работы. На этот раз обошлось почти без капризов и перепадов настроения. Когда у вас есть настоящее желание работать вместе, вы найдете способ, как это сделать, несмотря ни на что . Я так считаю: если вы работаете с парнем уже более сорока лет, не может всё и всегда идти гладко, не так ли? Это как в браке, вы должны пройти через много испытаний.

Я перебазировался с Ямайки на Parrot Cay, это место в Терксе, на Кайкосских островах, к северу от Доминиканской Республики. Это место нисколько не похоже на Ямайку, но моя семья не хотела жить на Ямайке, потому что это уже становилось опасным. На Parrot Cay, напротив, царили мир и спокойствие, ничем не нарушаемое, даже попугаями. В тех краях никогда не было ни одного попугая. [Parrot – попугай (англ.) – Прим.перев.] Название Parrot Cay, видимо, произошло от Pirate Cay, от “инвесторов” прошлых лет. Сюда приезжают мои дети и внуки, а я провожу здесь много времени. Я слушаю американскую радиостанцию, которая двадцать четыре часа в сутки передает рок 50-х годов, иногда переключаюсь на другую волну, могу поймать хип-хоп, ретро-рок, у меня большой выбор…

Я записал в своем блокноте:
Когда живешь здесь месяц или около того, начинаешь замечать странную цикличность происходящего вокруг. В течение недели эскадрильи стрекоз демонстрируют шоу, достойное Фарнборо, затем - исчезают. Потом, в течение нескольких дней, стаи маленьких оранжевых бабочек начинают опылять цветы. Кажется, в этом есть какая-то закономерность. Я живу здесь вместе с различными особями – две собаки, один кот, Рой (Мартин) и Киоко, его японская леди (или наоборот, Киоко с Роем, ее Восточным Сокровищем). Затем Ика, красивая (но неприкасаемая) балийская служанка. Храни ее Господь! Мистер Тимоти, приветливый местный черный человек, который следит за садом, у него можно приобрести пальмовые корзины, которые плетет его жена. А еще бесчисленные гекконы (всех размеров), и, вероятно, одна или две крысы. Тостер, наш кот, охотится за живностью. Он ловит больших мотыльков! Еще там имеются два бармена, один с Явы, другой с Бали (оба жулики). Моряки добавляют местного колорита. Но хватит, пойду к холодильнику. Мне опять нужно заправиться. Пожелайте мне удачи.



Это было написано в начале января 2006-го, после того, как мы сделали перерыв на Рождество во время тура Bigger Bang. Я снова собирался в дорогу, в первый раз играть на Супер Кубке, в феврале, а затем, через две недели, нам предстояло выступить на самой большой сцене в истории рок-н-ролла, в Рио, перед более чем миллионной аудиторией. Очень насыщенная программа для начала года. Ровно год назад, когда я гулял по пляжу, взбираясь на прибрежные скалы, ко мне приехал Пол Маккартни, который накануне играл на Супер Кубке в тот год. Конечно, это было очень странно, что мы встретились здесь через все эти годы, и в то же время это было лучшее место для нас, потому что у нас с ним появилось время поговорить обо всем, возможно, впервые с тех ранних лет, когда они уже вовсю продавали свои песни, а мы еще ничего не писали. Он просто заехал ко мне, потому что узнал, где я живу, от моего соседа Брюса Уиллиса. Он сказал: “Я только что с дороги. Надеюсь, это нормально. Извини, что приехал без звонка”. А так как я всё равно никогда не отвечаю на телефонные звонки, то он в любом случае не мог предупредить меня о своем приезде. Я понял, что Пол специально нашел для этого свободное время. Мы шли с ним по длинному пляжу, и, как я понял позже, у него уже тогда были проблемы. В той поездке с ним была Хизер Миллс, и до их разрыва оставалось совсем недолго. Он стал приходить ко мне каждый день, когда его ребенок спал. Я никогда особо хорошо не знал Пола. С Джоном мы близко знали друг друга, Джорджа и Ринго я тоже знал достаточно хорошо, но с Полом мне не доводилось много общаться. Мы были по-настоящему рады видеть друг друга. У нас было о чем поговорить: мы вспоминали прошлое, говорили о том, как пишутся песни. Мы рассуждали о таких вещах, как разница между Beatles и Stones, о том, что Beatles были вокальной группой, потому что каждый из них мог петь как ведущий вокалист, а мы были в большей степени музыкальной группой – у нас был только один фронтмен. Он рассказывал мне, как благодаря тому, что он левша, они с Джоном могли стоять друг напротив друга с гитарами и играть, глядя на руки друг друга, как на свое отражение в зеркале. Тогда мы с ним начали играть так же. Мы даже начали вместе сочинять песню, получился номер Маккартни/Ричардс; листочек с этими стихами мы прикололи к стене, и он еще долго висел там. У меня возникла идея сыграть "Please Please Me" на Супер Кубке, но он сказал, что об этом нужно было предупредить их заранее, за несколько недель. Я вспомнил его веселую пародию на песню Роя Орбисона, и мы начали петь ее. Мы рассуждали о собаках, и о многом другом. Потом мы дошли до того, что придумали специальный проект - собрать экскременты разных знаменитостей, высушить их на солнце, очистить дождевой водой, покрыть шеллаком, и пригласить известного художника, чтобы он их разукрасил. Главная задача – уговорить знаменитостей сделать такое пожертвование. Элтон Джон согласился бы, он классный парень. Джордж Майкл тоже пойдет на это. А вот как насчет Мадонны? В общем, мы от души посмеялись. Мы прекрасно провели время вместе. Теперь, год спустя, через две недели после Супер Кубка, мы направились на пляж Copacabana, чтобы дать бесплатный концерт, за счет бразильского правительства. Они построили мост, специально для нас, который начинался от нашего отеля и вел прямо к сцене, сооруженной на пляже. Я смотрел этот концерт в записи, и, увидев себя со стороны, я заметил, какой у меня там сосредоточенный вид, прямо за*бись. Проще говоря, выглядел я там ужасно мрачным. Но главное, чтобы звук был хороший, всё остальное не имеет значения. Я там был вроде няньки, следил за тем, чтобы всё шло как надо. И это понятно, ведь мы играли перед миллионом людей, причем половина из них находилась на другом берегу бухты, и я переживал, будет ли слышно всем, не оборвется ли звук где-нибудь на середине. Мы могли видеть лишь четвертую часть аудитории. По всему побережью, на две мили, были установлены большие экраны. Наверное, это было самое триумфальное выступление за всю мою долгую карьеру, не считая пары концертов в Японии. Потому что вскоре после этого я упал с дерева…
 
ИннаДата: Вторник, 16.04.2013, 13:53 | Сообщение # 57
Группа: Администратор
Сообщений: 15021

Статус: Offline



Перевод: December Child http://rustones.flybb.ru/topic691-150.html




Четверо из нас полетели на Фиджи и остановились на частном острове. Мы устроили пикник на пляже. Мы с Ронни решили искупаться, пока Жозефина и Патти готовили обед. Там висел гамак, Ронни быстренько занял его, мы просто обсыхали после купания. Там еще было дерево – это вовсе не была пальма – это было такое корявое дерево, с почти горизонтальными ветвями. Было видно, что люди сидели и до меня на этих ветках, потому что кора на них была местами стерта. Высота от земли была примерно семь футов. Так вот, я просто сидел на ветке, и обсыхал в ожидании обеда. Я услышал, как они сказали: “Обед готов”. Прямо передо мной росла еще одна ветка, и я просто решил схватиться за нее и мягко спрыгнуть на землю. Но я забыл, что мои руки были еще влажными после купания, и все в песке, и когда я схватился за ветку, руки у меня соскользнули, и я приземлился жестко на пятки, упал на спину и ударился головой о ствол дерева. Очень сильно. Я встал, и вроде бы всё обошлось. Какое-то время это меня не беспокоило. “Ты в порядке, дорогой?” – “Да, все хорошо”. – “Ну смотри, больше так не делай”. Через два дня, я всё ещё чувствовал себя прекрасно, и мы поехали кататься на лодке. Вода была гладкая, как зеркало, но стоило нам немного отплыть от берега, как начался сильный шторм. Жозефина, которая стояла на носу лодки, закричала: посмотрите туда. Я обернулся, тут набежала большая волна, лодка накренилась, и я упал назад, прямо на сиденье. И вдруг что-то случилось – я почувствовал пронзительную головную боль. Я сказал: нужно поворачивать назад. Я всё время думал: что это было? Но головная боль становилась всё сильнее. Я никогда не страдал головными болями, а если это и случалось, я принимал таблетку аспирина, и боль проходила. Я всегда сочувствовал таким людям, как Чарли, который страдал мигренью. Я даже не мог себе представить, на что это похоже, но на этот раз, кажется, я испытывал нечто подобное. Позже я узнал, что мне ещё повезло, что произошел этот второй удар. Потому что, когда я упал в первый раз, у меня образовалась трещина в черепе, и могло пройти еще много месяцев, прежде чем это обнаружилось бы, или пока я не умер бы от этого. Это могло вызвать постоянное внутричерепное кровотечение. Но после второго удара это стало очевидным. Той ночью я принял пару таблеток аспирина от головной боли, и это было моей ошибкой, потому что аспирин разжижает кровь – это нужно знать, когда убиваешь сам себя. И, видимо, во сне у меня были судороги, но я этого не помнил. Я подумал, что это просто кашель. Патти проснулась. “Что с тобой, милый?” – “Всё хорошо”. Потом у меня опять начались судороги, и следующее, что я увидел – Патти в панике бегает по комнате: “О, Боже мой!” Она начала звонить по телефону. К счастью для меня, несколько месяцев назад нечто подобное случилось с владельцем острова, и он знал эти симптомы. Прежде, чем я успел что-то понять, я оказался в самолете, летящем на главный остров Фиджи. На Фиджи меня обследовали и сказали: его нужно везти в Новую Зеландию. Меня повезли на самолете в Окленд, и это был самый худший полет в моей жизни. Они надели на меня смирительную рубашку, привязали меня к носилкам, и погрузили в этот самолет. Полет продолжался четыре часа, и всё это время я не мог двигаться, а это было для меня хуже всего. Я говорю: “Чёрт возьми, вы можете дать мне что-нибудь?” - “Только когда прибудем на место”. – “Но почему?” Я ругался, как сапожник. "Дайте мне что-нибудь обезболивающее, Христа ради!" - "Мы не можем это сделать, пока мы в воздухе". И так все четыре часа. В конце концов, меня доставили в больницу в Новой Зеландии, где меня уже ждал нейрохирург Эндрю Лоу. По счастливому совпадению, он был моим фанатом! Эндрю не говорил мне этого сначала, только потом он рассказал, что когда он был еще подростком, моя фотография висела у него над кроватью. И вот, я оказался в его руках. Я мало что помню из событий той ночи. Мне вкололи морфий. Когда я проснулся после всего, я чувствовал себя уже нормально. Я пробыл там дней десять, это была хорошая больница, очень хорошие медсестры. У меня была замечательная ночная няня из Замбии, очень милая. В течение недели доктор Лоу проверял меня каждый день. Я спросил его: “Ну, что там у меня теперь?” Он сказал: “Ваше состояние уже стабильное. Теперь вы можете лететь к своему доктору в Нью-Йорк или в Лондон, куда угодно”. Предполагалось, что я могу выбрать любую клинику в мире. “Но я не хочу никуда лететь, Эндрю!” К тому времени я узнал его достаточно хорошо. “Я никуда не полечу”. - “Да, но вам необходимо сделать операцию”. – “Вот что я тебе скажу. Ты мне ее сделаешь, и прямо сейчас”. Он сказал: “Вы уверены?” Я сказал: “Абсолютно”. Мне захотелось вернуть назад свои слова, которые случайно сорвались у меня с языка. Неужели я на самом деле сказал это? Я решил доверить кому-то свою голову, чтобы ее вскрыли? Но я знал, что поступаю правильно. Я знал, он один из лучших; он уже проверенный человек. Я не хотел идти к кому-то, кого я не знал. Доктор Лоу вернулся через несколько часов вместе со своим анестезиологом, шотландцем, по имени Найджел. Я подумал, что должен предупредить его, и я сказал: “Найджел, меня очень трудно уложить. Это до сих пор никому еще не удавалось”. Он сказал: “Посмотрим”. И уже через десять секунд я отрубился. А еще через два с половиной часа я проснулся, и чувствовал себя прекрасно. Я сказал им: “Ну, когда же вы начнете?” Лоу сказал: “Мы уже всё сделали, приятель”. Он вскрыл мне череп, высосал образовавшиеся там сгустки крови, затем приложил эту кость обратно на свое место, как маленькую шапочку, прикрепив ее к черепу шестью титановыми штифтами. Всё было хорошо, за исключением того, что теперь из меня торчали все эти трубки. Одна выходила отсюда, другая оттуда, а одна даже была вставлена в кончик моего члена. Я сказал: это что за хрень? Это еще зачем? Лоу сказал, что это капельница с морфием. Ну, если так, то ладно. Я не жалуюсь. И, на самом деле, с тех пор у меня ни разу не болела голова. Эндрю Лоу отлично справился со своей работой. Я пробыл там еще одну неделю. Они дали мне немножко больше морфия. Они были прекрасные люди. Они делали всё, чтобы я чувствовал себя комфортно. Я редко просил лекарства, но если мне было нужно, о кей, мне сразу всё давали. У парня, который лежал в соседней палате, была похожая травма. Он ехал на мотоцикле без шлема и попал в аварию; он лежал там и постоянно стонал. Медсестры часами стояли у его кровати и терпеливо уговаривали его.

Между тем, я быстро шел на поправку, и чувствовал себя всё лучше. Следующий месяц я провел в маленьком Викторианском пансионе в Окланде, и туда приехала вся моя семья, благослови их Господь. Я получал послания от Джерри Ли Льюиса, и от Вилли Нельсона. Джерри Ли прислал мне свой новый диск "Great Balls of Fire", первый тираж. Я повесил его на стену. Билл Клинтон прислал мне записку: “Выздоравливай скорее, мой дорогой друг”. Тони Блэр написал мне письмо, которое начиналось так: “Дорогой Кейт, ты всегда был одним из моих героев…” Англия находится в руках человека, чьим героем являюсь я? Это страшно. Я даже получил послание от мэра Торонто. У меня была интересная возможность просмотреть мои некрологи, заготовленные на всякий случай. Джей Лено сказал: почему у нас не получается делать такие же крепкие самолеты, как у нас получился Кейт? Роби Уильямс сказал: его можно контузить, но его невозможно сломать. Много хороших слов было сказано в мой адрес, и всё благодаря тому, что я ударился головой, вдобавок ко всем остальным моим ударам. Чему я удивлялся, так это тому, что пресса навыдумывала вокруг этой истории. Если всё произошло на Фиджи, значит, там обязательно должна быть пальма, будто бы я полез на нее за кокосовым орехом, и упал с высоты в сорок футов. Потом в этой истории появились еще и какие-то дурацкие водные лыжи, которые я на самом деле терпеть не могу.
Вот как вспоминает об этом доктор Лоу.

Доктор Эндрю Лоу:
30 апреля в три часа ночи у меня дома раздался телефонный звонок. Звонили из частной клиники на Фиджи, где я работаю. Мне сказали, что к ним поступил больной с внутричерепным кровоизлиянием, и он довольно известный человек. Могу ли я с этим справиться? Потом они сказали, что это Кейт Ричардс из Rolling Stones. Я помню, его постер висел у меня на стене, когда я учился в университете, я всегда был фанатом Rolling Stones, и фанатом Кейта Ричардса. Всё, о чем мне сообщили тогда, это то, что он получил травму после падения с дерева, и что сканирование показало острую церебральную гематому. Я понял, что он нуждается в нейрохирургической помощи, но тогда я еще не знал, что ему потребуется операция. Это означало, что вследствие давления гематомы на мозг, одна половина мозга сместилась относительно средней линии, и давила на другую половину. В первую же ночь мне начали звонить нейрохирурги со всего мира, из Нью-Йорка, из Лос-Анджелеса, люди, которые хотели помочь. “Я просто хотел вас проконсультировать. Я разговаривал с тем-то и тем-то, они говорят, что нужно сделать то-то и то-то”. Мне звонили среди ночи и пытались рассказывать мне, как делать работу, которую я делаю каждый день. На следующее утро я сказал Кейту: я не смогу с этим справиться. Кейт ответил: можешь послать их всех на х.., и меня в первую очередь. Это были его подлинные слова. От этих слов мне сразу полегчало. Дальше всё пошло легко, потому что теперь мы могли принимать совместные решения, что мы и сделали. Каждый день я расспрашивал его о том, как он себя чувствует. Это давало мне возможность видеть ясную картину, и решать, как нам действовать дальше. У некоторых людей подобные тромбы разжижаются в течение примерно десяти дней, и тогда их можно удалить через маленькое отверстие, а не через большое окно. Это мы и пытались сделать, поскольку он чувствовал себя хорошо. Мы пытались проводить консервативное лечение, или обойтись самой простейшей операцией. Но сканирование показало наличие довольно большого тромба, который ещё дальше сместился в сторону средней линии, со времени первого обследования. Я ничего не делал, я просто ждал. Кейт пробыл здесь уже неделю, и в субботу вечером, когда мы с ним вместе ужинали, я заметил, что выглядит он не очень хорошо. На следующее утро он позвонил мне и сказал, что у него болит голова. Я сказал, что в понедельник мы сделаем ему сканирование. В понедельник ему стало еще хуже, он страдал сильной головной болью, он начал путаться в словах, и у него появилась некоторая слабость. Повторное сканирование показало, что тромб увеличился, и смещение относительно средней линии стало больше. Тромб необходимо было удалить, иначе он бы не выжил. Это было непростое решение для меня. Он действительно был очень болен, когда лег на операционный стол. Мы начали операцию в шесть или в семь часов вечера, 8 мая. Это был довольно большой сгусток, толщиной полтора, или может, два сантиметра. Как густой кисель. И мы удалили его. Там была повреждена артерия, которая кровоточила. Я просто закупорил эту артерию, промыл ее, и вернул на свое место. Вскоре он проснулся и сказал: “Господи, мне уже лучше!” Тромб перестал давить на мозг, и он сразу же почувствовал облегчение.
Его первый концерт после операции проходил в Милане; он нервничал, и я тоже. Больше всего я переживал за то, как он будет воспринимать чью-то речь и говорить сам. Есть мнение, что правая височная доля влияет на музыкальные способности, но правому полушарию мозга принадлежит доминирующая роль, там расположен речевой центр. Оно управляет левой стороной у праворуких людей. Мы все переживали за него. Он мог бы забыть, что делать, у него мог бы случиться приступ на сцене. Тот вечер был очень напряженным для всех. Кейт не подавал виду, но со сцены он уходил в состоянии эйфории, потому что он доказал всем, что он это может.


Они сказали мне, что я не смогу работать еще в течение шести месяцев. Я сказал – шесть недель. Через шесть недель я вернулся на сцену. Это было именно то, что мне нужно. Я уже был готов работать. Либо ты становишься ипохондриком и слушаешь, что тебе говорят, либо делаешь то, что сам считаешь нужным. Если бы я чувствовал, что я это не могу, я так бы и сказал. Мне говорят: как ты можешь это знать? Ведь ты же не врач. А я им говорю: я в порядке. Когда Чарли Уоттс появился на сцене через несколько месяцев, пройдя курс лечения от рака, он выглядел счастливым, как никогда. Он сел за свои барабаны, и вздох облегчения пронесся по всему залу. Когда я играл тот первый концерт в Милане, они тоже сидели, затаив дыхание. Я знаю это, потому что все они мои друзья. Они думали: возможно, он уже здоров, но сможет ли он теперь выступать? Зрители размахивали надувными пальмами, благослови их Господь. У меня замечательные поклонники. Они относятся ко мне с юмором, немного подшучивают надо мной. Я падаю с дерева, и они дарят мне дерево. Мне назначили препарат под названием Dilantin, который сгущает кровь. Кокаин, например, разжижает кровь, так же, как и аспирин. Эндрю рассказал мне об этом в Новой Зеландии. Он сказал: тебе ни в коем случае нельзя больше ударяться головой. И я сказал: о’кей. Я думаю, лекарство помогло мне. В июле я снова поехал на гастроли. В сентябре я впервые снялся в кино, сыграв эпизодическую роль капитана Тига в фильме “Пираты Карибского моря - 3”. По фильму я был отцом Джонни Деппа. Всё началось с того, что он попросил у меня разрешения использовать мой имидж для его роли. Всё, чему я научил его – это как поворачивать за угол, когда ты пьяный, не отрывая спину от стены. Всё остальное – это его находки. Я никогда не думал, что буду сниматься вместе с Джонни. Мы прониклись доверием друг к другу с первого взгляда. В первый съемочный день они дали мне сыграть в такой сцене: огромный стол, за которым сидят двое парней при свечах, один из них что-то говорит другому; тут распахивается дверь, я вхожу в комнату и убиваю этого ублюдка одним выстрелом наповал. Это стало для меня открытием. “Кодекс чести – это закон”. Я почувствовал себя в своей стихии. Это было прекрасное время для меня.
В тот же год Мартин Скорсезе снял документальный фильм, на базе двух концертов, которые Stones дали в Нью-Йорке, в театре Beacon. Он назвал свой фильм “Shine a Light”. Мы там зажигали. Я получил возможность почивать на лаврах. В свое время я наворотил много дерьма, и мне приходится жить с этим. Теперь я буду смотреть, как другие делают то же самое. Но есть такое слово – “пенсия”. Я не могу уйти на пенсию, пока не сдохну. Нас критикуют за то, что мы старые. На самом деле, и я всегла говорю это – если бы мы были чёрными, и наше имя было бы, например, Дюк Элингтон, то это считалось бы нормальным. Предполагается, что белые рок-музыканты не должны играть рок-н-ролл в нашем возрасте. Но я работаю не просто ради денег, и не только для того, чтобы записывать альбомы. Я здесь для того, чтобы что-то сказать людям, чтобы тронуть их сердца; иногда это бывает криком отчаяния: “Вам знакомо это чувство?”

 
ИннаДата: Вторник, 16.04.2013, 13:56 | Сообщение # 58
Группа: Администратор
Сообщений: 15021

Статус: Offline



Перевод: December Child http://rustones.flybb.ru/topic691-150.html




В 2007 году Дорис слегла после продолжительной болезни. Берт умер в 2002 году, но история, связанная с ним, всплыла в прессе за несколько недель до смерти Дорис. Какой-то журналист написал, что я нюхал пепел своего отца, смешанный с кокаином; будто бы я сам рассказал ему об этом. В прессе появились статьи с кричащими заголовками, обвиняющие меня в каннибализме. Это очень напоминало атмосферу прошлых лет, времен гонений на Stones. Известный журналист Джон Хамприс в своей радиопередаче задал вопрос радиослушателям: “Как вы думаете, Кейт Ричардс зашел слишком далеко на этот раз?” Что он имел в виду, сказав “на этот раз”? Наряду с этим появились статьи, в которых говорилось, что это совершенно нормально, что эта традиция, пришедшая из древних времен – принимать внутрь останки своих предков. Пресса разделилась на два противоположных лагеря. Я не стал ничего отрицать и не стал ничего подтверждать, я только сказал, что мои слова были вырваны из контекста. Если хотите знать правду, читайте мою записку к Джейн Роуз. Я написал ее, когда эта история грозилась выйти из-под контроля. Вот что там было написано: “Шесть лет назад умер мой отец, и его пепел всё это время хранился в черном ящике, потому что я никак не мог себя заставить развеять его по ветру. В конце концов, я посадил крепкий английский дуб, специально для того, чтобы рассыпать вокруг него пепел моего отца. А когда я открывал крышку ящика, немножко пепла просыпалось на стол. Я не мог просто смахнуть его, поэтому я аккуратно собрал его в щепотку, поднес к носу, и вдохнул. Пепел к пеплу, отец к сыну. Он теперь молодой, растущий дуб, и, должно быть, он любит меня за это”.

Незадолго до смерти Дорис, совет города Дартфорда решил дать названия новым улицам, расположенным недалеко от нашего дома - Sympathy Street, Dandelion Row, Ruby Tuesday Drive. Она ешё застала это. В больнице моя мама вела себя с врачами очень дерзко, и всё такое, но силы уже стали покидать ее. Анджела сказала: мы все знаем, что она скоро уйдет, это вопрос нескольких дней. Потом Анджела сказала: возьми гитару и сыграй для нее. Хорошая идея, я как-то об этом не подумал. Я находился в состоянии некоторого замешательства. В тот вечер, когда мы в последний раз были вместе, я сидел в ногах ее кровати с гитарой, и я спросил у нее: “Как ты себя чувствуешь, мама?” И она сказала: “Этот морфий – неплохая штука”. Она спросила меня, где я остановился. Я сказал: в Claridge. Она сказала: “Мы переходим в другой мир, не так ли?” Она дрейфовала между сном и реальностью под влиянием опиатов, и я сыграл ей несколько аккордов из "Malaguena", и еще кое-какие вещи, которые мы с ней знали, и которые я играл, когда был ребенком. Под эту музыку она и уснула. На следующее утро моя помощница Шерри, которая очень преданно и с любовью ухаживала за моей матерью, зашла к ней, как обычно, и спросила: “Вы слышали, как Кейт играл для вас прошлой ночью?” И Дорис сказала: “Да, он немного не попадал в такт”. Вот такова она, моя мама. Но я всегда доверял мнению Дорис. У нее был безошибочный вкус и прекрасный музыкальный слух, переданный ей от родителей, Эммы и Гуса. Первая вещь, которую научил меня играть мой дедушка Гус, была "Malaguena". А первый отзыв о моей игре на гитаре я получил от Дорис. Помню, как однажды она пришла с работы, а я сидел на верхней ступеньке лестницы и играл "Malaguena". Она прошла на кухню, и стала там возиться с кастрюлями и сковородками, а потом начала напевать вместе со мной. Вдруг она вышла из кухни и подошла к лестнице. “Это ты? А я думала, это радио”. Два аккорда "Malaguena", и ты уже дома.



_______

The End
 
ИннаДата: Четверг, 23.05.2013, 21:32 | Сообщение # 59
Группа: Администратор
Сообщений: 15021

Статус: Offline



В сети появилась книга Кита Ричардса "Жизнь" на русском языке в виде сфотографированных страниц!
Большое спасибо за труды тому, кто её выложил!


Ссылка на файлообменник: https://www.box.com/s/rnr6ubbm16pvpemu2cn1

Найдено тут: Группа VK: Кит Ричардс «Жизнь» / Keith Richards "Live"

Примеры страниц:






 
ИннаДата: Понедельник, 06.01.2014, 01:18 | Сообщение # 60
Группа: Администратор
Сообщений: 15021

Статус: Offline



Playboy Special Россия 2013

Статья о "Роллинг Стоунз"






 
Майкл Джексон - Форум » Раздел для меломанов » Другие музыканты на форуме » The Rolling Stones » The Rolling Stones
Страница 3 из 5«12345»
Поиск:
Администратор Модератор Специалист Поклонники V.I.P. Поклонники Moonwalker Заблокированные
Сегодня сайт посетили: Инна, irena, blanket1, Libra1510, лиечка, angi16, Ivan, Lunarian, Annie, kuzina251281, AgentK, Olli75