Новое на форуме / в фотоотделе / другие музыканты · Регистрация · Вход · Участники · Правила · Поиск · RSS
Страница 1 из 212»
Майкл Джексон - Форум » Michael Joseph Jackson » Майкл Джозеф Джексон - статьи, книги, воспоминания » Книги о MJ » Жизнь в семье Джексонов (Книга Ла Тойи Джексон)
Жизнь в семье Джексонов
ИннаДата: Четверг, 18.02.2010, 21:09 | Сообщение # 1
Группа: Администратор
Сообщений: 14898

Статус: Offline



"Жизнь в семье Джексонов"
Ла Тойя Джексон


ОТ АВТОРА

Вы держите в руках книгу, появлению которой так хотела помешать моя семья.
Когда я начала писать эту книгу, я не имела представления о том, как она будет выглядеть. Многие события, о которых я пишу, вошли в нее только тогда, когда я не могла более закрывать глаза на факты, касающиеся клана Джексонов. Сказать, что шестеро моих братьев, две сестры и я воспитывались под жесткой родительской опекой,— значит ничего не сказать о семье Джексонов. Многие считают, что почти полная изоляция всех нас от внешнего мира была связана с нашей известностью, которая, в свою очередь, диктует определенные правила поведения.
К сожалению, мы действительно росли не так, как нормальные дети, даже задолго до того, как шоу-бизнес изменил нашу жизнь. Нашу семью трудно считать обычной; было бы точнее назвать ее больной. Конечно, у нас тоже были мгновения любви и счастья, но нравственные и физические страдания, противоречия и ложь перевешивали их. Когда я покинула родительский дом, я почувствовала себя так, будто у меня выросли крылья. Знаю, что я единственная, кто решился сказать всю правду о нашей семье.
Большую часть нашей жизни ни братья, ни сестры не задавали себе вопроса: что же происходило в нашем доме? Да и как нам было это сделать? Представления ребенка о любви, доверии, отношениях добра и зла возникают из слов и поступков его родителей. Более чем странная любовь матери и неспособность отца проявить какое-либо другое чувство, кроме гнева, прочно запутали нас в сетях чувства долга, которое мы принимали за любовь. Насилие считалось дисциплиной, а слепое повиновение ставилось в один ряд с верностью.
С психологической точки зрения мы были беспомощны: власть родителей была так велика, что восемь детей молча наблюдали, как унижали и ужасно обращались с одним из них, не чувствуя обязанности или желания вмешаться.
Мы не могли дать определения этому, но чувствовали, что дома что-то не так. Большинство моих братьев и сестер «бунтовали», уходя из дома еще подростками, вступая в брак. Родители принимали это как должное: можно было лгать и дальше, утверждая, что любовь, а не семейные неурядицы, толкнули кого-то из нас на уход из дома.
В семье, где критериями родительской любви было количество проданных пластинок или готовность пожизненно оставаться в детском возрасте, для меня не было никакой возможности решать мои проблемы.
Вот уже три года, как я покинула семью, и с тех пор я все время пытаюсь установить контакт с братьями и сестрами. Между тем я поняла, что не мне одной приходилось терпеть в детстве унижения. Я разделила эту участь не только с моими братьями и сестрами, но и с миллионами других детей. Очень трудно справиться с теми последствиями, которые оставляет в душе ребенка жестокое обращение в детстве — иногда для этого понадобится вся человеческая жизнь. И первым шагом к этому является выяснение истины. Сильное противостояние со стороны моих родителей укрепило меня в правильности моего решения — написать эту книгу. Мой брат Майкл всегда говорил, что желания исполняются, если для этого что-то предпринимают. Я очень хочу, чтобы моя семья прочла эту книгу и чтобы когда-нибудь мы действительно стали той идеальной семьей, известной всему миру, где царят Любовь,Взаимопонимание, Достоинство.
Поэтому я посвящаю эту книгу всем детям, моим братьям и сестрам, где бы они ни были.

Ла Тойя Джексон
Лондон, 1990

Перевод: Анастасия Кисиленко
 
ИннаДата: Четверг, 18.02.2010, 21:12 | Сообщение # 2
Группа: Администратор
Сообщений: 14898

Статус: Offline



Глава 1

— Вставайте, да поживее!
Я открываю глаза. Темно. Это голос моего отца. Он только что прошел в комнату пяти моих братьев. Ребби, моя сестра, крепко спит рядом со мной на диванчике в гостиной и даже не шелохнется, а на меня этот голос каждый раз нагоняет страху.
Уже далеко за полночь, но отец хочет, чтобы его сыновья Джеки, Тито, Жермен, Марлон и Майкл оделись и
приготовились к выступлению.
— Ну же, поторапливайтесь! Здесь со мной два парня. Они хотят на вас взглянуть.
Через стену я слышу шорохи и топот ног Майкла и Марлона, которые слезают с верхних ярусов кроватей. Вскоре гитары Тито и Жермена уже звучат на весь дом, сопровождаемые свистом усилителей.
Мальчики начали играть и петь в четыре голоса в сопровождении гитары Майкла или Жермена.
Я представляю себе эту сцену с закрытыми глазами. Безукоризненно выполняемые братьями танцевальные па, аплодисменты гостей, вежливые поклоны, пока братья не свалятся замертво от усталости.
Может быть, один из них пробормочет:
— За что он так с нами?— но чаще всего они безропотно проглатывают свое недовольство.
Наконец, закрывается дверь, отъезжают машины, и маленький дом на Джексон-стрит вновь погружается в темноту и безмолвие.
Меня часто спрашивают, как проходило наше детство. Это может показаться неправдоподобным, но мы внешне были совершенно нормальной семьей с любящей матерью, заботливым отцом и послушными детьми. Большую часть моей жизни я в это действительно верила.
И по сей день моя мать — душа семьи. Ее изящная фигурка и вкрадчивые манеры не выдают ее внутренней силы. Она родилась в Рассел Каунти, штате Алабама, в семье Марты Апшоу и Принса Скрюза, которого мы звали «дедушка». Ее девическое имя было Катрина Скруз. Нашего отца мы никогда не называли ласково «папа» или «отец». Мы звали его по имени — Джозеф. Я и теперь очень хорошо помню, как величественно выглядел мой дедушка, проводник спального вагона, в своей отутюженной униформе. Я восхищалась его золотыми карманными часами, которые он носил в кармане жилетки на длинной золотой цепочке.
И хотя я не имела ни малейшего представления о работе кондуктора, но она, должно быть, была ужасно важной, потому что дедушка гордился ею.
Когда мать приехала вместе с родителями и младшей сестрой Хэтти из Алабамы в Чикаго, она была еще очень молодой. Кэт, как ее все звали, заболела в детстве полиомиелитом, и мой дедушка почти ежедневно возил ее в больницу на лечение. Тогда, в 30-е годы, против детского паралича не было ни методов лечения, ни прививок, и просто очень повезло, что она осталась жива. Родители вскоре разошлись. Оба еще раз вступили в брак, но мать поддерживала с ними и в дальнейшем тесные контакты. Она унаследовала от своих родителей лучшие черты характера: способность любить и мужество.
Мать была в молодости очень привлекательной:
экзотичные, миндалевидные карие глаза, высокие скулы, мягкие, женственные черты лица. В детстве ей нужно было носить шину или передвигаться на костылях, и так как все боялись заразиться от нее, дети ужасно издевались над калекой.
Им часто приходилось держать ответ перед Хэтти, маминой сестрой. Хэтти следовало бы родиться парнем, в то время как мама уже тогда вела себя как настоящая маленькая леди.
Конечно, эти тяжелые воспоминания больно ранили маму, но она обычно старалась об этом не говорить.
Болезнь привела к тому, что девочкой мама очень сторонилась мальчишек.
Поэтому она была вне себя от радости, когда Джозеф Джексон, мечта старшеклассниц всей школы, заинтересовался ею.
Вскоре после этого, в 1949 году, они поженились и осели в городке Гэри, на южном берегу озера Мичиган. Странно, но мои родители никогда не рассказывали, как они познакомились и полюбили друг друга. Большинство родителей говорят об этом охотно и часто, но у нас было не так.
Когда Майкл писал свою биографию «Прогулка под луной», мы часто просили мать рассказать нам о том времени. «Мне это нужно для моей книги»— говорил Майкл, но мама всегда отвечала уклончиво.
Поэтому я не единственная в семье Джексонов, для кого Джозеф
остался загадкой.
Я знаю только, что он переехал в 40-е годы из Арканзаса в Чикаго. Он был сыном Сэмюеля и Кристы-Ли Джексон. Мой дедушка с отцовской стороны закончил университет в штате Миссисипи, что было невероятным успехом для темнокожего.
Он был преподавателем в высшей школе. Неописуемо красивая, неотразимая Криста-Ли Кинг, была одной из его учениц. Ее мать надеялась, что темпераментная Криста-Ли будет вести добропорядочный, размеренный образ жизни, выйдя замуж за Сэмюеля, который по возрасту годился ей в отцы.
Джозеф был старшим из трех ее сыновей. Его соблазнительная улыбка, густые брови, светлые рыжеватые волосы и зеленые глаза давно уже сделали его центром внимания. И хотя все девчонки не сводили с него глаз, он был равнодушен к ним. Я вспоминаю, что моя бабушка сказала: «Он одиночка, у него не было друзей, да он и не хотел, чтобы они у него были».
Потом Сэмюель и Криста-Ли расстались, вступили в брак с другими партнерами, женились друг на друге вторично, развелись, женились в третий раз...
Мать Джозефа охотно ходила в гости, и ее старший сын жертвовал своим детством, чтобы помочь вырастить младших детей. Мой дядя рассказывал мне однажды, что Джозеф всегда очень сердился, когда видел Кристу-Ли с другими мужчинами. Крайне неприятны были ему сплетни, которые распространялись о его матери.
Наверное, мне не следует акцентировать внимание на том, что мой отец вырос не в идеальной, полной любви атмосфере. Оставив школу, Джозеф был одно время профессиональным боксером. В городе его знали как отчаянного драчуна. У него были широкие плечи, рост почти 1 м 80 см и недюжинная сила.
Вспоминается, как он часто катал нас на спине, ползая по полу на четвереньках. Мы крепко держались друг за дружку, хохотали, а он хвалился:
"Глядите-ка, я могу везти почти всю мою семью!» Это маленькая деталь, но она говорит о многом.
Джозеф считал, что мы целиком принадлежим ему, что он наш кормилец и защитник.
Целыми днями отец работал крановщиком в "Инлэнд Стил Милл", но тайно мечтал стать профессиональным музыкантом. Он любил негритянскую музыку, которая бытовала в окрестностях Чикаго, колыбели блюза.
В начале 50-х годов он и его братья образовали любительскую музыкальную группу «Фэлконс» и играли в стиле блюз по выходным в университете и в ночных клубах.
Каковы были бы их шансы, с точки зрения музыкальной карьеры,— неизвестно.
Так как тогда в нашей семье каждый год рождалось по ребенку, отцу пришлось оставить музыку и пойти работать, но музыка всегда играла особую роль в его жизни. И сегодня отец хорошо поет и превосходно играет на гитаре.
Мы с братьями часто спрашивали себя, откуда у нас музыкальный талант. И хотя все единодушны в том, что слух мы унаследовали от матери, однако наши танцевальные способности остаются загадкой.
Во всяком случае, это в нас не от Джозефа, потому что он едва держит ритм, хотя и прищелкивает пальцами, хлопает в ладоши. Когда мама пришла со мной из роддома, меня встретили четверо братьев и сестер: Маурин Рейлитт по кличке Ребби, Зигмунд Эссо, или просто Джеки; Ториано Эдерилл, или Тито, и Жермен. Я последняя, получившая от материнского пристрастия к редким именам, Ла Тойя (мама настаивает на том, что сама придумала такое имя) — Ивонна Джексон. Четверо следующих детей получили распространенные имена: Марлон Дэвид, Майкл Джозеф, в семье просто Майк; Стив Рэндэл (Рэнди) и Дженнет Дэмитта, Джо.
Десятый ребенок, брат-близнец Марлона, Брэндон, умер вскоре после рождения. Дети были смыслом жизни для моей матери, но отец был пожалуй, равнодушен к нам. Ни разу он не пришел в больницу, чтобы взять на руки новорожденного.
В Гэри мы жили в скромно обставленном одноэтажном доме. В нем было всего две спальни, одна для мальчиков, одна — родительская. Ребби и я спали в гостиной.
Кроме того, были еще ванная, столовая, кухня и маленький дворик.
Дом был простой и скромный, но нам хорошо жилось в нем, и мы никогда не чувствовали себя бедными или обездоленными. Вопреки легенде о семье Джексонов, которую выдумал кто-то из наших продюсеров, мы жили не в гетто. Так как Гэри был индустриальным городом на севере Соединенных Штатов, послевоенный бум собрал сюда много черных с Юга. Город гордился своими добропорядочными жилыми кварталами, к которым принадлежал и тот, в котором жили мы. Родители наших одноклассников были адвокаты, учителя, рабочие. Джозеф запрещал нам играть с другими детьми. Родители считали, что наше будущее зависит от образования, упорного труда и строгой дисциплины. Большинство родителей дают в семье своим детям все самое лучшее, отправляя их в мир, полный дурных влияний. Наш отец не хотел рисковать. Он изгонял действительность из нашей жизни, пока дом не становился нашим единственным реальным миром.
Детей у нас не баловали. Каждый день начинался с пяти утра. Отец шел через весь дом и будил всю семью. Мы, вставили с постелей заспанные, покачиваясь, и принимались за работу.
«Если я тружусь, то и вы должны чем-то заняться»,— рассуждал отец. Даже в плохую погоду он заставлял моих братьев собирать листву, расчищать дорожки от снега, складывать кирпичи — все это до школы.
Ребби как самая старшая выполняла роль заместителя матери по воспитанию детей, в то время как мы по очереди мыли посуду, гладили, чистили. В мои обязанности входило помогать матери готовить еду, так как Джозеф считал, что место девочки — на кухне. Поэтому я должна была учиться печь кукурузный хлеб и печенье. Ирония судьбы заключается вот в чем: вещи, которым обучают насильно, забываются очень быстро. Даже если бы сегодня от этого зависела моя жизнь, я не смогла бы испечь кукурузный хлеб.
Позавтракав, одевшись, почистив зубы, мы выстраивались в ряд, как оловянные солдатики. Мама проверяла наши зубы, а Джозеф следовал за ней, как на инспекторской поверке, и давал каждому из нас по ложке рыбьего жира и касторки.
А на закуску — каждому по яблоку в качестве утешительного приза за тошнотворный вкус и запах проглоченного нами снадобья. Не знаю почему, но я на дух не выносила этих лекарств.
Отец открывал мне рот и вливал рыбий жир насильно. При этом он все время хохотал. В этот момент я чувствовала его почти садистскую радость мучить нас, детей. Он, казалось, был неспособен испытывать сострадание.
После школы мы должны были незамедлительно идти домой. Нам запрещали стоять и болтать с одноклассниками или ходить в гости к друзьям.
Может, это вас удивит, но когда я оглядываюсь на свое прошлое, могу честно сказать, что для меня ничего не значило отсутствие подруг. Наверное, если бы я была единственным ребенком в семье, я бы чувствовала это по-другому, но с таким количеством братьев и сестер в доме я была не одинока, потому что все время что-нибудь случалось. Так как нам нельзя было никуда ходить, мы проводили время за играми, которые придумывала мать, и пели песни, которым она нас учила. «Ты — солнца луч», «Ситцевые поля», «Дэнни-бой» — это были сотни песен. У мамы прекрасный голос, она сама раньше хотела выступать. Но стать певицей ей помешал ее физический недостаток.
Уже в детском возрасте мы пели все вместе очень хорошо. Когда отец приходил с работы усталым, мать встречала его словами:
«Ты не поверишь, Джозеф, но мальчики очень гармонично поют. Это поразительно».
Большинство отцов проявили бы интерес к такой новости, попросили бы детей что-либо спеть. Джо реагировал с полным равнодушием. Отец по натуре спокойный мужчина. Кроме случаев, когда он ругал нас или смеялся над нами. Чаще он нас вообще не замечал.
С братьями мне поистине повезло. Они меня очень любили и доверяли мне все свои тайны. Так как Ребби была намного старше меня, а Дженнет младше, я проводила большую часть времени с братьями. Как настоящие джентльмены, они всегда обращались со мной доброжелательно, деликатно, как с принцессой.
Спокойный, серьезный Джеки, самый старший был способным спортсменом.
Чикагские «Уайт Сокс» (»Белые носки») открыли его, когда он тренировался на бейсбольном поле за нашим домом. При возможности он стал бы профессионалом, но до окончания высшей школы его жизнь была отдана музыке. Кроме того, о том, чтобы Джеки ушел из семьи, выбрав иной путь, не могло быть и речи.
Тито, унаследовавший от отца густые брови и коренастую фигуру, тихоня и умница, страстно увлекался техникой. Еще в детстве он научился шить на маминой швейной машинке и помогал ей кроить первые костюмы для нашего семейного ансамбля «Пять Джексонов».
Он всегда баловал меня маленькими самодельными подарками.
— На-ка, Тойя, это тебе!— говорил он и давал мне новые одежки для куклы. Когда Тито надоедали модели самолетов и игрушечных автомобилей, он разбирал телевизор, радио или стиральную машину, чтобы понять, как они работают. Само собой разумеется, он собирал их заново до прихода Джозефа.
Жермен, четвертый по возрасту из младших, был у нас заводилой. Если он, например, положил глаз на мой десерт за ужином, он дул на него, кривлялся - словом, делал все, чтобы вкусненькое досталось ему.
Иногда он кричал: «Смотри, Ла Тойя!» и показывал кашу во рту. Он всегда что-то придумывал. В сравнении с остальными тихими и послушными детьми Жермен был несдержан на язык и строптив. Кроме того, он был упрямец.
Однажды он прятался целый день в шкафу, чтобы не идти в школу.
Так как по возрасту Жермен, Тито и Джеки только на год разнились друг от друга, они всегда держались вместе и часто исподтишка поглядывали на шкаф, в котором Джозеф прятал свою гитару. Нам строго запрещалось прикасаться к инструменту, не говоря уже о том, чтобы поиграть на нем.
Но так как мы иной раз сидели целый день взаперти, маме было жаль нас, и иногда она разрешала мальчикам достать гитару. Она предупреждала нас:
«Вы должны обращаться с ней очень осторожно!» Из трех мальчиков Тито лучше всех мог повторять песни, которые он слышал на пластинках или же по радио.
Однажды случилось непоправимое: Тито порвал струну. Мы заревели: «Если Джозеф это заметит!» Мы получили бы солидную трепку, это ясно! В нашем доме наказания не ограничивались шлепком или оплеухой. Отец был невероятно жестоким. Он бил нас ремнем и кулаками. Остаток дня мы с ужасом ждали возвращения отца. Когда Джозеф пришел домой, мать отвела его в сторону и объявила испуганным голосом: «Один из мальчиков нечаянно порвал струну у твоей гитары».
Едва услыхав это, отец кинулся к шкафу. Он держал свою любимую гитару за гриф, трогал разорванную струну. Наконец, вне себя от ярости, он заорал: «Как это случилось?»
Мать, стоявшая рядом, взмолилась: «Джо, мальчики такие способные. Тито даже может... «Я ничего не хочу слышать!»— бушевал отец, в то время как мы дрожали от страха, ожидая наказания.
— Джо, они действительно способные! Отец немного задумался, потом сунул Тито в руки инструмент.
— 0'кей, покажи-ка мне, на что ты способен!— скомандовал он.
Тито с зареванным лицом забренчал мелодию, сердитое лицо Джозефа смягчилось. Мама оказалась права: Тито проявил свои способности. Вскоре отец понял, что все его сыновья талантливы, особенно Майкл.
Еще в детстве мать поймала его у зеркала, когда он имитировал пение и манеры Жермена. В возрасте пяти лет Майкл сорвал первые аплодисменты в детском саду в постановке «Звуки музыки».
Вскоре он, Марлон, Джеки, Жермен и Тито выступали в городе. Надо отдать должное отцу, что он понял, насколько это было важно для них. Он купил им новенькие инструменты: гитару для Тито, бас для Жермена, который исполнял песни, маракасы для Джеки, микрофоны и усилители. Марлон и Майкл пели и танцевали, и они не нуждались в инструментах. Началось с хобби, а вскоре все это стало тяжким трудом. Каждый день мальчики репетировали под руководством мамы до изнеможения. После ужина репетиции продолжались с Джозефом. Отец требовал абсолютного совершенства. Он редко хвалил сыновей, постоянно ругал их и часто раздавал оплеухи.
Задолго до того, как мальчики стали сенсацией в Соединенных Штатах под именем «Пять Джексонов», они выделялись безукоризненной хореографией по образцу их идолов Джеки Уилсона и Джеймса Брауна.
И сегодня я вижу отца, стоящего с плеткой в гостиной. Если кто-то из ребят делал неправильный шаг, Джозеф бил его. Однажды, когда он так ударил кого-то из братьев, что тот застонал от боли и упал на пол, мать закричала в отчаянии: «Нельзя так, Джо, оставь это! Ребята ведь не собираются стать профессиональными певцами, в конце концов!»
Но Джозеф не ответил. И хотя мальчикам утром надо было идти в школу, он заставлял репетировать квинтет до изнеможения, без перерыва, одни и те же строчки текста. Все повторялось до тех пор, пока не получалось как надо.
Шаг и поворот, шаг и поворот, шаг и поворот...
Так как у восьмилетнего Марлона были нелады с хореографией, ему доставалось чаще других. Сперва Джозеф не хотел брать его в группу, но мать настояла на этом, хотя втайне она вынуждена была согласиться с тем, что парень едва отличал левую ногу от правой сам. Марлон тоже репетировал, как сумасшедший. Сегодня он, конечно, очень хороший танцор.
По непонятным мне причинам отец наказывал самого старшего сына особенно жестоко. Я часто спрашивала маму, почему Джозеф так плохо обращается с Джеки, но она всегда отвечала: «Я не знаю... Он всегда его терпеть не мог». Этого ей казалось достаточно для обоснования причины. Джеки был одним из самых способнейших Джексонов.
Еще ребенком он побеждал на многих танцевальных конкурсах. В юности от улыбки его умных, карих глаз таяли все женские сердца. Я уверена, что у Джеки были все задатки звезды, как у Майкла. Но бесконечные психические и физические мучения сломили его. Отцу казались недостаточными те страдания, которые он причинял моим братьям. Он купил им боксерские перчатки, затем поставил братьев друг против друга.
— О'кей, Джеки!— издевался он,—покажи-ка, каков ты будешь против Тито.— Оба избранника обменялись в гостиной несильными ударами и
надеялись, что это скоро закончится. Но Джозеф снова и снова натравливал их. Одним из его увлечений было нагонять на нас страх.
Ему доставляло поистине детскую радость пробраться ночью к нашему окну и, постучав по стеклу, прикинуться взломщиком.
Если кто-то из нас подходил к окну, чтобы посмотреть, кто стучит, отец подпрыгивал в одной из ужасных резиновых масок на лице, издавая при этом звериный рев, а мы буквально заходились от крика.
Это не было игрой, и у меня до сих пор не укладывается в голове, почему взрослый человек может испытывать радость, пугая до смерти своих детей.
Еще хуже было для нас, когда вдруг среди ночи нас будило страшное чудовище, склонившееся над кроватью. Мы плакали от страха, а Джозеф срывал с лица маску и начинал хохотать, как будто в жизни не видел ничего смешнее. Дошло до того, что я каждую ночь укрывалась с головой одеялом и сама себя убаюкивала. И сегодня я не могу уснуть иначе.
Тогда отец, без сомнения, был в семье полным властелином; мать ни во что не вмешивалась. Она только качала головой и причитала: «Это же Джозеф, он ненормальный». По глазам матери было видно, что ей до слез жаль нас.
Но должно было пройти много лет, пока я, наконец, поняла, как странно вела себя мать в отношении жестокостей Джозефа. Все это кажется еще непонятнее, когда вспоминаешь, что она росла в отчем доме, где тон задавали любовь и взаимное уважение. Должна же была она понимать, что муж переходит все границы. Но по непонятным мне причинам она никогда не перечила ему.
Вместо этого она пыталась сгладить его дикие выходки, позволяя нам в отсутствие отца отступать от заведенных им порядков. Когда Джозеф был на работе, она отпускала нас погулять, но мы должны были вернуться до его прихода и ни в коем случае не проговориться.
Я чаще всего оставалась с нею и с Ребби дома и играла в кукольного доктора или парикмахера, или помогала матери по дому. Незадолго до возвращения Джозефа мать посылала меня позвать братьев. Я бежала по улице и кричала: «Тито! Жермен! Джеки! Майк! Марлон! Идите домой!»
Я очень боялась, что кому-нибудь из них придется отведать плетки.
Каждый день мы со страхом ожидали прихода отца — это было затишье перед бурей. В каком нА-строении он заявится: в хорошем или «штормовом»? Мы этого не знали. Этот постоянный страх отравлял все наше существование. В то время, когда большинство детей живут беспечно, мы жили в постоянном страхе. То, что мы не доверяли собственному отцу, сказывалось на нашем отношении к кому бы то ни было, включая мать и друг друга.
Для нас все отцы были холодными и подлыми, матери — мягкими, любящими. Когда нам удавалось побывать в гостях у друзей, мы вскакивали, как по команде, убегая домой, как только хозяин дома появлялся на пороге. Каждый раз Майкл нервно взглядывал на меня и лепетал: «Нам пора!»
Людям мы казались, наверное, какими-то дикарями. Это продолжалось долго, пока мы не стали чувствовать себя нормально в обществе других отцов. Я хорошо помню, как Майкл был совершенно ошарашен, когда однажды увидел мужчину, приласкавшего своего ребенка.
Всю дорогу домой он не мог успокоиться.
— Ты видела? Видела, как он обнял и поцеловал своего ребенка?
— Да, смешно, правда?
Вот в такой атмосфере и созрело глубокое чувство необыкновенной любви между мной и моими братьями и сестрами. Без сомнения, Джозеф, наш общий враг, сплотил нас.
Все мы следовали примеру матери и пытались смягчить боль, причиненную Джозефом, дружеским словом или жестом. Из-за его вспыльчивой натуры все дети в семье Джексонов были тихими и нежными. До зрелых лет мы почти никогда не разговаривали громко и, если не считать вынужденных боксерских поединков, не конфликтовали между собой.
И, как это ни странно, никому не хватало мужества и смелости дать отпор диким выходкам отца, кроме Майкла. Мама отмечала, что Майкл был не таким, как все, еще с рождения. Он рано начал ходить и говорить и был удивительно подвижным. Мать никогда не хвасталась своими детьми, но для Майкла она делала исключение: «Я не буду утверждать, что он вундеркинд, но есть в нем что-то особенное».
Майкл был сплошной комок энергии с лучистым взглядом и озорной улыбкой. Хотя он никогда не пытался командовать другими, это был прирожденный заводила.
Каждое утро перед школой у нашего дома собирались соседские дети и ждали, когда Майкл объявит игру, в которую все будут играть сегодня. Все вертелось вокруг Майкла, и в своем маленьком собственном мире он был уже в то время знаменитостью.
Уже тогда у Майкла было ясное представление о том, что такое шоу и презентация. Когда мы фотографировались, он, шестилетний карапуз, командовал своим тоненьким голоском: «O'кей, Джеки, ты станешь туда, а Жермен станет рядом с тобой». Ни одна деталь не ускользала от его внимания. Мать всегда поручала ему выбирать костюмы для сцены. Пурпурного цвета костюм или черные брюки с белыми рубашками? Самый младший из пяти выбирал — «этот», и всегда оказывался прав.
Темпераментно и с чувством собственного достоинства Майкл, единственный из всех нас, защищался от отца. Если Джозеф в ярости замахивался кулаком, мы сжимались в ожидании удара. Майкл был единственным, кто пытался уклониться.
— Попадись мне только!— кричал ему вслед Джозеф, но Майкл был настолько быстр и ловок, что успевал удрать, иной раз, даже запустив в Джозефа ботинком.
Майкл мог поспорить, и последнее слово всегда оставалось за ним, даже если это грозило ему побоями. Дрожа от страха, мы спрашивали друг друга:
«Почему он не замолчит, пока на него по-настоящему не обозлились?» Но в душе мы восхищались его бесстрашием.
Мне было шесть лет, когда меня впервые избили. Я была способной ученицей и всегда радовалась, получая табель с оценками, так как это было одной из немногих возможностей заслужить отцовскую похвалу. Однажды вечером я принесла табель домой и отдала его отцу, поскольку матери не было дома. Он вскрыл конверт и взглянул на отметки и замечания учительницы.
К сожалению, я не знала, что она написала: «Ла Тойя очень хорошая ученица, но она не поднимает на уроках руку. Поэтому я считаю, что ей лучше всего остаться на второй год».
Джозеф отложил табель в сторону и с размаху ударил меня в лицо.
— Посмей только еще раз меня так опозорить!— заорал он. Затем взял ремень и розги, которыми в нашем доме довольно часто пользовались.
Металлическая пряжка ремня и тоненький поясок оставляли на моей коже кровавые полосы, и я кричала: «Нет! Пожалуйста! Не надо!»
Но мольба не трогал отца.
Всегда, когда я закрываю глаза, я вижу его лицо. Оно менялось, когда Джозеф был в припадке ярости. Глаза его становились желтыми, как у кота. Он выглядел чудовищем даже без резиновой маски.
— Ты больше не будешь меня позорить!— орал он, сопровождая свои слова ударами.
Джозеф успокаивался так же неожиданно, как и взрывался. Схватив меня за руку, он потащил меня в ванную. Там он бросил меня на пол и ушел. Я чувствовала, как прохладные струйки коснулись моего разгоряченного, мокрого от слез лица; тяжелая книга упала на мою израненную ногу.
— Сиди здесь и читай!— дверь с грохотом закрылась.
Почти теряя сознание от боли, я лежала на полу и горько плакала. Перед ужином вошли мальчики, чтобы умыться. Они осторожно обходили меня, но из страха, что Джозеф будет бить меня или всех нас, не сказали ни слова. Отец держал нас в постоянном страхе силой и угрозами. Свернувшись в клубок на полу, я чувствовала себя ненужной и уснула. Мама тихонько вошла и, смазав мои рубцы и ссадины, унесла в постель к Ребби.
Здесь, на полу в ванной, я поклялась, что больше никогда буду не делать того, что может привести отца в ярость. Я чаще отвечала в классе, но дома пряталась в углу кухни, за котлом. Отчаянно пыталась угодить взрослым, боялась рассердить кого-либо, что давало матери повод повторять на каждом шагу: «Ла Тойя послушный ребенок!» Как будто это было заслугой. У меня попросту не было иного выхода. Мой план действовал. Джозеф больше не поднимал на меня руку. Поэтому мои братья прозвали меня «подлизой»; они не знали, что обиды так же болят, как побои. Возможно, еще больше, потому что побои проходят, а обидные слова остаются в памяти еще долго после того, как они были произнесены.
Я думаю, мамины родители чувствовали, что у нас что-то не ладится, потому что бабушка Марта, «мама», как мы ее звали, старалась сделать для нас что-либо хорошее. Она покупала нам школьную форму и подарила Ребби элегантное выходное платье. Когда Джозеф объявлял: «На выходные вы поедете к бабушке»— мы ликовали. Они жили по-прежнему в Ист-Чикаго, а это было для нас окном в иной мир. Бабушка пекла нам пироги, рулет и другие лакомства, а «папа», ее второй муж, приносил нам кексы и картофельные чипсы из своего магазина.
Бабушкин идеально чистенький домик был сказочным миром, полным любви. Она и дедушка были хоть и строгими, но не жестокими, как наш отец. Меня всегда привлекала бабушкина коллекция статуэток и фарфоровых кукол со всего света. Они были так красивы, что я из предосторожности держала руки за спиной, когда смотрела на них. Майкл не мог удержаться от соблазна подбросить куклу в воздух и ловко поймать ее на лету. Ему не всегда везло в жонглировании, за что и расплачивался его зад.
Еще у бабушки был хрустальный глобус, мы смотрели на него каждый раз, приезжая в гости, и мечтали совершить однажды кругосветное путешествие. После того как мать стала активисткой одной из религиозных сект, мы не отмечали даже рождество. Нашим бабушке и дедушке было жаль нас, и они брали нас на рождество к себе, давали нам денег и подарки.
Нашей семье из десяти человек становилось все труднее сводить концы с концами, поэтому мама работала полдня кассиршей в универсальном магазине. Да и все остальные готовы были отказаться от самого необходимого ради того, чтобы Джеки, Жермен, Марлон и Майкл могли продолжать заниматься музыкой.
Сперва соседские дети подшучивали над моими братьями, которые целыми днями не выпускали из рук свои гитары и банджо, но вскоре эти же дети собирались на лужайке у нашего дома, чтобы послушать их импровизированные выступления. Отец не прекращал муштровать мальчишек с одержимостью футбольного тренера. Час за часом он отрабатывал с ними пение и танцевальные па до тех пор, пока все казалось ему идеальным.
Он без конца прокручивал пластинки наших тогдашних кумиров: Отиса Реддинга, Джека Уилсона, Смоки Робинсона и Джеймса Брауна, чьи характерные телодвижения без труда удавалось копировать Майклу.
Примерно в 1965 году братья под именем «Пять Джексонов» приняли участие в конкурсе талантов, организованном Высшей школой Рузвельта, которая находилась за углом нашего дома. Я и сейчас вижу, как они танцевали и пели на сцене под мелодию модного тогда хита «Му girl» /«Моя девочка»/. Вся наша семья была удивлена и обрадована, когда братья победили в конкурсе, где они были моложе всех остальных участников.
Для Джозефа началась новая жизнь. Он принялся налаживать выступления в конце недели в магазинах и маленьких клубах. Из своего профессионального музыкального опыта он знал, как надо поступать в таких случаях: заключая сделку, заранее договариваться о гонорарах. Наверное, он не слишком охотно рассказывал маме о барах, в которых играли мальчики, потому что иногда это были стриптиз-бары, где мужчины совали танцовщицам деньги в купальники.
Майкл рано созрел среди такой атмосферы в своем поведении. Когда мои братья играли, например «Skinny legs and all» («Ножки Скинни и все такое прочее») на слова Джо, Майкл бежал к публике, залезал под столы, за которыми сидели дамы, и поднимал им юбки. На следующий день, убедившись, что мама нас не слышит, он шокировал меня тем, что взахлеб рассказывал об увиденном.
Публика была в восторге и бросала мальчикам деньги. Они прятали их, но потом должны были отдавать Джозефу. Из выручки Джозеф раздавал на карманные расходы. Джеки, Тито, Жермен и Мар-лон быстро тратили свои деньги или прятали их. Майкл инвестировал свою часть в сладости, которые продавал соседским детям. Мама часто замечала, что он даже в детских играх и поступках проявлял себя, как взрослый. Своим «магазином сладостей» он доставлял радость другим детям и одновременно зарабатывал деньги.
Следующие три года мальчики выступали по пять раз за ночь. В их репертуаре были песни из хит-парада, такие как «Why’s loving you» — «Кто тебя любит» и «Tobacco Road» — «Табачный путь». Как правило, выступления происходили неподалеку от дома, но иногда они играли в Фениксе, Канзас Сити, Вашингтоне и Филадельфии. А мама, Рэнди, Дженнет и я махали им на прощанье рукой. Они с отцом загружали пакеты с едой в машину, уезжая на очередной концерт. Я иногда плакала, потому что начинала тосковать уже во время прощания с ними.
Хотя братья уже имели свой заработок, никто и не думал освобождать их от повседневных обязанностей. Уезжая на концерт, они брали с собой учебники, так как наказание за невыполненные к воскресенью домашние задания было жестоким. Через несколько дней они, измученные, возвращались домой, привозя с собой массу интереснейших историй о местах, которые они повидали, о знаменитостях, в программах которых они играли. Самой яркой фигурой тогдашнего шоу-бизнеса считался Джеймс Браун. Он был кумиром Майкла, а его виртуозные прыжки, акробатический шпагат, эффектные телодвижения и, конечно же, голос были почти легендой. Джеймс никогда не выступал в окрестностях Чикаго, не навестив нас. Я вспоминаю его хриплый, резкий голос, его броскую одежду и его роскошные украшения. Джеймс подолгу сидел в нашей гостиной, предостерегая моих братьев от опасностей музыкального бизнеса.
Братья буквально смотрели в рот своему кумиру.
Однажды мне разрешили сходить на концерт, который мальчики давали в одном из чикагских театров. Это было роскошное старое здание с крышей, напоминающей по форме свадебный торт. Тяжелый бархатный занавес поднялся и — ах!.. Вот они, мои братья,— на сцене, в свете прожекторов, а переполненный зал аплодирует " Пяти Джексонам", вызывая их на бис.
Даже их самые первые выступления были настолько профессиональны, что зрители забывали об их возрасте. В 1967 году Джеки, самому старшему, было всего шестнадцать, а Майклу едва исполнилось девять. На сцене братья стояли всегда в том порядке, который они должны были соблюдать многие годы: справа Тито, согнувшись над своей гитарой; в центре — Джеки, который был самым высоким; по бокам Марлон и Майкл, а слева от них Жермен.
Настоящий экзамен выдержали "Пять Джексонов" в следующем году, когда они участвовали в любительском шоу в театре «Аполло". Для каждого черного музыканта «Аро11о" — был пробным камнем, который мог дебютанта сделать фаворитом. Расположен в Гарлеме — негритянском районе Нью-Йорка, в Гарлеме он известен крайне критически настроенной публикой. Скучные выступления беспощадно освистывались, исполнитель вынужден был бежать со сцены. Если же в «Аполло" был успех, это значит, что дело выиграно. Моим братьям это удалось, они находились на пути к успеху. Чтобы не упустить шанс, Джозеф оставил работу на сталелитейном заводе и целиком посвятил себя карьере своих сыновей.
Если кто-то подумает, что мать и отец вели себя, как типичные родители детей-звезд, скажу сразу, что это было не так. Позднее, после переезда в Голливуд, мы познакомились с другими молодыми эстрадными исполнителями и поняли, какими были настоящие «сценические» родители. Я пришла к выводу, что многие родители вынуждали своих детей пойти в шоу-бизнес, чтобы удовлетворить свое самолюбие, чтобы вести хорошо обеспеченную жизнь за счет своих детей.
Джозеф не осуществил свою мечту стать профессиональным музыкантом, но своих сыновей он не вынуждал идти на сцену ради своей корысти. Нельзя забывать, что он подвергал себя большому финансовому риску, оставив работу. Это было его единственной возможностью доказать свою любовь к детям. Хотя детство мальчиков не было таким беспечным, как детство их друзей, но им нравилось выступать, и родители поддерживали их в этом увлечении. И за это мои братья благодарны им сейчас. Теперь, в лучах своей славы, они не держат зла на Джозефа за то, что он был слишком строг в обращении с ними.
Вскоре отец решил, что пора начать записывать сыновей на пластинки. В том же году пять Джексонов осуществили этот замысел. Это была баллада под названием «Биг бой» — «Детина». Пластинку выпустила «Илтаун рекордз», независимая фирма в нашем родном городе.
В апреле 1967 года мальчики выступали на предвыборном представлении в честь Ричарда Хатчера, мэра Гэри.
 
ИннаДата: Четверг, 18.02.2010, 21:21 | Сообщение # 3
Группа: Администратор
Сообщений: 14898

Статус: Offline



Один из первых чернокожих, которому доверили столь важный пост, поддерживал демократическую партию и движение черных за гражданские права. Мои братья выступали вместе со звездами первой величины — Дианой Росс и "Сепремс". Легенда гласит, что в этот день Дайана Росс открыла «Пять Джексонов», обратив внимание на их талант. Легенды хорошо воспринимаются, но не всегда соответствуют истине. Мальчики, конечно, произвели впечатление на Дайану, но были еще и Бобби Тэйлор, Сэм Мур и Глэдис Найт. Многие утверждают, что именно они открыли «Пять Джексонов», что теперь едва ли можно установить, кому именно можно отдать пальму первенства. Возможно, это была Глэдис, так как группа играла в Чикаго, в ее программе.
Можно только сказать, что рекомендации Глэдис, Дайаны Росс и Бобби Тэйлора разбередили любопытство известного музыкального продюсера Бэрри Гордона.
Однажды отец собрал всю семью и с торжествующим видом объявил, что телевизионное выступление, в котором должны были выступать «Пять Джексонов», отменяется. Мы были разочарованы, но Джозеф добавил с озорной усмешкой: «потому что позвонили из фирмы грамзаписи «Мотаун рекордз».
Он, Джеки, Тито, Марлон и Майкл сели в автобус и отправились в Детройт. Они переночевали в гостинице и на следующий день поехали в бюро «Мотаун рекордз».
Там они записали свое выступление на видеоленту. Тогда я еще не понимала, как талантливы мои братья. Но теперь, когда я просматриваю фрагменты из этого черно-белого фильма, я просто поражаюсь их тогдашней совершенной технике.
Можно сразу увидеть, что «Пять Джексонов» были не просто детьми, которые исполняли музыку,— это была группа, вокальная группа, по какому-то недоразумению состоявшая из детей. Мастерство Майкла было так велико, что многие всерьез принимали его за лилипута, полагая, что ребенок на такое не способен.
А когда съемка была закончена, Майкл спросил: «Ну, как мы?» Жермен, который во всем следовал указаниям Джозефа, прижал палец к губам, призывая к молчанию. Затем шестеро Джексонов поблагодарили за прием и собрались в обратный неблизкий путь в Гэри. Они не знали, успешно выступили или нет, и даже не подозревали, что продюсер едва дождался заключения контракта с ними, посмотрев фильм.
С нетерпением ожидая их возвращения, мы просто места себе не находили от волнения. Едва братья переступили порог дома, мы засыпали их вопросами.
— Ну, как? Что они сказали?
Даже если бы дебют окончился провалом, это было бы для Майкла и его братьев еще одной возможностью попробовать свои силы, отдыхом, на котором можно было бы поучиться. Неудачи у нас в семье были стимулом для дальнейшей упорной работы. Как выяснилось, у нас не оставалось много времени для размышлений, так как фирма «Мотаун рекордз» предложила нам подписать контракт.
Хотя в дальнейшем братья и сестры достигли многого в шоу-бизнесе, это мгновение было самым значительным в их карьере. Для мальчиков «Мотаун» был вершиной успеха, то, ради чего они неутомимо работали все годы. Сейчас они стояли в начале нового этапа своей карьеры.
Наше тогдашнее ликование трудно описать словами. Никто из нас не мог себе даже представить, как круто изменится наша жизнь.

Глава 2

После того, как «Пять Джексонов» сыграли в «Мотаун рекордз», события развивались с необычайной быстротой. Сперва Бэрри Гордон пригласил братьев на торжественный прием в их честь на его роскошной вилле в Детройте. Три этажа дома были украшены мрамором, фресками и скульптурами, отчего у моих братьев глаза на лоб полезли. Еще более впечатляющим было то, что публика состояла сплошь из звезд, чьи пластинки они слушали с большим благоговением. После шоу Дайана Росс крепко расцеловала Джеки, Тито, Жермена, Марлона и Майкла. Первая звезда «Мотауна» собиралась оставить свой прежний ансамбль в конце года, чтобы начать самостоятельную сольную карьеру, и фирма по опыту знала, что «Пяти Джексонов» участие сулит огромные барыши.
Больше всех был восхищен Бэрри. Он сам писал тексты песен. Родом он был из Детройта и обладал никогда не подводящим его чутьем на сенсацию. С банковским кредитом в 8000 долларов он из ничего создал одну из самых крупных фирм граммофонных пластинок в Соединенных Штатах и в начале 60-х годов благодаря собственным усилиям стал миллионером. Как и наш отец, Бэрри свято верил в приоритеты труда, дисциплины и семейного очага.
Секрет успеха Бэрри был в его удивительном чутье на таланты, которое редко подводило его. У Гордона была личная заинтересованность в моих братьях, и он клялся: «Я сделаю вас самыми яркими звездами шоу-бизнеса. О вас будут писать в учебниках истории».
Бэрри обещал также, что «Пять Джексонов» будут королями самых престижных хит-парадов, и строил грандиозные планы. Первый шаг в этом направлении - переезд мальчиков в Лос-Анджелес, куда «Мотаун» перенес свою штаб-квартиру из Детройта. Мальчики поочередно жили то у Бэрри, то у Дайаны, которые были почти соседями, в Беверли Хиллз.
Где ночевал наш отец, я точно не знаю. Так как мама привыкла быть с нами, она, конечно, беспокоилась. В своих многочисленных телефонных разговорах, она донимала Джозефа вопросами: «Что они делают? У кого живут? Откуда мне знать, порядочные они люди или нет?"— «Все хорошо»,— уверял Джозеф.
Это на время устраняло самые худшие опасения мамы, но она успокаивалась только тогда, когда мы снова оказывались под одной крышей. Она и сегодня с трудом переносит наше долгое отсутствие.
Все, кто остался в Индиане, очень тосковали по мальчикам. Особенно тяжело переживала разлуку я, потому что они были моими лучшими друзьями. Я с нетерпением ждала их писем и звонков. «Здесь прекрасно!»— писали они в письме. «Мы были на море, завтра снова пойдем на пляж. Ты не представляешь, как здесь светит солнце. А пальмы! Точно как в «Маленьком мастере». Дом в Гэри стал пустым и одиноким.
Пока мои братья жили в Лос-Анджелесе, родителей им заменяли Бэрри и Дайана. Каждый раз, когда они звонили домой, мы слышали рассказы, как им прекрасно живется. Бэрри был великолепным отцом, о котором они мечтали всю жизнь. Он всегда говорил им: «Вы можете делать и есть что угодно, если только все уберете за собой!» Дайана опекала мальчиков с материнской заботой, а малышей, Майкла и Марлона, брала даже с собой в постель. Как можно предполагать, Джозефу было непросто доверить кому-то воспитание своих сыновей. «Мотаун» контролировал буквально все, что касалось карьеры его подопечных, причем таким образом, какой отец считал недопустимым. Хотя Джозеф выглядел компанейским, он все время давал почувствовать фирме, что «Пять Джексонов», возможно, новые звезды Бэрри, но в первую очередь - его сыновья.
«Мотаун» обозначил исполнительскую линию «Пяти Джексонов» и решил, что ансамбль должен совершенствовать свое звучание и свой имидж. Всемирно известный стиль «лэбелз» был своеобразным сочетанием из поп-музыки и эстрадной песни. Все у «Мотауна», от выпуска пластинок до элегантнейших сценических костюмов, отвечало высокому коммерческому стандарту. Когда Бэрри пообещал моим братьям три первых места подряд в хитах, он имел в виду и эстрадные песни, и поп-хит парады. Фирма работала под девизом «Голос молодой Америки» и выпускала захватывающие альбомы, которые были рассчитаны на любой вкус.
В августе 1969 года Дайана Росс официально представила «Пять Джексонов» в Дэзи, одной из самых известных голливудских дискотек. Афиша гласила:
«Пять Джексонов» с их восьмилетним (на самом деле ему было 9) бесподобным исполнителем песен Майклом Джексоном выступят на этом вечере. Вашему вниманию предлагается новая сенсация «Мотауна».
В следующий раз мальчики выступали в концертной программе Дайаны Росс в Лос-Анджелесе. А в октябре их можно было увидеть в телевизионном шоу, которое транслировалось из Голливуда. Снова их представляла Дайана. В октябре «Мотаун» выпустил первую пластинку "Пяти Джексонов" под названием «Вернись». Когда мы с мамой слушали диск, я была в полном восторге.
 
ИннаДата: Четверг, 18.02.2010, 21:23 | Сообщение # 4
Группа: Администратор
Сообщений: 14898

Статус: Offline



Мама, напротив, была разочарована и жаловалась: «На этой пластинке талант моих детей не проявился как следует. В жизни они поют намного лучше».
Каждый из пяти голосов обладал своим собственным тембром. Они то звучали гармонично, в унисон, то акцентировали отдельные строчки текста. Высокий солирующий голос Майкла, ангельский фальцет Джеки, хриплый тенор Жермена, благозвучный бас Тито и мальчишеский тенор Марлона чудесно сочетались друг с другом.
Особенно отчетливо это демонстрировала «Вернись», которая в 1970 году вышла на первое место в традиционной «двадцатке» самых популярных записей.
Вскоре после этого семья Джексонов снова объединилась. Сначала мы переехали в большой дом в Голливуде. Маму беспокоило попустительское отношение к наркотикам и сексу в Голливуде. Ей также не нравилось, что мы играли с белыми детьми, но я находила такое отношение со стороны христианки довольно ханжеским. Кроме всего прочего, в этой элитарной местности почти не было семей темнокожих.
Для наших родителей Голливуд и шоу-бизнес были средоточием грехов, от которых они считали нужным оградить свое добропорядочное семейство. Поэтому наша жизнь в Калифорнии протекала в том же русле, что и в Индиане, и так было везде и всюду, вне зависимости от того, где мы жили. Порки и оскорбления стали вновь обыденным делом, и нам ничего не оставалось, как думать обо всем этом поменьше.
Когда Бэрри обещал моим братьям три хит-парада, он явно недооценил их возможности, потому что они четыре раза занимали первые места, исполняя «Вернись», «АВС», «Любовь - твое спасение» и первую балладу - «Я буду там», которые и сегодня являются самым ходким товаром «Мотауна». Только за десять месяцев было продано 6 миллионов пластинок.
Из-за потрясающей сольной карьеры Майкла предан забвению феномен «Пяти Джексонов». Журнал «Лайф» писал о них как о «черном чуде», а «Лук» дал заголовок: «Самый горячий ансамбль музыкального мира ложится спать в 10 вечера». Это была правда.
Некоторые песни были написаны для подростковой аудитории, а так как Майкл был почти ребенком, критики называли их музыку «детскими песнями». Если бы Майкл был постарше, если бы у него был более низкий голос, его признали бы лучшим исполнителем того времени, а «Пять Джексонов» были бы поставлены в один ряд с самыми популярными ансамблями.
Через несколько недель после «Вернись» мои братья стали поистине идолами негритянской молодежи. Некоторые музыкальные журналы жили практически за их счет. Они обращались к поклонникам «черной» музыки, и месяц за месяцем, страница за страницей освещали жизнь мальчиков: их симпатии и антипатии, их цветные фотографии, их гороскопы и страницы советов для читательниц под девизом: «Что ты сделаешь, если встретишься с одним из пяти Джексонов?» Как и у битлов, каждый из Джексонов имел свой имидж: Джеки — спортивный внешний вид, Тито — серьезный, спокойный и виртуозный музыкант, Жермен был сексуальным символом группы, Марлон - миленький младший братик, а Майкл играл вундеркинда. Мешками с письмами поклонников, школьными фотографиями и игрушечными зверюшками заполнялось бюро «Мотауна». Началась настоящая «джексономания».
В каждой крупной газете имелись сообщения об ансамбле. Так как все Джексоны были из одной семьи, средства массовой информации рассматривали нас как часть ансамбля. Репортеры и фотографы сваливались на наши головы в любое время дня и ночи, пытаясь постичь тайну успеха Джексонов. Во времена злоупотребления наркотиками и бунта подростков вся Америка хотела знать, как удалось мистеру и миссис Джексон подарить миру таких милых, опрятных детей.
Ни одна публикация того времени не упускала случая упомянуть вежливость мальчиков, их размеренный образ жизни, выраженное чувство семейной привязанности. Нашу мать рисовали нежной, любящей, словом, почти святой, и в каждой статье отец был нашим добрым ангелом-хранителем, который, как писал один журналист, «постоянно держал в узде своей властной рукой сыновей». Насчет властной руки автор был прав.
И хотя большинство публикаций было приукрашено, в основном журналисты не ошибались.
Правда, не обходилось и без казусов. Кто-то сочинил историю о нашей семье под названием «От мойщика посуды до миллионера». Поэтому-то пресса и подхватила версию о том, что мы выросли гетто, зараженном уголовщиной. Мама часто жаловалась: «Почему они утверждают, что мы вышли из трущоб, если это неправда?»
Но люди из рекламного агентства «Мотауна» считали, что наше происхождение «из бедных» смогло бы дать надежду другим молодым чернокожим на то, чтобы «выбиться в люди». Мои братья должны были заучивать заготовленные заранее ответы на заранее известные вопросы репортеров. С самого начала шеф рекламного агентства Боб Джонс предупреждал журналистов: «Никаких вопросов о религии или политике».
Но нашей семье нечего было скрывать, кроме жестокого обращения отца с детьми, да никто и не обратил бы на это внимания, видя, как мы, счастливые, вдесятером, позировали фотографам на фоне нашего нового, шикарного дома.
Как и Джеки, Тито и Майкл, я была, конечно, очень робкой. Когда их осветили яркие огни рампы, я еще больше замкнулась в себе, потому что не хотела быть в привилегированном положении как сестра «Пяти Джексонов».
Некоторое время я даже скрывала, что имею отношение к знаменитой семье Джексонов, что было вовсе не так просто, так как Майкл, Марлон и я ходили в одну и ту же школу. Вспоминаю, как взволнованно хихикали девочки, встречаясь в коридоре с одним из моих братьев.
— О, ты видела Марлона?
— Он та-а-а-кой милый!
— Ах, если бы Майкл обратил на меня внимание! Я включалась в игру и тоже притворялась восхищенной. Но если кто-то выпытывал у меня подозрительно: «Джексоны — твои братья или нет?»— я отвечала: «Нет, я их совсем не знаю». Но девчонки все-таки разузнали, что я на самом деле сестра «Пяти Джексонов» и ужасно рассердились на меня. Однажды они даже отлупили меня после школы. Со временем стало просто невозможно продолжать учебу, и нас перевели в частную школу.
Если ты приходишься родственницей звезде, — а в моем случае их было сразу пять,— очень трудно представить себе, сколь велика их слава. Для меня Джеки, Тито, Жермен, Марлон и Майкл были совершенно нормальные мальчики. Дома мы пели и играли все вместе, подшучивали друг над другом. Даже когда я восхищалась ими, были моменты, когда я принимала их за идиотов, наверное, я была единственной девушкой Америки, считавшей так. В июне 1970 года я слышала их на фестивале в Лос-Анджелесе и была поражена, как восемнадцать тысяч подростков (многие были настолько юны, что пришли вместе с родителями), истерически вызывали «Пять Джексонов». Неужели весь этот спектакль был только ради моих братьев?
Стоял адский шум, когда все пятеро вышли на сцену. Когда они начали играть, я была изумлена, как изменилось их выступление с того момента, когда «Мотаун» взяла их под свое крылышко. Сейчас у мальчиков были взбитые петушиные гребни из курчавых волос и самые пестрые и дикие костюмы из всех, какие мне когда-либо доводилось видеть. Куртки с длинной бахромой, брюки-клеш, рубашки неонового свечения, сапоги до колен, шарфы, а на Тито был берет. Они никогда не одевались одинаково, и мне это нравилось, так как подчеркивалась индивидуальность каждого.
Вместе они производили прямо-таки взрывной эффект. Биотоки, идущие от них в зрительный зал, наэлектризовывали, казалось, всю арену. Мальчики танцевали темпераментно и, судя по воплям девчонок, даже сексуально.
Каждый раз, когда они бешено вращали бедрами и особенно когда Майкл в экстазе падал на колени, публика взрывалась так, что я опасалась, как бы в зале не рухнул потолок. Утомленные санитары бегали взад-вперед, подбирая истеричных девушек, лишившихся чувств. После шоу, к ужасу службы безопасности, сотни подростков бросались на сцену. Но, как всегда, охране удавалось вывести мальчиков к их лимузинам до того, как фанаты понимали, что их кумиры исчезли.
Владелец фирмы «Мотаун», стремясь выжать из ансамбля все, что можно, посылал мальчиков в турне до конца 1970 года. «Пять Джексонов» играли на аренах и стадионах всей страны. Из соображений безопасности была нанята дополнительная охрана. Наша семья попросила Билли Брэя, бывшего полицейского, стать телохранителем братьев.
Перед концертом Билл летел в соответствующий город и предпринимал необходимые меры предосторожности. Он поддерживал контакты с полицией и принимал к сведению любую информацию об уличных эксцессах или возможных расовых волнениях — обо всем, что могло бы говорить о каком-либо риске. Однажды две уличные банды пригрозили открыть пальбу во время концерта, так как одной из них нравились «Пять Джексонов», а другой — нет. К счастью, концерт прошел без эксцессов.
В Буффало однажды пришлось отменить концерт, так как братьям угрожали по телефону. Служба безопасности считала, что звонки исходили от членов уличных банд. Положение было угрожающим еще и потому, что позвонить в номера моим братьям можно было только по внутреннему телефону. Значит, те, кто звонил, находились в гостинице. Джозеф позвонил домой и рассказал, что случилось. «Пожалуйста, отмени шоу,— умоляла моя мать. — Не пускай мальчиков на сцену». Ей не понадобилось долго убеждать его: концерт отменили. Вскоре вся семья могла покидать дом лишь в сопровождении телохранителей. Это были крепкие парни. Самостоятельные выходы были запрещены, и о личной жизни не могло быть и речи, что сводило нас с Майклом с ума.
— Они всегда знают, что мы делаем, Тойя,— жаловался он,— и слышат все, что мы говорим. Я знаю, они всегда вокруг гас. Было бы хорошо, если бы они хотя бы на несколько метров шли позади нас.
Это звучит, пожалуй, как ирония, но строгое воспитание братьев помогло им приспособиться к одиночеству во время турне. Каждый день был похож на предыдущий. Их провожали в гостиничный номер прямо с самолета, потом репетиции — и снова в гостиницу. Вечером — концерт и снова гостиница. Жаль, что братьям пришлось поездить по свету, так и не повидав его. В свободные дни братья отсиживались в своих комнатах: выйти было непросто. Я думаю, у большинства взрослых поехала бы крыша, если бы они себе представили, каково сидеть взаперти пяти подвижным подросткам. Иногда были «подушечные бои», телефонные разговоры с домом, шалости и проказы, которые придумывались на ходу, чтоб не умереть со скуки (самая любимая шалость заключалась в приставленном к полуоткрытой двери ведре с водой так, чтобы ничего не подозревающая жертва, споткнувшись, промокла с головы до ног).
От беспросветной скуки Майкл набирал раз за разом номер бюро обслуживания, хотя знал наверняка, что его заказы не примут к сведению на кухне. «Я хотел бы капустный рулет, немного кукурузного хлеба... и порцию черных бобов», - говорил он, будто бы изучая меню. - Пришлите еду немедленно в номер». И, хихикая, бросал трубку. Если официант не появлялся, он снова звонил.
— Я все еще жду мой заказ!
Большинство популярных певцов не имеют проблем, если им надо встретиться в своем номере с женщиной. И Джеки, и Тито, и Жермен с Марлоном, и Майкл могли бы иметь богатый выбор девиц, готовых на все. Но никому не удалось бы преодолеть все заслоны, которыми оградили моих братьев Джозеф и "Мотаун". Никто не смел приблизиться к ним близко, не столкнувшись с телохранителем. Чтобы отделаться от особо изощренных фанатов, они изобрели клички и «условный стук Джексонов».
В дополнение к телохранителям, которые располагались постами в гостинице, Джозеф лично контролировал каждую комнату, чтобы убедиться в том, что мальчики одни. Но была у него и другая, очень странная привычка: ночью, когда братья спали, он приводил девочек, чтобы они взглянули на своих кумиров.
(Я лучше не буду высказывать никаких предположений на этот счет.)
Менеджеры, узнав об этом, наверняка закатили бы истерику, потому что проделки отца разрушили бы безупречный имидж мальчиков, принесший им такую популярность. Факт остается фактом: у фирмы не было проблем в этом отношении. Хотя наши родители не вели с нами разговоров о сексе, им удалось прочно вбить в наше сознание: не встречаться ни с кем, если нет серьезных намерений вступить в брак. Потому неудивительно, что мои братья почти не знакомились с девушками до двадцати лет. Джеки познакомился с девушкой в восемнадцать лет, но он мог видеться с ней только в нашей гостиной и не более часа. В восемь вечера Джозеф грубо выпроваживал девушку домой. Отцу были не по душе потенциальные невесты моих братьев. Одну он отклонил, потому что она не была черной, а о другой он высказал предположение, что ей нужны только деньги его сына.
Подозрительность Джозефа не имела границ. Он, как, впрочем, и мать, не доверяли всем, не входящим в состав семьи. В определенном смысле у них были основания для этого, так как многие молодые исполнителя поплатились из-за излишней доверчивости. Я знала одного менеджера молодежной группы, пользовавшейся успехом, который приобщил своих подопечных к наркотикам, потому что так легче было манипулировать ими. Другим молодым звездам не давали должного воспитания и образования, и они отставали в развитии от своих ровесников. Один менеджер молодежной группы, мы пригласили их на ужин, позвонил нам заранее и попросил сервировать стол так, чтобы блюда были в виде бутербродов и гамбургеров, которые можно брать руками, чтобы избежать неловких моментов для его воспитанников. Вероятно, они не умели пользоваться вилкой и ножом. Мне страшно при одной мысли о том, что будет с этими детьми, когда их карьера закончится. Когда я вижу нечто подобное, я радуюсь положительным сторонам воспитания моих родителей и поддержке "Мотауна" в те годы. Джексоны получили лучшее образование в отличие от многих менее удачливых детей в шоу-бизнесе. Учительница Роза Фаин сопровождала их в турне, на телевизионные пробы и съемки и во всех путешествиях. Позже, в 70-е годы, когда Рэнди, Дженнет и я примкнули к группе, она давала нам индивидуальные занятия, так как мы все ходили в разные классы. Каждое утро после завтрака мы шли к ней в гостиничный номер. Как типичная еврейская мать, она сперва спрашивала, позавтракали мы или нет.
Мои братья, чаще всего это были Жермен или Рэнди, получали возможность увильнуть от школьных занятий. «Миссис Фаин,— говорилось в таком случае,— я еще не завтракал. Можно заказать что-нибудь в номер?»
«Конечно, дитя мое», - отвечала она обычно, в то время как мы от изумления таращили глаза. Миссис Фаин никогда не смогла бы усадить ребенка с пустым желудком за учебники. Когда мы сидели за уроками, она ходила вокруг стола, заглядывала нам через плечо, советовала и терпеливо отвечала на любые вопросы.
Она стала для всех нас второй матерью, и Майкл до сих пор беспокоится о том, чтобы в День матери кто-то из семьи посылал цветы миссис Фаин.
Только за один год «Пять Джексонов» выпустили четыре пластинки, одна из которых была продана в количестве более чем миллион экземпляров. Мальчики выступали в десятках телевизионных шоу и стали самыми знаменитыми «черными звездами» десятилетия. Успех превзошел все ожидания и не было видно конца везению. Вскоре после того, как пятый диск «Мамино ожерелье» в 1971 году занял второе место в хит-параде, наша семья переехала в аристократический квартал Лос-Анджелеса Беверли Хиллз. Фрэнк Синатра жил за углом, и кумир Майкла, Фред Эстер, которому он посвятил в дальнейшем «Прогулку под луной», был нашим соседом.
Однажды мы узнали, что легендарный танцовщик хочет познакомиться с Майклом. Майкл потерял дар речи от счастья. «Я увидел, что ты здесь поблизости бегаешь»,— сказал мистер Эстер. Майкл был на седьмом небе. Прошло некоторое время, пока мы привыкли к тому, что наши соседи — звезды. Вскоре нам это казалось абсолютно нормальным. Я чувствовала себя, как на приеме у королевы, когда была представлена Дайане Росс. Еще ребенком я видела ее по телевидению, и Дайана Росс была для меня олицетворением светской дамы. В первое посещение знаменитой певицы я с трудом смогла оценить ее красоту, но была удивлена, какая же она все-таки маленькая. Когда Майкл впервые встретился со Смоки Робинсон, он днями говорил о руках Смоки: «Они такие мягкие, что просто не верится, Тойя».
Мы полагали, что у всех мужчин такие же мозолистые руки, как у нашего отца. Странно, как прочно запечатляются в памяти такие незначительные детали.
 
ИннаДата: Четверг, 18.02.2010, 21:25 | Сообщение # 5
Группа: Администратор
Сообщений: 14898

Статус: Offline



Мы любили дом в Беверли Хиллз, где был и бассейн, я большой репетиционный зал. Но в усадьбе водились гремучие змеи. Однажды змея подползла к Майклу, когда он стоял на краю бассейна. К счастью, один из гостей Майкла, не потерявший присутствия духа, столкнул его в воду как раз в тот момент, когда змея изготовилась к нападению. Наверное, это спасло ему жизнь.
- Хватит. Надо переезжать. Я больше не могу.
Все это слишком опасно, — сказала мать, которая внешне казалась уступчивой, но когда было необходимо, могла проявлять поразительную силу воли. Она попросила Джозефа подыскать другой дом, который должен быть достаточно просторным и находиться, конечно же, в Беверли Хиллз. Но у отца была своя голова на плечах, на ее пожелания он не обращал внимания. Когда он недовольным голосом сообщил нам, что купил виллу в Сан-фернандо-Велли, мать была разочарована. И теперь, спустя двадцать лет, мои родители живут там. Отец купил новый дом, построенный в стиле ранчо, в основном из-за апельсиновых деревьев, которые росли на огромном приусадебном участке. Хотя в доме было шесть спален, мы, младшие, жили по двое-трое в комнат: Дженнет и я, Майкл, Рэнди и Марлон. Были отдельные помещения для гостей, для игр, для прислуги, бассейн, безукоризненно ухоженные газоны, баскетбольная площадка и площадка для бадминтона.
Постепенно производились различные перестройки. Появилась студия видеозаписи, которую заказал отец, чтобы мы могли быть независимы от "Мотауна". Рядом со студией было здание, которое мы называли «кондитерская». Здесь было полно мороженого и крема — настоящий рай для детей. А внешний мир постоянно напоминал нам о том, что цена чудесного дома измеряется не только в долларах и центах. Здание окружал высокий забор; войти можно было только через устрашающего вида электрифицированные ворота и толпу телохранителей, которые посменно дежурили, сменяясь у сторожевого пункта. Усадьба охранялась, кроме того, с помощью видеокамер, от которых ничто не могло ускользнуть. И все же несмотря на все меры предосторожности мама и Джозеф не чувствовали себя в полной безопасности.
Здесь мы покидали дом еще реже, чем в Индиане. В Калифорнии можно было получать водительские права с 16 лет, но все, за исключением Жермена,
сели за руль позже. Мания нашего отца держать нас в изоляции от внешнего мира преследовала нас всю жизнь. Те, кто до совершеннолетия оставался дома, не смели иметь даже свой телефон.
Старшие братья проводили много времени вместе с группой молодежи, которую называли «Малыши Мотауна». Она состояла из детей Бэрри Гордона, Дайаны Росс, служащих фирмы и исполнителей. Майкл, Рэнди, Марлон, Дженнет и я обычно оставались дома и еще больше привязывались друг к другу. Однажды я хотела пригласить домой школьную подругу, но одна мысль о том, что скажет Джозеф, удерживала меня от этого. Что было бы, если бы он начал сердиться и орать? Даже представить себя униженной и опозоренной перед другими детьми было настолько ужасно, что я вовсе отказалась от друзей. Я внушила себе, что так будет лучше всего.
Турне летом 1971 года занесло Джексонов более чем в сорок городов Соединенных Штатов. Итогом стала первая сольная пластинка четырнадцатилетнего Майкла «Возьми это там». Она разошлась тиражом в миллион экземпляров. Не будет ложью утверждение, что Майкл затмил своих братьев. Его ангельское лицо украшало обложки всех известных журналов, как когда-то «Роллинг Стоунз». В большинстве случаев такой отрыв от группы вызвал бы ревность и соперничество, но только не у Джексонов. Тито, Жермен и особенно Джеки поняли, почему Майкл снискал так много внимания. Джеки, который сам был замечательным певцом, всегда очень спокойно заявлял, что Майкл уже в пятилетнем возрасте должен был быть солистом группы. Тито, самый серьезный музыкант из пяти и единственный, кто в дальнейшем изучал музыку, был уверен в себе. Так же чувствовал себя и Жермен, у него была солирующая партия, и он пел на сцене дуэтом с Майклом.
Немного поблек во всей этой истории Марлон. Во время коротких перерывов между концертами он проказничал и хвастался: как и всякий нормальный ребёнок, он хотел быть в центре внимания.
Для него было большой проблемой постоянное сравнение с Майклом. Вероятно, это случалось По-Тому, что они были почти одногодки и даже очень похожи друг на друга. Я думаю, что конкуренция младшего брата была неизбежной, но мама всегда бранила его за это. Джеки, самый чувствительный из всех нас, спрашивал ее: «Почему ты все время ругаешь Марлона?»
«Потому что он не должен быть таким тщеславным, он должен отучиться от этого, пока не повзрослел»,— отвечала мама.
Создавалось впечатление, что Марлона она муштровала строже, чем других. А его танцевальные па на сцене она вообще считала кривлянием. Я не могла понять, почему элегантные, точные, безукоризненные движения постоянно подвергались критике. Один журналист заметил, что Марлон лучше всех смотрится на сцене и «сверкает, как грань отточенного алмаза» — это очень обрадовало всех нас.
Мать и дальше пыталась подавлять ревность к Майклу, обращаясь с ним, как с совершенно нормальным ребенком. Мы все следовали ее примеру.
В семье Джексонов самая яркая звезда страны была непоседливым мальчишкой, порой действующим на нервы. Вероятно, в этом смысле он был еще хуже, чем другие. Так как мы много времени проводили дома, я, мои братья и сестры часто играли в шашки или шахматы. По крайней мере, пытались играть. Вдруг в середине игры в комнату влетал Майкл, хватал дамку или бросал что-нибудь на шахматную доску, так, что все фигуры разлетались в разные стороны. Или, бывало, вырывал у кого-нибудь из рук плитку шоколада и с хохотом убегал.
Майкл — его полное имя мы произносили только тогда, когда он действовал нам на нервы или, например, насмехался над округлыми формами Дженнет или над моими пухлыми щеками.
Он дразнил меня «Мурлом», но это было не так ужасно по сравнению с тем, что приходилось слышать другим.
- Прыщатик! - окликал он Жермена.
- Майкл, оставь это!
- Прыщатик, прыщатик! - кричал Майкл и убегал от брата.— Посмотри на себя в зеркало! Мама в таких случаях ругалась:
— Майкл, перестань дразнить Жермена! Может, и у тебя появятся прыщи, потому что ты так подло обращаешься с братом. Будешь гримасничать, навсегда останешься с таким лицом.
Майкл делал вид, что слушает внимательно, но я видела насмешливые огоньки в его глазах. С наигранной серьезностью он говорил: «О'кей, мне очень жаль... прыщатик!» и чуть не катался по полу от смеха.
Майкл был очень общителен и охотно флиртовал, вероятно, потому, что он всегда общался со старшими по возрасту музыкантами. Если мы проходили мимо красивой девушки, он часто говорил:
«Посмотри, какие сиськи!» Или же заглядывал женщинам под юбку и спрашивал, хихикая: « Угадай, какого цвета у нее трусы?»
— Ну, Майкл!— он не мог меня шокировать, потому что я уже привыкла ко всем его выходкам.
Если вам трудно соотнести эти истории с тем, что вы знаете о взрослом Майкле Джексоне, могу успокоить вас: и мне так же трудно это сделать.
Иногда у меня такое чувство, будто, говоря о Майкле, я говорю о двух разных людях.
Прошло немного времени, и "Мотаун" понял, какую золотую жилу он откопал в «Пяти Джексонах». Не говоря уже о продаже пластинок и доходах от концертов, мальчиков можно было использовать, например, для рекламы на различных этикетках. В сентябре 1971 года по телевидению была показана серия «мультиков», которые шли в первой половине дня по субботам. Как и в фильме про битлов, в «Пяти Джексонах» исполнялась музыка их группы, но голоса моих братьев озвучивались актерами. Больше всего понравились Майклу и Марлону их собственные мульти-фигурки, которые комично передвигались на экране.
Как изменилась наша жизнь менее чем за два последних года! Мы жили за охраняемыми воротами, узнавали себя на экране и не могли выйти за ворота одни. То немногое, что мы знали о внешнем мире, было неясным и казалось очень далеким. В Индиане только Джозеф и мать ограждали нас стенами от внешнего окружения. Сейчас добавилась и бесконтрольная власть успеха, которая укрепляла эти стены и делала их выше. Когда я бегала по Хейвенхерсту, я не могла себе снова представить, какой была жизнь в Индиане. Настоящее быстро затмило поблекшие воспоминания о прошлом.
 
ИннаДата: Четверг, 18.02.2010, 21:28 | Сообщение # 6
Группа: Администратор
Сообщений: 14898

Статус: Offline



Глава 3

— Вы последнее дерьмо!
Это была обычная реакция отца по отношению к своим чернокожим собратьям, даже если речь шла о какой-то знаменитости.
В каждом его слове звучало презрение.
— У всех у вас с головой не в порядке. Всю нашу жизнь мы слышали такие оскорбления. Однажды Тито признался мне, что Джозеф не хотел, чтобы его видели в турне с сыновьями.
— Это ужасно, Тойя,— сказал Тито.— Он делает вид, что нас вообще не существует.
Неужели отец был действительно такого низкого мнения о своих сыновьях? Я полагаю, что Джозеф укреплял свою власть над «Пятью Джексонами», методично разрушая их самосознание. И он удерживал таким образом свой единственный источник существования. Он не понимал, что мальчики повзрослели и все чаще вступают в контакт с внешним миром. И рано или поздно они все равно оставили бы семью. Если бы мы остались в Индиане и если бы успех группы начал угасать, братья, несомненно, взбунтовались бы и настояли на независимой личной жизни. Тогда Джозефу не оставалось бы ничего иного, как смириться, но сейчас все было по-другому. Когда я думаю о том, что мы упустили, мне хочется зареветь от обиды.
Джеки, которому в 1971 году исполнилось двадцать лет, жил в родительском доме, и ему доставалось сполна от жестокости отца. До сих пор отец во всем винит его, вне зависимости от того, что случилось.
— Это сделал мальчик Джеки,— то и дело повторял он с издевкой.
Отец не испытывал угрызений совести, если он бил нас в присутствии посторонних, и невольные свидетели всегда в таких случаях были шокированы его жестокостью. Побои Джозефа были общеизвестной «тайной» у "Мотауна". И ни один из братьев даже не пытался защититься. Лишь однажды, когда Джозеф снова замахнулся для удара, Джеки закрылся рукой.
— Что?— заорал отец и угрожающе приблизился.— И ты еще осмеливаешься поднять на меня руку?— С этими словами он ударил Джеки кулаком в лицо так, что тот едва не упал.
— Джозеф! Что ты делаешь?— закричала мать, но не было смысла спорить с ним, потому что отец ничего не слышал, когда впадал в ярость.
Однажды мои братья пришли к матери и сказали:
«Джозеф должен прекратить это, иначе мы его прикончим в следующий раз».
Но это оказалось пустой угрозой. Никто из них, кроме Майкла, не осмелился оказать Джозефу сопротивление.
В глазах отца все мы были избалованными выродками. Нашим друзьям и партнерам по бизнесу он характеризовал нас как сумасшедших, не принимая наш новый образ жизни.
— Я работал, как проклятый.— Он представлял все так, будто мои братья были отъявленными лентяями, в то время как они репетировали, записывали пластинки и работали до седьмого пота. Всей роскошью наша семья, была обязана «Пяти Джексонам».
— У вас есть шофер, возит вас каждый день в школу,— продолжал Джозеф.— А я каждый день ходил в школу пешком за шестнадцать километров. И все эти новомодные выкрутасы, которые вы сейчас выдумали, в ваши годы просто-напросто не приходили мне в голову.
Мы вздохнули свободно, когда отца подолгу не было дома. Он уходил с рассветом и возвращался за полночь. Мы не имели ни малейшего понятия, где он находится. Было только известно, что он открыл бюро в здании "Мотауна" на бульваре Сансет в Голливуде, но куда он шел после работы — оставалось тайной, но даже в его отсутствие Джозеф владел домом и его жильцами.
Если не иметь опыта общения с таким человеком, как наш отец, никто не поймет, что значит жить под прессом постоянного страха. Когда и в каком настроении он вернется домой? Каждый раз, когда охранник через переговорное устройство сообщал о том, что идет Джозеф, мы бросали все и прятались в своих комнатах, чтобы не попадаться ему на глаза.
Мы часто пытались поговорить с матерью и узнать, что за человек был наш отец.
— Лучше, если вы не будете этого знать,— немедленно отвечала она.
— Но мы хотим, чтобы у нас был отец, который живет дома,— возражала я.
— Почему Джозеф ведет себя так? Почему он не хочет быть с нами?
— Ла Тойя, так лучше. Когда Джозеф дома; всегда ссоры.
— Но, мама...
— Так будет лучше,— повторяла она и уходила из комнаты.
Так и осталось непонятным, почему она продолжала жить с человеком, которого мы, по ее собственным словам, не должны были узнать получше.
Но мы не сердились на маму и не ломали голову над тем, была бы наша жизнь без отца легче или груднее. Тогда и еще много лет спустя мы считали мать одной из жертв жестокости Джозефа. Оглядываясь назад, в прошлое, я думаю, почему у меня никогда не было детской мечты удрать из дома. Все мы чувствовали себя беспомощными и запуганными перед внешним миром. Единственной возможностью бегства из дома было супружество, как у Ребби.
В 1971 году семнадцатилетний Тито ошеломил семью сообщением, что он собирается жениться на Ди-Ди, его первой и единственной подруге, как только он окончит школу. Жермен, Марлон и Дженнет женились в юном возрасте на первой своей любви. Эту склонность к ранним бракам я наблюдала и в других больших семьях с властной родительской опекой.
"Мотаун" был не в восторге от матримониальных намерений Тито. С того времени как альбом «Вернись» принес фирме много миллионов, на Джозефа посыпались предостережения менеджеров. Он должен был помешать женитьбе сыновей. Владелец фирмы опасался, что популярность «Пяти Джексонов» пострадает от этого.
«Когда один из мальчиков женится,— высказывал он свои опасения,— поклонники сразу бросят их, как горячую картошку. Кроме того, все последуют примеру одного, стоит только начать. Жены начнут совать нос во все дела — и ансамблю придет конец. Такое уже было». Когда один из братьев (я не скажу, кто именно) готовился к свадьбе, мы узнали впервые темные стороны музыкального бизнеса, хотя, вероятно, такое встречается всюду, где ворочают большими деньгами.
Конечно, мы уже слышали о взятках, о наркотиках и о скандалах, но вы можете мне поверить, что это еще далеко не все. Однажды Джозеф пришел домой довольно взволнованным. Мы никогда еще не видели его таким. Он собрал всю семью и рассказал невероятную историю: к нему пришел известный и влиятельный человек из музыкального бизнеса, обеспокоенный тем, что свадьба одного из Джексонов может привести к развалу всей группы.
— Вы не должны этого допустить,— потребовал он.— Мы должны помешать этому. — Затем он угрожающе добавил: — Вам должно быть известно, что я располагаю некоторыми способами и средствами, чтобы добиться своего.
— Как вы собираетесь это осуществить? Если мой сын любит девушку и они хотят пожениться, это их личное дело.
— Вы что, хотите этой свадьбы?
— Ну,— согласился Джозеф,— лучше, если бы это произошло несколько позже, но...
— Хотите помешать этой свадьбе? Сделать так, чтоб она не состоялась?
— Что вы имеете в виду?
— Девушка могла бы... исчезнуть.
— Как это она вдруг исчезнет?— спросил отец недоверчиво.
— Например, ее автомобиль может случайно свалиться со скалы, и никто ничего не узнает. Если ее найдут, каждый поймет, что она просто не справилась с управлением. Можно инсценировать несчастный случай на дороге. Это вообще не проблема.
Даже Джозеф ужаснулся от такой идеи.
— Нет! Этого делать нельзя. Выбросите это из головы!
— О'кей, тогда все зависит только от вас,— ответил человек.— Я только пытаюсь помочь вам!
Неужели были люди, готовые убить кого-то за деньги? В шоу-бизнесе такое, к сожалению, случается. В то время, когда мои братья встречались с девушками, у меня не было интереса к противоположному полу. Причина в том, что я и Майкл были послушными иеговистами. К этому времени большинство наших братьев и сестер потянулись к религии. Пять раз в неделю мы с мамой изучали Библию и ходили в молитвенный дом. Рэнди каждый раз хотела пойти вместе со всеми, но никогда не успевала вовремя переодеться. Каждое утро Майкл и я стучались во многие двери Лос-Анджелеса и распространяли слово Иеговы. Когда Майкл стал известным, он должен был переодеваться.
— Доброе утро,— ангельским голоском говорил брат, когда открывалась дверь.— Мы хотели бы поговорить с вами о том, что может сделать человек, чтобы справиться с проблемами, которые нас окружают. У вас есть немного времени для меня?
Реакция была разной, но каждый раз, если в дверях стоял подросток, он показывал на моего брата и выпаливал: «Это Майкл Джексон!»
— Дорогой, не говори глупостей!— уговаривали его мать или отец.
— Нет, это точно,— настаивал ребенок, не отрывая глаз от Майкла, который готов был провалиться сквозь землю.
Правда, за нами в таких случаях обычно следовала машина с охранниками. Майкл производил на детей такое же впечатление, как крысолов на мышь, и меня всегда поражало, как быстро они узнавали его переодетым, в то время как родители ошибались.
Мы не боялись входить в чужие квартиры, хотя и понимали, что занимаемся рискованным делом: а вдруг кто-то узнает Майкла, возможно, схватит его или похитит, требуя выкуп? Однажды, когда Майкл пошел выполнять миссионерскую службу без меня, он попал в переделку. Вдруг из-за угла на него набросился огромный пес. Брошюры о служении Господу полетели в разные стороны, а мой брат, не чуя под собой ног, вылетел на улицу. Рычащий монстр схватил его за ногу. Майклу удалось удрать от пса:
помогла многолетняя привычка спасаться от Джозефа.
Следуя учению Иеговы, я строго придерживалась заповедей. Одна из них запрещала слушать песни, текст которых содержит намеки на секс. Поэтому я не слушала почти никакой поп-музыки, даже пластинок с записями моих братьев. Мы ведь могли дружить только с братьями по вере. В частной школе, где мы учились с Майклом, Рэнди и Марлоном, мы почти не знали однокашников, в то время как дети ярких звезд были нашими одноклассниками, например, дети знаменитого киноактера Марлона Брандо.
Мы подружились с одной девочкой, которая тоже была иеговисткой. Дарлис была моей первой и единственной подругой вне семьи, и мне было очень интересно проводить с ней время. Она была одной из немногих девочек, которые не млели в присутствии Майкла. Она обращалась с ним так же, как с остальными детьми, что очень нравилось Майклу.
Каждый день после обеда мы втроем читали Библию и вместе ходили на проповеди. На одном из собраний Дарлис спросила одного из так называемых старост:
— Почему я спасусь во время страшного суда, а мои родители — нет? Даже если они не знают учения Иеговы, они добрые, хорошие, любимые мной люди.
Ответ старосты был типичным. Он процитировал строки, которые подтверждали его точку зрения, но в принципе он не смог ответить на вопрос Дарлис. Поэтому она написала письмо, в котором изложила свои мысли, чувства и сомнения.
Это рассердило других старост.
Однажды меня задержал муж Ребби, Натаниэль, который тоже был старостой.
— Ла Тойя, — сказал он,— ты не должна больше никогда разговаривать с Дарлис. Никогда.
— Но почему же?
— Она отлучена от веры, а такие люди для нас
больше не существуют. Их надо избегать.
— Но она же моя лучшая подруга,— запротестовала я.
Но ничего не оставалось, как справиться со своими чувствами. Больше никогда ни я, ни Майкл не видели Дарлис. Нам очень не хватало ее, и мы впервые начали подвергать сомнению некоторые заповеди, которые всегда считали непререкаемыми истинами.
Старосты должны были также порицать тех, кто одевался и вел себя, по их мнению вызывающе. Майкл, кумир миллионов, постоянно терпел упреки то за длину своих волос, то за ширину брюк. Мой брат любил яркие цвета, особенно красный.
— Ты носишь одежду слишком ярких тонов, чем возбуждаешь излишнее внимание к своей персоне. Тебе больше к лицу черное или коричневое.
Были даже такие «братья по вере», которые не хотели именно из-за этого иметь с нами ничего общего.
Не смея больше видеться с Дарлис, я проводила много времени с мамой. Она стала моей лучшей подругой, о чем многие матери могут только мечтать. Мы вместе ходили в молитвенный дом, а когда ехали утром в школу, мы специально делали круг, чтобы поговорить друг с другом. Мать любила всех детей одинаково, но у меня было такое ощущение, что я была на особом счету. Она доверяла мне все и всегда, напоминала, как мы с ней похожи. Когда я стала старше, Джозеф часто говорил: «Кэт, правда, Ла Тойя выглядит так, как ты, когда мы познакомились? Посмотри на эту тонкую талию. Она выглядит так, как ты, когда мы познакомились!" Мама всегда улыбалась при этом.
Что бы я ни надевала, что бы ни делала, мама всегда гордилась мной. Я была очень счастлива от этого и не представляла себя в обществе других людей. Мне было уже шестнадцать, а я еще ни разу не встречалась с мальчиком. Наша замечательная учительница миссис Фаин иногда допрашивала меня дружеским тоном:
— Ла Тойя, у тебя есть парень? Мне можно сказать об этом.
— Нет, миссис Фаин,— отвечала я смущенно.
— Знаешь, дорогуша, ты теряешь лучшие годы своей жизни. Однажды вспомнишь и пожалеешь об этом. У такой красивой девушки, как ты, должен быть парень. Мне тебя жаль.
Ее доброжелательные вопросы, однако, ничего не изменили в моей жизни в последующие пять лет. Мои ответы оставались прежними. Согласно нашей вере, думать о противоположном поле — грех. Если мне нравился парень, если я находила его привлекательным, я исповедовалась старосте.
Мать, кажется, не особенно беспокоило то, что я не встречаюсь с мальчиками. Она даже радовалась этому, потому что для нее мое одиночество означало, что я не брошу ее, в отличие от Ребби и Тито. Жермен был неравнодушен к дочери нашего продюсера Бэрри Гордона, Марлон поддерживал романтическую переписку с Кэрол Энн Паркер, девушкой из Нью-Орлеана, с которой он познакомился в одиннадцать лет, ну а Джеки был любимцем всех женщин. Рано или поздно все они пойдут своим путем.
Наши родители никак не хотели смириться с тем, что мы уже больше не дети, а молодые люди, мужчины и женщины. Все плотское находилось под запретом. Из скромности мама ничего не говорила мне о «личных проблемах», и поэтому нормальные физиологические изменения переходного возраста действовали на меня удручающе, травмировали меня. Когда я была подростком, мои набухающие грудные железы были так противны мне, что я бегала только с прижатыми к груди руками, пытаясь скрыть неизбежное.
И Майкл, помнится, сильно страдал в этом возрасте. Вдруг как-то сразу он вырос, чуть ли не на двадцать сантиметров и из милого мальчика превратился в нескладного, неуклюжего подростка.
Пришло время Майклу расплачиваться за свои беспощадные насмешки над другими. Хуже всех насмехался над ним отец:
— Посмотри на свой длинный нос,— издевался он над Майклом.— Понятия не имею, откуда он у тебя, этот клюв.
Братья тоже не могли отказать себе в искушении отомстить Майклу, но ни одна из их шуток не была такой злой и подлой, как шутки Джозефа. Майкл очень страдал от этого.
Да еще и мамино пророчество сбылось: у Майкла появилось множество прыщей.
Это мучительно, думаю, для любого подростка, но если ты звезда и твое лицо не сходит с обложек журналов, этикеток, маек, результат гораздо более плачевный.
Мой брат был просто раздавлен, уничтожен.
 
ИннаДата: Четверг, 18.02.2010, 21:36 | Сообщение # 7
Группа: Администратор
Сообщений: 14898

Статус: Offline



Сюзанна де Пасс и ее кузен Тони Штофф, которые тоже работали у "Мотауна", таскали его то к одному дорогостоящему врачу, то к другому, но каждый новый визит только усугублял страдания Майкла. В следующие два с половиной года он терпел бесконечные и бесполезные курсы лечения.
Характер брата заметно изменился. Раньше он был очень общительным и мог легко сходиться с людьми, а теперь замкнулся в себе. Он не заговаривал с посторонними, а если этого нельзя было избежать, смущался и отводил глаза. Будучи в этом возрасте, когда можно встречаться с девушками, он сидел дома.
Сердце мое разрывалось на части.
— Майкл, не убивайся так. Все пройдет.
— Да не могу я этого вынести, Ла Тойя. Он был в полном отчаянии.
— Надо же что-то делать с этим!
И хотя прыщи к шестнадцати годам исчезли, Майкл так и не смог полностью избавиться от психических последствий этого наваждения. Одно из них — излишняя стеснительность, иной раз даже переходящая в робость.

В 1972 году Майкл семь раз достиг вершин лучшей «двадцатки» музыкального сезона: четыре раза как участник «Пяти Джексонов» и трижды как солист. Темпераментное исполнение хита Бобби Дайса «Роккин Робин» и прочувствованной баллады «Бен», в которой он воспевал крысу, принесли ему успех. Многие считали тему «Бен» странной, но Майклу это не мешало. Ему не было противно ни одно живое существо, даже грызуны. Раньше он даже выходил со своими белыми мышами к обеденному столу, а я закрывала на ночь полотенцем дверную щель, чтобы мышь не залезла ко мне в постель.
Несмотря на частое отсутствие Майкла, концерты «Пяти Джексонов» по-прежнему притягивали публику. В 1973 году братья объехали США, Японию и Австралию. Тито должен был стать в конце турне отцом, но Джозеф не отпустил его домой, чтобы он смог побыть со своей женой. Поэтому я ходила вместо моего брата с Ди-Ди на курсы предродовой подготовки. Когда у нее начались схватки, я держала ее за руки и помогла ей произвести на свет ми-Лого Ториано Эдэрилла II. Я люблю всех моих племянниц и племянников, но Тэй, как его называют, мне ближе всех.
Через месяц после рождения Тэя еще одна пара — Жермен и Хэзел — разослал приглашения на их свадьбу. Они влюбились с первого взгляда, и с того дня Хэзел писала моему брату много раз в неделю. Когда мы жили еще в Индиане, Джозеф просматривал почту, а потом кричал своим дурашливым голо-сомголосом: «О, Жермен! Я думаю, тебе снова пришло письмо от твоей малышки Горди!»
После того, как мы переехали в Калифорнию, где жила Хэзел, их роман с Жерменом продолжился. Я думаю, мои родители вздохнули с облегчением, когда он женился на Хэзел, потому что она была из порядочной семьи. Они всегда опасались, как бы их сыновьям не достались в жены девушки, охочие до денег. Наверное, Бэрри Гордон тоже вынашивал подобные опасения относительно своей дочери. Так как Жермен отвечал на чувства Хэзел, отец поддерживал всеми силами эту связь и буквально потащил молодых к алтарю.
15 декабря 1973 года Бэрри устроил для Хэзел самую роскошную свадьбу в истории Голливуда. Хэзел была очаровательна в своем белом платье, украшенном норкой и жемчугом. Жермен был в белом смокинге. Сын Мэрвина и Энни Гэй, Мэрвин-младший, держал наготове кольцо, а Марлон был свидетелем Жермена. Я была свидетельницей, а остальные братья выполняли роль билетеров. Смоки Робинсон спел песню, которую он сочинил для молодоженов. Среди шестисот приглашенных гостей были мэр Лос-Анджелеса Том Брэдли с супругой, Дайана Росс и ее супруг Боб Зильберштейн, Билли Ди Вильяме, Коретта Скотт Кинг, Валерия Симпсон. Это была сказочная свадьба.
Некоторые поклонники рассерженно отреагировали на свадьбу Тито с Ди-Ди, но это не идет ни в какое сравнение с тем обстрелом, под который попал Жермен, когда он распрощался с холостяцкой жизнью. Для многих Жермен был самым привлекательным из всех братьев. У него ласковые глаза нашей мамы и ее соблазнительно припухшие губы. "Мотаун" с самого начала отметил его «сексуальное обаяние». По заказу фирмы фотографы снимали его обнаженным по пояс, придавая ему романтический имидж.
Роман с Хэзел тщательно скрывался. Тысячи молодых девушек чувствовали себя обманутыми в своих чувствах и изливали огорчения в сердитых письмах, адресованных кумиру:
«Если бы я теперь добралась до тебя, ты бы получил по морде...»
«Почему ты так со мной поступил?..»
«Даже при одном упоминании о тебе мне становятся противно...»
«Я надеялась, что мы созданы друг для друга...»

 
ИннаДата: Четверг, 18.02.2010, 21:37 | Сообщение # 8
Группа: Администратор
Сообщений: 14898

Статус: Offline



Фанаты вполне серьезно полагали, что Жермен всецело принадлежит им. Такие письма, больно ранили его, ему было очень обидно, когда некоторые из его поклонниц не хотели брать автограф, потому что он был женат. В 1974 году «Пять Джексонов» ступили на новый путь со своей «Танцевальной машиной». Голос Майкла стал глубже и развился в сочный тенор.
Сразу же после записи этой пластинки братья уехали на гастроли в Сенегал. Они еще никогда не были в Африке, новые люди и новые впечатления очень вдохновляли их. Но путешествие было знаменательным еще и по другой причине. Как-то после концерта Джозеф собрал всех сыновей и, сияя, объявил:
— Мне надо кое-что сообщить вам. У вас есть маленькая сестричка.
— О ком ты говоришь? Вроде бы мать не рожала никакого ребенка.
— Да, но у меня есть дочь,— продолжал Джозеф.— Она родилась почти в то же время, что и Тито. Ее зовут Анна (имя изменено), ей примерно шесть лет.
У отца была другая семья! У нас все время было подозрение, что ночи, которые он проводил вне дома, были ночами измены, но мы не думали, что все настолько серьезно. Мальчики были в ужасе. Джозеф же вел себя так, будто это было самым естественным делом. Не хватало еще, чтобы он начал раздавать сигары по случаю праздника. Сразу по возвращении домой братья рассказали мне об измене отца.
— У него есть еще одна семья, Ла Тойя, другая женщина.
— Сказать об этом маме?— спросил Жермен.
— Ты что, спятил?— возразил Майкл.— Она не должна этого знать.
— Ее это могло бы убить,— добавила я.— Почему он такое вытворяет?
— Не имею понятия, но видела бы ты его, Ла Тойя. Он чуть не лопнул от гордости и ожидал, что мы будем разделять его восторг,— в голосе Майкла
звучала ненависть.— Это было омерзительно.
— Как только он может этим гордиться?— процедил сквозь зубы Жермен.
— Нами он не гордился никогда.— Слезы выступили на глазах у Майкла.
Мы хранили от мамы тайну этой измены Джозефа, пока один из братьев не рассказал ей всю правду. В глубине души мы надеялись, что она сразу же разведется с ним.
Конечно, мать чувствовала себя униженной, но когда Джозеф отказался прекратить эту связь, она не стала угрожать разводом, предпочитая попросту лгать, что все дела у нас в порядке. Раньше я воспринимала такую реакцию с ее стороны как силу духа, а теперь знаю, что это проявление слабости. Мать просто боялась смотреть правде в глаза. Вместо того чтобы обратить свой гнев на Джозефа, она кляла ребенка этой другой женщины. Это так не вязалось с ее образом в наших глазах.
Позже мы узнали, что возлюбленной Джозефа была женщина, безответно влюбленная когда-то в Джеки. Некоторое время они с Анной жили в другом конце города, но Джозефу, видимо, надоело ездить туда, и он устроил их в собственном доме в нескольких минутах ходьбы от Хейвенхерста. Однажды, когда мои братья с детьми были в торговом центре, они увидели, как Джозеф с подругой и дочкой, рука в руке, прошлись по магазину. Чтобы избежать вопросов детей: «Кто эта дама с девочкой рядом с дедушкой?», они отвлекли их и быстро пошли в другой магазин.
Большинство моих братьев и сестер старались не иметь ничего общего с Анной, но мы с Майклом интересовались ею и часто спрашивали друг у друга:
— Как ты думаешь, она хорошенькая? Что она за человек?
Когда мы думали об отцовских качествах Джозефа, нам становилось жаль эту малышку, но казалось, что наш отец баловал ее, как маленькую принцессу.
И хотя никогда не высказывал этого вслух, мы догадывались о его желании познакомить нас со своей дочерью.
Много лет спустя Джозеф сказал мне однажды:
— Есть маленькая девочка, которая собирает все твои фотографии и восхищается тобой. Она очень хотела бы с тобой поговорить. Ты не могла бы позвонить ей?
Сперва я подумала, что речь идет о какой-нибудь фанатке.
— Как ее зовут?
— Анна.
— Неужели та самая?
Он не выдал этого, только набрал ее номер и дал мне трубку.
Была милая короткая беседа, состоящая большей частью из ее взволнованного хихиканья.
— О, я так тебя люблю!— ворковала она.— Я хотела бы когда-нибудь стать такой, как ты.
— Меня это радует.
— Я так рада, что ты мне позвонила.
— Не надо благодарить, я сделала это с удовольствием.
Во время исполнения степа мальчики ободряюще аплодировали: «О, ты можешь!» «Превосходно, давай дальше!» Но Жермен и Марлон отпускали глупые комментарии. «Глянь на Титр, у него две левых ноги!» «Вы не чувствуете себя идиотами, изображая медведей перед публикой?»
На сцене положено улыбаться, но мы были близки к тому, чтобы лопнуть от смеха. Однажды, когда мы с Майклом увлеченно отбивали степ, Жермен вдруг закричал:
— Эй, Ла Тойя, у тебя разъехалась молния! Не сообразив, что это розыгрыш, я прервала танец, понеслась за кулисы. Бедный Майкл, не зная, что ему делать, остался один. Публика бешено аплодировала, никто ничего не понял, очевидно, полагая, что так и было задумано устроителями нашего шоу.
Мать всегда была большой поклонницей семейного ансамбля и не пропускала ни одного нашего выступления. Она и сегодня часто сопровождает Майкла. После выступления мы всегда бежали к ней и спрашивали: «Ну как, мама?» «Ну так,— отвечала она, — одна песня была в начале слишком медленно исполнена. Майкл, в следующий раз надо попробовать по-другому. Тито, твое соло на гитаре было великолепно, но не надо так кривляться». Странно, но она никогда не хвалила нас. Однажды мы с Майклом наблюдали за кулисами молодую женщину с вундеркиндом — маленькой звездой. Она без конца спрашивала у всех окружающих:
«Разве это не чудо? Разве он не прекрасно это исполнил?» Мы с братом переглянулись. «Мама никогда бы не сказала так о нас»,— подумала я. Мать объяснила мне однажды свою философию: «Вы же знали, дети, что вы способные. Зачем же мне было вам об этом повторять?» Я думаю, что ни Джозеф, ни мать никогда не поймут, что все аплодисменты мира не заменят родительского «я люблю тебя» или «я горжусь тобой». Сегодня, сейчас мои братья, сестры и я осыпаем наших детей, племянников и племянниц похвалами.
Когда мы однажды поехали выступать в Лас-Вегас, один из наших охранников доложил, что Майклу угрожают убийством. Нам и до этого часто угрожали, мы по-настоящему испугались. Преступник даже назвал точное время. Охрана очень серьезно отнеслась к делу. Оценив фактор риска, решили все-таки дать шоу. Наш контракт вынуждал нас к тому, и владельцы гостиниц не интересовались проблемами исполнителей, даже если речь шла об угрозе убийства. Нам ничего не оставалось, как нанять лучших охранников и молиться, чтобы ничего не случилось. И хотя вокруг роились охранники, мы очень беспокоились о Майкле. В тот вечер, когда Майкл уже стоял на сцене, Ребби вдруг заявила мне:
— Я не выйду на сцену. Разве ты не понимаешь, что меня тоже могут убить?
Я редко выходила из себя, но на этот раз у меня сдали нервы:
— Ребби, как ты можешь быть такой эгоисткой? Майклу придется быть на сцене более двух часов, тебе же надо продержаться не более четырех минут — и ты дрожишь от страха!
— Но если они выстрелят именно тогда, когда я буду на сцене?— спросила Ребби с паническим ужасом в голосе.
Бедняга, она так и не смогла ко всему этому привыкнуть, хотя для нас угрозы со временем стали обычными.
Хотя все мы по горло были заняты работой и семейными делами, никто из нас не испытывал творческой удовлетворенности. "Мотаун" по-прежнему не разрешал нам исполнять наши собственные песни. Майкл умолял продюсера дать нам свободу творчества, и хотя Бэрри считал его почти своим сыном, он не смягчился. Несмотря на победы в хит-парадах, братья зарабатывали не столько, сколько им причиталось. Группа с их диапазоном творческих возможностей должна была иметь намного больше. Но Джозеф и его партнер Ричард Эронс удачно вложили свои деньги. Когда составлялся контракт с Мотауном, это было надежно. Фирма редко шла на изменения в контракте, невзирая на то, сколько прибыли приносила группа. В дальнейшем отношения заметно ухудшились. Менеджеры фирмы держали в своих руках все бразды правления, но Джозеф не давал им покоя, если дело касалось его сыновей. "Мотаун" реагировал на это с недовольством. Менеджеры понимали, что другого выхода, кроме сотрудничества с ним, нет. Внешне все выглядело благопристойно: казалось, что сыновья целиком и полностью поддерживают отца. "Мотауну" удалось создать конфликтную ситуацию, когда он помог Майклу, Жермену и Джеки сделать карьеру солистов, ведь соперничество и конкуренция могут вбить клин даже в самую дружную семью. "Мотауна" это мало беспокоило. Все братья были согласны с предложениями отца, кроме Жермена, который был невысокого мнения о предпринимательских способностях отца. Майкл говорил ему: «Помни о прошлом, думай о будущем».
Несмотря на возражения Жермена, Джозеф начал искать новую фирму грамзаписи. Как только истек срок контракта с "Мотауном", в марте 1975 года «Пять Джексонов» заключили контракт с «Эпик рекордз».
Новое соглашение было очень выгодным; оно позволяло исполнителям быть полностью свободными и сохраняло за ними преимущественные права. Я уверена, что карьера Майкла и «Пяти Джексонов» пошла бы под уклон, если бы они не ушли от "Мотауна". Контракт с «Эпик» был оглашен летом 1975 года на пресс-конференции в Манхэттене. Почти вся семья была в сборе, кроме Жермена.
«Я остаюсь у Мотауна,— через несколько дней объявил Жермен. — Мы начинали с ним, и я останусь верным ему!»
Это звучало, как удар грома. Жермен оправдывался, приводя свои доводы: «Он сделал из нас то, что мы есть. Нашим успехом мы обязаны "Мотауну". Вы допускаете ошибку, бросая его. Без Бэрри мы были бы сегодня ничем".
— Ты прав, Жермен,— сказал Джозеф.— Но неужели тебе хочется голодать?
— Как вы смогли предать Бэрри?— защищался Жермен.
— Нам нужна свобода. Мы хотим делать то, что находим нужным.— А у "Мотауна" из нас сделали роботов и обращались с нами, как с роботами. Мы хотим исполнять свою музыку, а не плясать под дудку Бэрри и Сюзанны де Пасс.
Но Жермен не соглашался с этим. Через минуту напряженной тишины Тито сказал:
- Жермен, мы же братья.
— Да, нам надо держаться вместе, сказал Джеки.
— Тогда идите со мной,— сказал Жермен.— Я не оставлю Бэрри в беде.
Многое было сказано в этот вечер, но, как оказалось, напрасно: Жермен просто сбежал после второго концерта. И нам пришлось заканчивать без него. Никто так сильно не переживал разлуку, как Майкл, привыкший, что слева от него пел и играл на своей бас-гитаре Жермен. Майкл чувствовал себя обязанным заменить брата.
После этого вечера Майкл мобилизовал все свои силы и способности, о которых он сам и не подозревал. Он танцевал еще эффектнее, пел более прочувствованно, чем прежде. И так как Майкл исполнял свои песни слишком высоким, почти звенящим голосом, срывавшимся на крик, мама предостерегала его: «Майк, ты когда-нибудь перенапрягаешь свой голос».
— Жермена ведь нет!— отвечал он.— А мы должны звучать так же, как раньше.
И хотя Рэнди очень старался подражать Жермену, Майкл продолжал, напрягаясь, заполнять брешь, оставленную Жерменом. "Мотаун" повел себя довольно гнусно после того, как группа заключила контракт с «Эпик». Фирма подала иск в суд, чтобы братьям запретили называться «Пять Джексонов». Продюсер утверждал, что он сам придумал это название. Это было неправдой. Какими мотивами руководствовалась фирма? Местью, желанием наказать братьев? Это подозрение усилилось, когда многие диск-жокеи втайне сознались нам, что их вынудили не ставить пластинок «Пяти Джексонов». Мотаун зашел так далеко, что пригрозил создать новый квинтет и назвать его «Пять Джексонов». Один из менеджеров фирмы сказал, что есть достаточно много чернокожих молодых людей по имени Джексон, среди которых можно выбрать то, что нужно.
Жермен не был ко всему этому безразличен. Когда мы хотели записать пластинку с его участием, он пригрозил, что подаст в суд. Мы считали это шуткой, пока не получили письмо от его адвокатов. Братья предполагали, что он находится под влиянием своей жены и тестя. Но мы не восприняли это как личное оскорбление. В семье Джексонов всегда могли хорошо отличать дружбу от службы. И тот факт, что Жермен покинул нас, не повлиял на его отношения с отцом: он по-прежнему оставался его любимым сыном.
Лично я думаю, что Жермен чувствовал себя виноватым в этом конфликте (разного рода иски и встречные иски между Джексонами и "Мотауном", прекратились лишь к 1980 году, когда они утратили юридическую силу). Хотя Жермен и не признавался, я считала, что у него не все в порядке с совестью. Много позже, когда обещанная ему карьера у Бэрри не состоялась, он понял, что совершил ужасную ошибку. Но, как говорится, нет худа без добра. После разрыва с Жерменом мои остальные братья получили, пожалуй, первую в своей жизни возможность немного отдохнуть. А Майкл, наконец, осуществил свою давнюю мечту: посетил Дисней-Лэнд.
 
ИннаДата: Четверг, 18.02.2010, 21:38 | Сообщение # 9
Группа: Администратор
Сообщений: 14898

Статус: Offline



Глава 4

Наверное, Майкл потому до сих пор любит все фантастическое и сказочное, что пожертвовал своим детством ради карьеры. Его любимые фильмы — «Питер Пэн» Уолта Диснея, «Страна чудес». Он очень радовался тому, что ему доверили роль огородного пугала в «Стране чудес». Фильм был снят при участии только чернокожих актеров и основывался на сценической версии, которая имела большой успех на Бродвее. Ирония судьбы заключалась в том, что именно "Мотауну" принадлежало авторское право на фильм.
Дайана Росс должна была исполнять роль Дороти. Брат был вне конкуренции среди многих претендентов на роль робкого, философски настроенного пугала. Майкл был захвачен этой работой. Мы с ним уже много раз видели спектакль, который нам очень понравился. Песня «Дом», волнующий гимн дому и семье, имела для нас особое значение. Летом 1977 года мы с Майклом полетели в Нью-Йорк на съемки. Мама провожала. Уже оба совершеннолетние, мы впервые уезжали из дома одни. Мы немного боялись, особенно из-за ужасных историй, которые рассказывали о Нью-Йорке, — уголовщина, грязь, злые люди, — но мы, в конце концов, любили приключения.
Если я не провожала Майкла на съемочную площадку, я встречалась с нашей подругой Стефани Миллз, которая в бродвейской постановке спектакля играла Дороти. Она была, само собой разумеется, рассержена, что ее роль получила Дайана Росс. Иногда я ходила с младшим братом Дайаны, Чико, в кино. За всю мою жизнь я была в кино лишь несколько раз, да и то, такие выходы были настолько редки, что я даже запомнила название фильма: «Золотой Палец». В роли Джеймса Бонда был Шон Коннери. Чико, по-видимому, влюбился в меня, и Дайана надеялась, что мы когда-нибудь поженимся. Мне тоже нравился Чико, но я смотрела на него как на брата. Когда вечером после съемки мы сидели в комнате, Майкл посмеивался надо мной: «Угадай, что сказала сегодня Дайана? Она сказала: «Ла Тойя так подходит Чико. Я была бы так рада, если бы они сблизились, ведь он немного диковат. Ему нужна такая жена, как она». Майкл, хороший актер, подражал голосу и манерам Дайаны так, что я корчилась от смеха.
Мама иногда навещала нас. Когда она снова приехала в город, мы наблюдали за съемками. В эпизоде, который как раз тогда снимали, огородное пугало заворачивают в белую скатерть на фабрике злой феи, и циркулярная пила распиливает его на куски. Как только ее включили, мама в ужасе закричала: «Развяжите немедленно моего сына! Я не позволю проделывать с ним такое!» Впервые Майкл тщетно пытался успокоить ее. — Мама,— сказал он, смеясь.— Это же только кино. Все, что здесь делается, совершенно безопасно.
Но мать стояла на своем:
— Майкл, а если эта штука соскользнет? Может произойти несчастье. Пожалуйста, оставь это.
— Мама, пила рубит куклу, манекен, а не меня.
— Это все равно. С тобой тоже может случиться
что-то нехорошее.
Эпизод пришлось снимать в ее отсутствие. Несмотря на все наши заверения, страх не оставлял ее. Подозрения усилились после того, как однажды Майкл получил серьезные ожоги на телевизионных съемках. Мама утвердилась во мнении, что трюковые съемки опасны для жизни.
Один из наших новых друзей, Дик Грегори, который по-отечески заботился о Майкле, рекомендовал употреблять витамины. Каждое утро Майкл сразу проглатывал все свои 50 таблеток и смеялся надо мной, принимающей их по одной, постепенно, в течение часа.
Здесь, в Нью-Йорке, мы не страдали от одиночества: с нами всегда были слуги и охранники. Мы с Майклом чаще, чем в Лос-Анджелесе, уходили из дому. Дискотека "Студия 54" была к тому времени "излюбленным местом встречи разных знаменитостей, и мы познакомились там с такими завсегдатаями, как Хэлстон, Энди Уорхолл, Боб Мэкки, Трумэн Кэпот, Бианка Эггер и Лайза Минелли.
В это время мы стали многое понимать. Несмотря за некоторый опыт в шоу-бизнесе, мы с Майклом были ужасно наивными во всем, что касалось наркотиков. Когда мы возвращались однажды вечером с Лайзой Минелли, одной из самых милых и естественных женщин, которых мне приходилось знать, Майкл сказал:
— Эти ньюйоркцы, кажется, никогда не устают. Я просто не перестаю удивляться.
— Точно.
— Представляешь себе завтрак в пять утра?
И хотя мы тоже не всегда вели добропорядочно-мещанский образ жизни, это казалось нам все-таки довольно странным.
— И они так радостно хохочут!
— Я думаю, что это просто нью-йоркский стиль жизни, Майкл.
Мы не имели ни малейшего понятия о подлинной причине того, что нас так удивило, когда мы пришли в "Студию 54". Стив Рабелл, один из ее владельцев, проводил нас в комнату, где люди нюхали какие-то маленькие пестрые флакончики. Я подумала, что речь идет о новейших модных аксессуарах, поскольку их носили на шее, но мне даже не пришло в голову, что это флакончики с кокаином.
— Хочешь?— шепнул мне кто-то на ухо.
— Нет, спасибо.
— А ты?
— Тоже нет, спасибо,— ответил Майкл. В это трудно поверить, но мы не знали, что такое кокаин, как он выглядит, как его употребляют.
Дома мы не могли обсуждать свои личные проблемы, поскольку никогда не знали, подслушивают ли нас отец или телохранитель. Поэтому мы с Майклом развивали наши телепатические способности. Условный взгляд значил для нас больше, чем тысяча слов, и мы всегда знали, что думает каждый из нас. В Нью-Йорке мы с Майклом любили подшучивать друг над другом. Однажды я пошла с Диком Грегори на прием, в то время как Майкл остался дома, чтобы посидеть у телевизора. Он был в восторге от телесериала «Зловещие огни», в тот день шла серия о человеке, которого перестали узнавать. Все его знакомые обращаются с ним, как с чужим, он сам начинает сомневаться, существует ли он на самом деле. Почему-то именно на Майкла с его богатой фантазией это произвело особое впечатление. Когда я открыла дверь, он, оторвавшись на минуту от экрана, обратился ко мне со странным вопросом: кто он и существует ли он в реальности?
Не знаю почему, но я решила подыграть брату и сделала вид, будто не узнаю его:
— Кто вы такой? Что вам надо в моей квартире? Майкл в ужасе вскочил.
— Что ты хочешь этим сказать? Я же Майк.
— Кто, простите?
— Я Майк!
— Кто?— переспросила я.
— Ла Тойя, оставь это, прошу тебя,— взмолился он. Я расхохоталась.
— Я хотела посмеяться над тобой, идиот,— сказала я и удивилась, почему он так испугался.
— Ты не понимаешь?— простонал он.— Я же смотрел «Зловещие огни», где одного типа все перестали узнавать. И тут я подумал: а вдруг такое случится со мной! Ты меня ужасно испугала.
В октябре 1978 года вся наша семья отправилась на премьеру фильма с участием Майкла. Было интересно видеть его на экране, и все дружно хвалили Майкла, исполнителя роли пугала. Но фильм был прохладно встречен критиками и оказался посредственным. Майкл очень переживал, он считал фильм очень удачным. Кинопродюсеры рассматривали его как пробу «черных» фильмов, которые должны были иметь кассовый успех. Прохладные отклики на фильм разочаровали Майкла, а реакция его была типичной. Он пожал плечами и сказал: «Ну ладно. Мы снимем другой фильм, лучше этого». Майкл был тогда занят своим сольным альбомом, над которым работал уже четыре года - «На стене». Одновременно он работал с Рэнди, Марлоном, Тито и Джеки. Сейчас они сами писали и исполняли свои песни. Это была настоящая свобода творчества, за которую боролся Джозеф и которая доказала, что уход от "Мотауна" был правильным шагом. Мальчики выпустили целый ряд пластинок у «Эпик», которые по своей популярности превзошли все записанное ранее. Джексономания повторилась через десять лет тиражом в 90 миллионов пластинок.
Джозеф занимался менеджментом со своими партнерами Роном Вайзнером и Фредди Де Манном у Джексонов. Кроме того, он был ответственным за Дженнет и меня. Хэзел опекала Жермена. Самое незначительное решение, касающееся нашей карьеры, обсуждалось в семье. В то время как Майкл еще был занят альбомом «На стене», он заявил, что хотел бы работать с Квинси Джоном. Эти двое станут позднее «командой века», но тогда казалось, что они не подходят друг другу, потому что Квинси был в основном известен как сочинитель джаза и музыки к фильмам. Все были против, особенно Джозеф, хотя в 50-е годы он был ярым поклонником Квинси. И менеджеры из «Эпик» отреагировали на заявление Майкла о выпуске альбома вместе с Квинси далеко не радостно. Но Майкл был уверен, что он и Квинси будут плодотворно сотрудничать, он поверил в свою инициативу. Люди трактовали скромную, сдержанную манеру поведения Майкла как отсутствие самоуверенности — и очень ошибались. Он был очень уверенным в себе человеком. Если Майкл что-то задумал, это означает, что он заключил сам с собой надежный контракт. Майкл обладает невероятным умением собраться, сконцентрировать все силы на деле, будь то турне, пластинка или видеоклип.
Поклонники знают, что Квинси называл Майкла «Вонючка», что объяснялось его потогонной танцевальной музыкой.
— Слушай, это воняет!— воскликнул Квинси после одного из труднейших дней работы в студии, причем это прозвучало в его устах как комплимент исполнителю. Но дома этот комплимент означал нечто другое. По непонятным причинам в двадцать лет Майкл решил, что дезодоранты вредны для здоровья, а ежедневный душ — излишество. Он подолгу носил одни и те же джинсы и носки, что очень смущало его братьев. Они обращались ко мне: «Ла Тойя, ты ближе всех к Майклу. Поговори с ним. Ты же сама должна целыми днями стоять рядом с ним в студии...»
Когда мать однажды заметила дыры в его туфлях, она купила ему новые, но он не захотел носить их. Я умоляла брата выбросить старые, даже рискнула попросить поменять носки, но безуспешно.
— Ла Тойя, это так несущественно,— ответил он.— Почему всех беспокоят какие-то тряпки? Все дело только в музыке. Как она звучит, как я играю. Почему для кого-то так важны новые туфли, если у многих нет вообще никаких.
— О боже, Майк! Но ты ведь ужасно выглядишь.
— Эти туфли еще в полном порядке,— упрямился он.— Я буду их носить!
И он сдержал слово.
Каждый раз, когда он работал над новой пластинкой, все повторялось. Уровень исполнения был бесспорным, но все остальное... Отправляясь на гастроли, братья однажды высказали Майклу все: нельзя появляться в таком запущенном виде на глаза публике.
— О'кей,— сказал он.— С этим я справлюсь. Вскоре после этого брат стал щеголять в костюме полувоенного образца с отутюженной складкой на брюках.
Но дома он все равно облачался в старый свитер и потертые джинсы. Неряшливость Майкла распространялась и на его комнату, для уборки которой пришлось нанять горничную. Иногда я не могла удержаться, пробиралась к нему в комнату, чтобы собрать бумаги, разбросанные на кровати, на полу - всюду. Иногда он заставал меня за этим занятием.
— Оставь это, не трогай!— кричал Майкл.
— Но, Майкл, посмотри, какой беспорядок. Здесь же некуда ногу поставить. Как ты что-нибудь можешь найти в таком хаосе?
— Я сам разберусь с этим,— настаивал он.— Оставь все, как есть.
Не только бумаги и книги Майкла валялись, где и как попало. Он по натуре сентиментален и собирал все семейные фотографии, талисманы, мои школьные табели, туфельки и одежки наших племянников и племянниц, их первые испачканные пеленки. В его коллекции был также удаленный хирургическим путем его собственный носовой полип.
Однажды он торжественно поклялся: «О'кей, завтра я все уберу и целый год буду поддерживать порядок». И в самом деле, он взялся за уборку на следующий день, и все последующие 365 дней комната была в образцовом порядке. А в день «юбилея» она снова напоминала поле битвы. Так как теперь в Хейвене жили только Майкл, Рэнди, Дженнет и я, дом казался довольно тихим. Младшим детям, кажется, досталось более счастливое детство, чем старшим. Предполагаю, что во многих больших семьях родители несколько ослабляют поводья, воспитывая младших. Но даже то, что мы считали относительной свободой, многие люди восприняли бы как явное покушение на свободу личности. Так как Рэнди и Дженнет редко бывали жертвами Джозефа, они не очень-то боялись его, но мы, старшие, по-прежнему сторонились Джозефа, особенно Майкл, который перестал защищаться. Подростком он окончательно понял, что Джозеф его все равно достанет.
 
ИннаДата: Четверг, 18.02.2010, 21:40 | Сообщение # 10
Группа: Администратор
Сообщений: 14898

Статус: Offline



Однажды мама, Дженнет и я сидели за кухонным столом и слушали, как Майкл решил пожаловаться на отца.
— Как ты могла за него выйти замуж?— спрашивал он из кладовки, стоя к нам спиной. Мать улыбалась:
— О, я не знаю…
— Все равно, я его терпеть не могу. Что ты нашла в нем?— спрашивал он полушутя.— Понравились его зеленые глаза?
Отец появился на кухне как раз в тот момент, когда прозвучали обрывки фразы: «Противный старик... Терпеть не могу его!..» Я надеялась, что Майкл догадается по нашему смущенному молчанию о стоящем за его спиной Джозефе, но тот ничего не понял.
Наконец, он нашел то, что искал, повернулся, продолжая бормотать ругательства, и носом к носу столкнулся с отцом.
— Так-так, значит, я старый, противный урод?— взревел Джозеф.
"О боже,— с ужасом подумала я,— что же теперь будет с Майклом?"
Мой хитрющий братец сразу нашелся.
— Ла Тойя первая так сказала,— выпалил он и показал на меня.
— Майкл, это неправда!— возмутилась я.
— Правда. Ты говорила об этом в своей комнате. Джозеф повернулся ко мне.
— Вот как!— выдохнул он.— Вот как вы обо мне думаете!
Отец повторил эту фразу как минимум раз пять или шесть, но, к нашему изумлению, он даже не ударил и не обругал ни Майкла, ни меня. И ситуация благополучно разрядилась. Когда мы стали старше, Джозеф изменил свою тактику в сторону ведения психологической войны. Много раз он будил меня громким стуком в дверь: «Открывай, или я ее выломаю!»— орал он, и я в ужасе вскакивала, чтобы открыть дверь. За ней стоял разъяренный отец. Почему он разбушевался - я не знаю.
Джозеф был страстным коллекционером оружия. Он хранил его в ящиках под своей кроватью или в шкафах. Мать была против, особенно потому, что однажды на охоте он по недосмотру разил своего швагера в глаз.
- Джозеф, - с постоянной тревогой говорила она.— Тебе еще не надоело это оружие?
Но отец попросту игнорировал любые уговоры. Ему доставляло дикое удовольствие наводить на нас ружье и нажимать на спусковой крючок. Страшно подумать, что было бы, если бы он однажды забыл разрядить ружье.
— Джозеф,— ворчала мать,— ты уверен, что там нет пули?
— Кэт, я смотрел, магазин пуст,— хохотал он. Другим «приятным» времяпровождением отца было следующее: он любил вламываться без стука в чужие комнаты и вечно околачивался в коридоре, подслушивая наши разговоры.
— Я всевидящий Джо-Джо,— хвалился он.— Я сокол. У меня глаза на затылке.
Каждый раз, когда Джо-Джо входил в мою комнату, у меня начинались спазмы в желудке. Я пыталась уйти от скандалов, избегая отца, насколько это было возможно. Когда он кричал на меня, я не вслушивалась в поток его брани, отвечая односложными «да» или «нет». Это еще больше бесило его. Майкл испуганно наблюдал за нами и говорил изумленно: «Тойя, Джозеф стоял вплотную к тебе, а ты смотрела в пустоту, будто бы его не было вообще». Так как этот метод хорошо срабатывал, брат тоже часто пользовался им.
— Отвечай! Ты что, не поняла?— бушевал Джозеф.
— Да,— отвечала я отрешенно.
Когда отец говорил со мной, приходилось быть очень осторожной, так как он был чувствителен к малейшему изменению интонации. Надо было отвечать вежливо, но если слишком вежливо, Джозеф мог расценить это как издевку или вызов. Конечно, такое поведение не меняло положения, но этим хотя бы создавалась иллюзия, что можно немного повлиять на ситуацию. Мы с Майклом стали подавлять в себе всякие эмоции, в том числе положительные. Даже теперь я не позволяю себе быть слишком радостной или печальной. Так как наша семья находилась в центре внимания, нередко возникали напряженные ситуации, когда кто-то говорил: «Ваш отец так хорошо воспитал вас. Вы, наверное, гордитесь таким отцом!» Все считали нас идеальной семьей.
— Если бы они только знали!— перешептывались мы с Майклом после таких разговоров.
Джозеф мог быть очаровательным и разговорчивым, если хотел. Перед гостями он разыгрывал превосходный спектакль, еще больше отталкивающий нас от отца. Это было не более чем лицемерие, но я не знала, как нам удавалось выдержать это семейное шоу. Сидя во главе обеденного стола, где мы видели его только в присутствии гостей, Джозеф изображал любящего отца семейства и спрашивал, подзадоривая, меня: «Ну, Ла Тойя, как дела?»
— Ничего,— бормотала я, не поднимая глаз от тарелки.
— А ты как поживаешь, Майк?
Майк бормотал «О’кей» и бросал на меня полный сострадания взгляд. После обеда мы все вместе собирались в чьей-нибудь комнате.
— Невероятно!— восклицал Майкл.
— Это так отвратительно,— шипела Дженнет.
— Я понимаю,— соглашалась я,— но он наш отец...
Во всех больших семьях кто-то из братьев и сестер сходится между собой ближе, чем остальные. Странно, но каждый из моих братьев, к которому я сильнее привязывалась, женился очень рано: Тито, Жермен, Марлон и Джеки.
Сейчас я и Майкл стали лучшими друзьями. Брат прекрасно владел видеокамерой и оказался хорошим художником, поэтому я часто служила ему фотомоделью и натурщицей.
Я охотно помогала ему, когда он увлекся мультипликацией. У нас были общие интересы и наклонности. Прежде всего, это была ненасытная жажда дознания мира, о котором мы так мало знали. Мы придумали игру: каждый день заучивать пару новых слов, а затем пользоваться ими в разговоре как можно чаще, пока не приводили в бешенство окружающих. Мы очень интересовались историей и находили фильмы на исторические сюжеты. Особенно нравились нам документальные фильмы об истории негритянского движения. Мы показывали эти фильмы в маленьком частном кинотеатре, который купил Майкл. В нем было всего тридцать пять мест. Кроме того, мы были страстными книголюбами. Майкл спрашивал меня: «Ла Тойя, что бы ты стала спасать, если бы вспыхнул пожар?» Я еще не успевала дать ответ, а он смеялся: «Твои меха и бриллианты, наверное. Я же брошусь спасать мои книги!»
Стены в комнате Майкла были от пола до потолка заставлены книжными полками. У него были самые разные книги: философские труды, биографии великих людей... Наверное, он знал обо всех великих художниках, изобретателях, бизнесменах, которые когда-либо жили на земле. Прочитав биографию Генри Форда, брат в изумлении воскликнул:
«Как ему пришла в голову такая идея — создать автомобиль?» Майкл пытался доискаться до причин, которые приводят к деградации личности, поднявшейся на вершину успеха.
Многие считали Майкла ребячливым, но я хочу возразить. Это верно, что ему удалось сохранить в себе лучик детского обаяния. Он полон любознательности и смотрит на жизнь широко открытыми глазами. Его, например, заинтересовала анатомия, и он купил себе точно такую же пластиковую модель человеческого тела с выдвижными органами, какую мы привыкли видеть в кабинетах биологии. Он внимательно изучал строение человеческого организма у себя в комнате.
— У нас есть голосовые связки, мы можем говорить, а обезьяна — нет. Почему? Ла Тойя, как ты думаешь, можно научить обезьяну разговаривать?
— Не знаю, все возможно.
— О'кей, я докопаюсь до этого.
Однажды он попросил знакомого врача достать ему полную медицинскую библиотеку.
— Но, Майкл,— изумленно возразил врач,— это же научные труды, они издаются специально для врачей.
— Тогда закажите себе за мой счет новые книги, а мне отдайте свои.
Но это не шло ни в какое сравнение с подарком другого врача. Однажды Майкл позвал меня к себе:
— Т-с-с, Ла Тойя, иди сюда. Я тебе что-то покажу.
Я ответила, что у меня нет времени, но он настоял на своем.
— Пожалуйста, зайди в мою комнату. Я должен тебе что-то показать.
Он провел меня в ванную и закрыл дверь. На столе стояла банка с головным мозгом. Он поднял банку и повернул ее, чтобы я могла получше рассмотреть.
— Вот, полюбуйся-ка!
— О боже, Майкл, откуда это у тебя?
— Т-с-с!
Он высунул голову за дверь, чтобы посмотреть, не подслушивает ли нас кто-нибудь. Я никогда раньше не видела мозг и с любопытством рассматривала плавающую в формальдегиде серую массу.
— Это человеческий мозг? Откуда это у тебя?
— Один врач подарил,— ответил он уклончиво. Наверное, у многих эта картина вызвала бы отвращение, но для Майкла мозг и тело — чудеса природы, в которых не может быть ничего отталкивающего. В 1984 году, после выздоровления от тяжелых ожогов кожных покровов головы, его заинтересовали процессы регенерации человеческого организма. Он даже получил разрешение присутствовать на некоторых операциях в халате и маске. Читая медицинскую литературу, Майкл заинтересовался разными физиологическими аномалиями и мог часами рассуждать о сиамских близнецах, человеке-амфибии. Узнав о его интересе к таким несчастным созданиям, пресса злословила, называя Майкла «болезненным чудаком». Но, как и большинство оценочных суждений о его личности, это было неверным, так как не вскрывало истинных причин столь необычного увлечения. Это не было кощунством. Могу с полной уверенностью утверждать: как и наша мать, будучи очень чувствительным, Майкл не мог выносить человеческих страданий ни в какой форме. Вид голодного африканского ребенка на экране телевизора давал ему повод расплакаться.
— Ты только представь себе жизнь этих людей,— говорил он с печалью в голосе.— Это, должно быть, ужасно, когда все пялят на тебя глаза. Каждому хочется быть не таким, как все, но болит-то всем одинаково.
Мне понятно, почему Майкл так сочувствовал этим людям: быть звездой — это значит превратиться в витрину для других людей, на которую все глазеют. Я сержусь, когда над Майклом посмеиваются из-за его интереса к таким людям: ему жаль их, он не глумится над ними. Люди этого не понимают, и частично в этом повинен сам Майкл, ведущий уединенный, замкнутый образ жизни. Скрываясь от глаз людских, он скрывает и то, какой он замечательный, великодушный человек. Эти качества раскрываются в его общении с животными. Все Джексоны, включая нашего отца, друзья животных, и кроме привычных всем домашних животных, таких как собаки, кошки, хомячки, мыши, в Хейвенхерсте появлялись время от времени львята, лебеди, утки, шимпанзе, ламы и змеи. Первый раз, когда я взглянула на десятиметрового питона, я испугалась, но потом привыкла к змеям, как к домашним животным. Они прекрасные существа, вовсе не такие отвратительные, как думают люди. Змеи завораживают, когда на них смотришь. Захватывающее зрелище! Они не откликаются на зов, не поддаются дрессировке. Но если знаешь змею, наблюдаешь за ее привычками, можно понять, нравишься ты ей или нет! Если нет, лучше соблюдать дистанцию. Я знаю, что если змея охватывает тебя, надо стоять спокойно: сопротивление вызывает у рептилий ответную реакцию — они инстинктивно сжимаются.
А как нежны и послушны ламы! Лола (она умерла) и Луис всегда лизали наши лица. Вначале мне и братьям не разрешали держать шимпанзе. Мама считала, что они очень неряшливы и слишком «человекоподобны». Что она под этим подразумевала — не пойму. Майкл, которому очень нравились шимпанзе, пытался ее переубедить и брал их иногда напрокат, чтобы доказать, какие они милые. Через несколько лет мама уступила, и мы взяли Бабблза.
Когда он подрос, мы считали его членом семьи. Хотя он принадлежал всем нам, Майкл отвоевал себе особые права по отношению к Бабблзу. Нельзя было видеть Бабблза и не влюбиться в него. У этого шимпанзе был детский характер, и вел он себя, как настоящий ребенок.
Майкл, который редко покупал для себя что-либо из вещей, одел Бабблза, как игрушку. Он притащил домой горы одежды, они были такие красивые, одежки Бабблза, что Ребби захотела взять что-нибудь для своих детей. Каждый вечер Бабблз по указанию Майкла надевал пижаму, становился на колени у кровати, делая вид, что читает на ночь молитву. Потом он залезал под одеяло. Утром его было трудно добудиться. Майкл будил его, шепча: «Бабблз, пора вставать...» Но сонный шимпанзе только зевал, переворачивался на другой бок и натягивал на голову одеяло. Брат тянул одеяло к себе, а Бабблз пытался удержать его.
Вскоре это стало для них своего рода перетягиванием каната. Когда Бабблз, наконец, вставал, он шел в ванную и чистил зубы (честно!). Потом он причесывал шерсть, сначала на голове, а потом на руках, надевал кроссовки и садился с нами завтракать. Майкл всюду брал его с собой, даже в самолет, где Бабблз сидел рядом с ним в салоне-люкс.
Как и все дети, Бабблз вел себя иногда не совсем прилично, придумывая разные шалости. Часто он пробирался в мою комнату и хватал баночку лимонада. Если она была пуста, он швырял ее через всю комнату. Иногда он становился драчливым. Мне пару раз тоже досталось.
А однажды Бабблз взял на руки маленького сына Жермена и стал спускаться с ним вниз по лестнице.
Это было комичное зрелище, хотя мы замерли от страха. Когда подросший шимпанзе начал опустошать наши комнаты и раскачиваться на люстрах, перепрыгивая с одной на другую, мы решили отдать его в руки профессионального дрессировщика.
Впервые посетив Хейвенхерст, дрессировщик испугался, насколько очеловечили мы животное. «Это очень забавно»,— сказал он, не забыв упомянуть, что, пожалуй, со своей обезьяной мы стоим на пороге научного открытия.
Однажды во время работы над альбомом «Со стены» Майклу стало трудно дышать.
— Скорее врача! Я умираю!— простонал он.
Мы отвезли брата к врачу. Оказалось, что у него сравнительно небольшой объем грудной клетки, вследствие чего легкие иногда сдавливаются. Врач дал Майклу с собой кучу лекарств, и маме пришлось его уговаривать принять таблетки. Он проглотил таблетку и тут же начал жаловаться на затрудненное дыхание, и мы снова поехали в больницу. На этот раз дело было в повышенной реакции на обезболивающие средства. Нельзя забывать, что Майкл никогда прежде не принимал таблеток, не употреблял алкоголь. Он даже не пил кофе. И сегодня он страдает от этой обусловленной стрессовыми состояниями одышки, часто попадая из-за нее в больницу, что до начала 1990 года нам удавалось скрывать.
Альбом «Со стены» вышел в конце лета 1979 года, и четыре хита из него заняли место в первой десятке. Речь идет о песнях «Она ушла из моей жизни», «Не останавливайся, пока не насытишься» и «Рок с тобой». Пластинка шла на гребне волны музыкального бизнеса, было продано семь миллионов экземпляров. Брат очень гордился. Ходили слухи, что годом позже он получил бы еще больше наград. Майкл, мама, Дженнет и я смотрели видеозапись награждения по телевизору. К нашему разочарованию, Майкл выиграл только один из двух призов, на которые он был выдвинут: за лучшую интерпретацию ритмов и блюзов.
Я никогда не забуду, как слезы текли по его щекам после того, как огласили имена победителей.
Нам было так жаль его! Честолюбивый Майкл был убежден, что неудача не имела ничего общего с его дарованием. И в музыкальном бизнесе, к сожалению, премии не всегда дают за талант. Майкл подозревал, что люди искусства придерживались такого убеждения, что он в свои двадцать с небольшим еще слишком молод для получения такой престижной премии. Кроме того, нельзя забывать и о цвете кожи. Музыкальный бизнес хотя и был менее расистским, чем другие области искусства, но все же...
Майкл поплакал немного, вскочил, вытер глаза и поклялся: «Больше этого никогда со мной не случится! Я выпущу альбом по самым высоким ценам в истории поп-музыки и завоюю несколько наград. Подождите!» Мать, Дженнет и я кивали головами и ни секунды не сомневались в том, что эти слова не окажутся брошенными на ветер.
 
ИннаДата: Четверг, 18.02.2010, 21:44 | Сообщение # 11
Группа: Администратор
Сообщений: 14898

Статус: Offline



Глава 5

— Идем, Ла Тойя, покатаемся на машине!
— Ты же знаешь, Майкл, что сегодня у нас семейный совет. Ничего не получится.
— Да, да, Ла Тойя, но сегодня тебя на нем не будет!
— Это невозможно, Майкл, ведь это, в конце концов, семейный совет,— настаивала я.
— Как хочешь, но я боюсь, что тебе это будет неприятно,— предостерег он меня, качая головой.— Их собирает одна из наших невесток, и все они накинутся на тебя.
— Неужели опять?— простонала я.
Такие встречи в семье Джексонов были традиционными. Каждый, включая наших невесток и зятьев, мог назначить семейный совет. Темы были разные: от покупки подарков ко Дню матери для Кэт до каких-то малозначимых семейных мелочей. Из моих братьев чаще всех назначал такие встречи Жермен. С того времени, как он женился на Хэзел Гордон — симпатичной, но упрямой женщине,— он становился все более невыносимым, чем-то напоминая мне Джозефа.
Большинство детей отделяются от родителей, вступив в брак. Но у моих братьев и сестер все было не так. Для Джозефа семья Джексонов — наша семья — всегда оставалась на первом плане. Жермен звонил каждый день с восходом солнца, что очень радовало отца. Джеки, Тито, Жермен и Марлон жили в нескольких шагах от Хейвенхёрста и заходили почти каждый день, чтобы поболтать с мамой. Большая семья, которая держится вместе, встречается не так уж часто. Но посторонних это
иногда шокирует. Я знаю, что женам моих братьев было сперва очень непросто найти контакт с нашим семейством. Они происходили из семей, где не так сильно развиты родственные чувства, и нужно было время, чтобы привыкнуть.
Вначале я радовалась, когда к нам приходили невестки, потому что надеялась, что они станут моими подругами. Но вместо этого я стала козлом отпущения: они ревновали меня к братьям. Вначале я отказывалась верить в это. Но когда догадки подтвердились, вынуждена была посмотреть правде в глаза. Однажды мальчики решили устроить мне небольшой праздник по случаю дня рождения. Их жены были по вполне понятным мне причинам против и поэтому наметили коварный план: они хотели намекнуть Тито, будто я утверждала, что мой племянник Тэй на самом деле не его сын. Итак, они распространяли обо мне всякие подлые сплетни. К счастью, Марлон услышал этот разговор и рассказал братьям, которые затем потребовали ответа от своих жен. Это событие так повлияло на мое самочувствие, что у меня начались спазматические боли в желудке, и пришлось вызвать врача, который запретил мне вставать.
— Но не могу же я подвести остальных,— слабо протестовала я.
Врач дал мне лекарство. И в этот же вечер я слышала недобрые пересуды моих невесток...
Однажды в порыве откровения Кэрол призналась мне:
— Знаешь, Ла Тойя, почему тебя ненавидят невестки? Я покачала головой.
— Ты даже не представляешь, что мне приходится ежедневно слышать от Марлона: Ла Тойя делает это лучше, Ла Тойя делает это иначе.
— Но я же не виновата,— возразила я.
— Как бы там ни было, но причина в том, что нам все это надоело, и мы обозлились на тебя. Хватит с нас — постоянно слышать твое имя.
Позже я узнала, что ДиДи сказала однажды Тито:
— В конце концов, ты женился на мне, а не на своей сестре.
И она была совершенно права.
Нельзя забывать, что братья почти не имели опыта общения с женщинами до супружества. И так как я была единственной девушкой, которую они знали в юности, они невольно сравнивали своих жен со мной. Я думаю, мальчики не имели ни малейшего понятия, что они обижают тем самым своих жен. Понятно, что это действовало невесткам на нервы. Я благодарна Кэрол за откровенность, но подлые намеки в мой адрес не прекращались. Поэтому я была в ужасе от наших собраний, особенно от предстоящего. Несмотря на предостережение Майкла, я пошла на него, и сразу же Хэзел гневно показала на меня пальцем.
— Я с тобой разберусь!— кричала она.— Ты не будешь ни видеться, ни разговаривать с моими детьми.
— Но почему же?— испуганно выдавила из себя я.
Хэзел знала, как сильно я любила ее детей, и своей угрозой больно ранила меня.
— Что я такого сделала?
— Ты прекрасно знаешь, что ты сделала,— тоном обвинителя ответила она.
— Что же?
— И она еще разыгрывает перед нами невинность.
— Но, Хэзел...
— Не делай вид, что ничего не понимаешь,— вмешался Жермен и укоризненно покачал головой, — ты больше не увидишь наших детей — и баста.
Так как я не имела ни малейшего понятия, что же на этот раз натворила, я умоляла их объяснить, в чем дело. Но все было напрасно. Я побежала в свою комнату. Через минуту в дверь постучал Майкл.
— Я же предупреждал тебя, Ла Тойя,— утешал он меня.— Почему ты позволяешь вести в твоем присутствии подобные разговоры. Ты же знаешь, что невестки всегда готовы наорать на тебя. Не подыгрывай им.
— Ты прав, но меня это ранит. Братья верят каждому их слову, но я же, правда, ничего не сделала.
— Я знаю это,— ответил он сочувственно.— Они лгут, не краснея. Но ты не должна забывать, что эти женщины ужасно ревнивы. Поэтому они и придумывают все эти сказки.
Однажды Майкл позвал меня к себе.
— Я хотел бы спеть песню, которую я написал для тебя,— сказал он.— Мне очень жаль, что случилось между тобой и невестками.
Песня называлась «Когда я что-то начинаю» из альбома «Триллер». После того, как я прочитала измышления некоторых критиков по поводу текста этой песни, мне стало просто смешно. Один из них даже взялся утверждать, что песня наводит на мысль о мании преследования, которой якобы страдает Майкл. На самом деле Майкл здесь абсолютно ни при чем, а если и есть какой-то намек, то разве что на мои сложные взаимоотношения с невестками.
Если кто-то из братьев заезжал в Хейвенхерст, он сразу же звонил домой, чтобы сообщить о своем благополучном прибытии. Затем они звонили еще раз, чтобы сообщить, что выезжают. Джозеф, наблюдая за всем этим, ругался:
— Кэт, это позор. Мальчишки все пошли в тебя. От меня в них вообще ничего нет. Они тихони, тряпки и находятся под каблуком у своих жен.
Как это бывает во всех молодых семьях, у Джеки, Тито, Жермена и Марлона случались семейные недоразумения. Тогда они шли за советом к матери, она, по своему обыкновению, старалась все уладить миром. Вне зависимости от того, что сказала одна из жен, она всегда советовала сыновьям:
— Ты должен вернуться. Будь разумным и подумай о своих детях.
Она сама всегда уступала, чтобы брак не распался, и пыталась убедить своих детей в том, что уступить — лучший путь к согласию.
Семейные проблемы моих братьев сваливались на наши головы. Каждую неделю возникал новый кризис, и по вечерам постоянно звонил телефон. Мама вставала, одевалась и уезжала на поле семейной битвы, чтобы предотвратить самое худшее. Неудивительно, что Джозеф не хотел иметь ничего общего с женами сыновей и был против того, чтобы они вмешивались в семейные дела. Когда Марлон на некоторое время ушел от Кэрол, она почти ежедневно наезжала в Хейвенхерст, плакалась перед матерью, доказывая, как она любит своего супруга. Конечно, я не могу быть объективной в оценке Марлона, ведь я его сестра. На время развода Марлон снова перебрался в родительский дом, а Кэрол уехала в свою Луизиану.
Кэрол была болезненно ревнивой, но ревность ее всякий раз оказывалась совершенно беспочвенной, потому что Марлон был домоседом — ложился спать в десять вечера. И жены других моих братьев подозревали своих мужей в супружеской неверности. Я думаю, только зрелые, уверенные в себе женщины должны становиться женами знаменитых людей, в особенности, если речь идет о таких привлекательных поп-музыкантах, как мои братья. Кэрол призналась мне однажды:
— Ла Тойя, я ревную даже тогда, когда ты целуешь Марлона, здороваясь с ним. Мы с ним всегда после этого ссоримся.
— Но, Кэрол, это же мой родной брат!
— Я знаю, но ничего не могу с собой поделать. Если в доме лежит издание «Эбони» или «Джет», я вырываю все пикантные снимки, чтобы они не попались на глаза Марлону. А в «Воге» я вырываю все подряд, особенно снимки с изображением обнаженных девушек,— продолжала она.
— Но все журналы полны таких снимков!
— Ты права, но я не хочу, чтобы он смотрел на кого-то, кроме меня.
Я ничем не могла помочь Кэрол, так как знала, что она действительно очень любит моего брата. Марлон не хотел возвращаться к ней. Но моя невестка была полна решимости вернуть его к себе. Она была уверена в успехе. Можно подумать, что она ясновидящая или обладает тайными волшебными чарами.
— Марлон вернется ко мне. Я не беспокоюсь. Я знаю даже дату и время его возвращения,— утверждала она совершенно спокойно.
Маме иногда казалось, что Кэрол близка к сумасшествию. Но в назначенный день, за десять минут до установленного женой срока, Марлон покинул Хейвенхерст и навсегда возвратился к Кэрол.
Брак Джеки с самого начала сопровождался бурными эксцессами и был, к сожалению, первым, который закончился разводом. В 1975 году, через год после свадьбы, Джеки подал на развод, и «перетягивание каната» длилось до 1984 года. Семейный конфликт привел к тому, что он влюбился в другую женщину. Брат был отчаянным болельщиком бейсбольной команды в Лос-Анджелесе и часто брал меня на стадион. Во время одной из игр я заметила, что одна из девушек не сводит с него глаз. Я толкнула его в бок и спросила:
— Почему она так смотрит на тебя?
— Я ей нравлюсь,— не стал скрывать он. После игры Джеки представил меня ей. Это была изящная брюнетка экзотической внешности.
— Ла Тойя, это Пола Абдул.
Хотя мы были приглашены на ужин, я попросила брата отвезти меня домой. К моему изумлению, девушка тоже села в машину.
— Джеки,— зашептала я,— что ты делаешь? Что будет, если Энид увидит нас? Я не хочу в этом участвовать.
— Она только хорошая подруга, Ла Тойя.
— Джеки, не говори глупостей, у меня же есть глаза. На следующий день Джеки спросил меня:
— Ты находишь ее симпатичной?
— Она очаровательна,— я не льстила.
Я могла хорошо представить себе, почему Джеки был несчастлив в семье, но в его связи с Полой я не могла ничего понять. Связь продолжалась восемь лет и не была легким флиртом или обыкновенной дружбой, как все вокруг предполагали. Они по-настоящему любили друг друга. Одно время они даже поговаривали о браке, но эти планы рухнули, когда она в 1988 году сделала карьеру певицы. Тайная пара влюбленных часто встречалась в Хейвенхёрсте, что было неприятно всей семье.
Пола навещала нас часто, и я иногда беседовала с ней. Иногда мы вместе ходили за покупками. Она рассказывала мне о своих проблемах с Энид. Джеки осыпал Полу дорогими подарками, среди них был элегантный спортивный автомобиль.
Гнев и отчаяние Энид были мне вполне понятны, потому что Пола, не скрывая, часто звонила Джеки. По-моему, оба влюбленных пренебрежительно относились к чувствам Энид.
В конце концов, Пола зашла слишком далеко. Однажды она пришла к Джеки домой. Она была, конечно же, удивлена, когда ей открыла Энид и вежливо поздоровалась с ней, попросив зайти в дом. И только когда дверь за ней закрылась. Пола поняла, что совершила ошибку. Энид грубо толкнула ее на стул и привязала веревкой.
— Энид кричала, что она меня прикончит, но я отговорилась тем, что якобы не знала, что Джеки женат,— рассказывала мне потом Пола.
К счастью, Энид ей поверила.
Дети Джеки тоже были в курсе дела. Однажды за обедом племянница спросила меня:
— Ты знаешь, кто такая Пола?
— Кто же она, эта Пола? — я тщетно попыталась прикинуться дурочкой.
— Ты наверняка знаешь, кто она! Я была шокирована.
— Пола такая миленькая,— пролепетал мой маленький племянник.
— Никакая она не миленькая, — зашипела на него моя племянница.— Она отбирает у мамы папу.
Было грустно видеть, как ни в чем не повинные дети были втянуты в семейные проблемы своих родителей.
Практически все браки вокруг нас не были идеальными. Уже одного примера наших родителей было достаточно для того, чтобы мы с Майклом утратили желание обзаводиться семьями. Мы не собирались участвовать в таком спектакле. Как я уже упоминала, проблематичным был тот факт, что мои братья очень рано женились. Кроме того, они никогда не жили до брака вне родительского дома (только Джеки краткий период времени прожил с Энид до свадьбы).
Когда же 18-летний Рэнди объявил, что он хочет сойтись с женщиной старше его на десять лет, родители были в шоке.
— Это против наших правил,— сказала испуганно мать.— Ты знаешь, что должен жить дома до свадьбы.
— Тогда я буду первым, кто нарушит это правило,— холодно возразил Рэнди.
Его подруга Джули Хэррис была симпатичной хористкой в одной группе, которая во время турне выступала перед программой Джексонов.
— Рэнди, ты же еще ходишь в школу,— сказала мать и сердито добавила: — Эта женщина намного старше тебя. Почему ты хочешь переехать к ней и содержать ее?
— Потому что я люблю ее. Кроме того, я хочу быть свободным.
Мы с Майклом слышали разговор матери, Джозефа и Рэнди. Наконец мать сдалась.
— Джозеф, отпусти его,— сказала она,— не удерживай. Пусть идет своей дорогой.
Мы были удивлены, что мать уступила. Рэнди и Джули переехали в свою роскошную квартиру.
Вскоре после этого мы с Майклом допоздна засиделись у меня на кровати. Мы часто оставались вместе, чтобы поговорить, поиграть во что-нибудь, и спали потом в одной комнате. Зазвонил телефон, но я не снимала трубку. Возможно, это какой-нибудь поклонник, который раздобыл номер моего телефона. Когда позвонили еще раз, Майкл забеспокоился.
— Ла Тойя, я думаю, надо подойти. Я подняла трубку.
— Алло?
Из трубки прозвучал незнакомый голос:
— Ваш брат Рэнди попал в автокатастрофу. Дело плохо.
Мать и Джозеф тоже подняли трубку и слышали все со своего аппарата.
— Какая марка машины?— спросил Джозеф.
— Мерседес 4505Ь.
О боже! Это машина Рэнди. Мы почувствовали, что звонивший не ошибся. Я тотчас позвонила в больницу, и мне ответили, что Рэнди Джексон доставлен в угрожающем состоянии.
— Пожалуйста, приезжайте немедленно!— сказала медсестра. — Я думаю, что вашему брату недолго осталось жить.
Я с рыданиями упала на колени.
— Рэнди! Почему именно Рэнди? Почему именно с ним случилось такое? Брат и сестра сделали все, чтобы успокоить меня.
— Ла Тойя, успокойся,— строго сказал Майкл,— ты только разволнуешь мать.
Они помогли мне одеться, и мы побежали к машине. Дорога в больницу была настоящей мукой. Джозеф очень осторожный водитель, а я, Майкл и Дженнет сидели, сжавшись, на заднем сиденье и опасались, что мы приедем слишком поздно. Мы были готовы выпрыгнуть из машины на полном ходу и остаток пути мчаться, сломя голову.
Я думала в те минуты только об одном:
— Что если Рэнди уже нет?
В этот вечер в Лос-Анджелесе шел сильный дождь. Рэнди занесло на опасном повороте, и он врезался в осветительный столб. Удар был настолько сильным, что капот превратился в гармошку. Крыша сплющилась, а двигатель вдавился в шоферскую кабину, сплющив брата со страшной силой. При первом взгляде на машину полиция и санитары решили, что водитель мертв. Прошел час, когда Рэнди удалось освободить из железных тисков с помощью металлических ножниц. Ноги были сломаны во многих местах, особенно сильно пострадала его левая ступня, она была, по словам врача, полностью раздроблена. Мы побежали в приемный покой, там Рэнди еще лежал на носилках в глубоком шоке.
— Прошу вас, если вы непременно желаете его увидеть, то делайте вид, что все в порядке. Лучше всего вообще не смотреть на его ноги. Они полностью раздроблены.
— У меня дикие боли,— простонал Рэнди. Когда мы вошли к нему, полицейский сказал врачу:
— Ему, пожалуй, не выкарабкаться. Чудо, что он еще жив до сих пор!
— Если он выживет,— тихо ответил врач,— наверное, придется ампутировать обе конечности.
Майкл чувствовал, что я могу разрыдаться в любую минуту. Он отвел меня в сторону и повторил указание врача:
— Ла Тойя, ни слова при нем.
Я пыталась быть спокойной, но когда увидела Рэнди, невольно стала ловить ртом воздух. Это было намного хуже, чем ожидала, хуже, чем сказал врач.
— Помогите мне, пожалуйста,— всхлипнул мой брат. Бедняга даже не подозревал, как плохи его дела. По моим щекам катились слезы. Я ничего не могла с ними поделать. Майкл был просто убит. Он вывел меня из комнаты и попытался утешить. А в это самое время Джозеф читал еле живому сыну со свойственным ему бездушием нудную проповедь:
— Если бы ты остался с нами дома, то ничего не случилось бы.
Всю ночь мы дежурили в больнице. Врачи хотели ампутировать Рэнди одну или даже обе ноги, но он наотрез отказался от этого. На следующий день они сообщили нам, что хотя жизнь его теперь вне опасности, он никогда не сможет ходить. На следующей неделе его состояние ухудшалось несколько раз настолько, что ампутация казалась неизбежной, но каждый раз он противился этому с поразительным упорством.
Во время его пребывания в больнице Джули не покидала его, что заставило моих родителей изменить свое отношение к ней. Когда Рэнди выписали, он был прикован к инвалидной коляске. Мать предложила нанять сиделку. Джули сказала:
— Я буду его сиделкой.
Она следила за тем, чтобы он вовремя принимал лекарства, готовила для него диетическое питание, возила в коляске, меняла повязки.
Рэнди отказывался принимать обезболивающие таблетки и не верил в мрачные прогнозы врачей.
— Я снова смогу ходить,— без конца повторял он.— Я верю в себя и знаю, что смогу.
Рэнди перенес многочисленные операции, делал различные гимнастические упражнения. И благодаря своей несгибаемой воле перечеркнул диагноз врачей.
В 1980 году я начала свою сольную карьеру, или, вернее, отец, который был моим менеджером, заставил меня сделать это. У Джозефа не было сомнений, что я займусь шоу-бизнесом. Одно время я изучала экономику, но он всегда спрашивал:
— Зачем ты это делаешь? Тебе это вовсе не нужно! Я возражала ему, потому что знала, какие сложные юридические ситуации лежат в основе музыкального бизнеса. Но когда я начала петь, несмотря на первоначальные сомнения, я очень старалась. Прожив последние десять лет в Голливуде, я хоть и знала о теневых сторонах шоу-бизнеса, но это не касалось лично меня. Я была тогда настолько наивна, что сегодня не могу вспоминать об этом без смеха. Например, меня все время приглашала к себе домой хорошенькая супруга одной эстрадной звезды. Она меня мало знала, а кроме того, была намного старше, и я сперва не поняла ее настойчивости и чрезмерной любезности. Позже узнала, что она и ее муж были известны своими оргиями. И в определенных кругах не было секретом пристрастие этой дамы к молоденьким девочкам.
Да, работая в шоу-бизнесе, надо быть всегда начеку, даже с друзьями дома. Один известный актер, который был давно знаком с нашей семьей, пригласил меня, однажды в свое бюро, где я должна была договориться о роли в его новом шоу. Мы тогда отдыхали на Гавайях и условились, что подписывать контракт поедем вместе с мамой. Когда мы приехали в бюро этой звезды, его ассистент сказал:
— Он хотел бы поговорить с одной Ла Тойей. Мать осталась в машине. Секретарша провела меня в офис. Он был обставлен элегантной мебелью и отделан ценными породами дерева, а мой руководитель восседал за письменным столом с мраморной поверхностью. Я села напротив. Он тут же нажал на кнопку под столом, и я услышала щелчок позади меня. Он ласково поинтересовался:
— Как поживаете?
— Спасибо, хорошо.
— Хотите выпить?
— Нет, спасибо.
— Спорю, что вы избалованный любимчик в семье,— поддразнивал он.
— Нет, это не так.
— Знаете, я следил за вашей карьерой. Вы очень красивая девушка.
После часа непринужденного разговора он вдруг встал и наклонился ко мне.
— Почему бы вам не поужинать со мной в Лас-Вегасе?
— Я не могу.
— Почему?
— Я не ужинаю с незнакомыми людьми.
— Но вы же меня знаете,— возразил он.— Мы уже битый час беседуем с вами.
— Это так, но для меня вы по-прежнему чужой человек. Кроме того, я улетаю сегодня вечером с мамой на Гавайи.
— У меня сегодня шоу. Пойдемте со мной. Скажите, что вы хотели бы получить,— я все исполню. Мы можем потом пройтись по магазинам.
— Не надо ходить со мной. У меня есть свои деньги.
Я знала о том, что бывают такие случаи, когда роль дают после постели, но чтобы такое случилось со мной... Он же все-таки друг семьи, в дедушки мне годится по возрасту. Я постаралась заговорить в деловом тоне:
— Я думала, что меня пригласили, чтобы утвердить на роль. Было бы очень любезно с вашей стороны приступить к делу. Мама ждет меня в машине.
— Роль и так ваша, Ла Тойя, вы это знаете,— ответил он, улыбаясь.
— Но мы же ни о чем не договорились.
— Она ваша, сокровище мое... при условии, что мы сегодня вместе поужинаем.
 
ИннаДата: Четверг, 18.02.2010, 21:45 | Сообщение # 12
Группа: Администратор
Сообщений: 14898

Статус: Offline



Как хищник, он подошел к моему стулу. Я вскочила и пересела на диван, лихорадочно обдумывая, что мне делать, а мой незадачливый обольститель подошел к проигрывателю и поставил пластинку.
— Знаете, что мне напоминают ваши глаза?— спросил он льстиво.
Песня как бы подсказала ответ:
«Когда я вижу твои карие глаза, так хорошо на сердце...»
Боже! Музыка звучала на всю комнату, а я ломала себе голову: как мне поскорее удрать отсюда?
— Вы должны меня отпустить. Я не могу остаться и не пойду ужинать с вами,— сказала я настойчиво.— Вы напрасно на что-то надеетесь. Я не из тех, за кого вы меня принимаете. Я пришла только потому, что вы позвонили, и отец просил меня об этом. Не нужна мне ваша роль. Отпустите меня.
— Нет!— его голос, который раньше звучал обольстительно, принял командный тон.
Я вскочила и побежала к двери, но она, как я и предполагала, оказалась запертой. Он схватил меня своей костлявой рукой.
— Никуда вы не пойдете. Сядьте!— командовал он.— Вы поужинаете со мной, но сначала мы купим вам что-нибудь красивое из вещей на Родео-драйв. Потом вы полетите в Лас-Вегас.
Сопротивление только распаляло его. Я изменила тактику: сделала вид, что готова уступить.
— О'кей,— сказала я покорно. — Я хочу эту роль, очень хочу. Вы выиграли.
Старик улыбнулся.
— Роль как будто специально для вас. И вы должны знать, что я люблю вас. Я всегда вас любил.
Я попыталась переменить тему, делая вид, что рада предстоящему совместному уикенду. Я спросила его, где мы переночуем и где будем есть.
— О!— воскликнул он обрадовано.
— Но мне надо взять пару вещей из дома. Во сколько мне вернуться?
Уже одно это проявление актерского мастерства должно было бы решить распределение ролей в мою пользу. Мне удалось блестяще разыграть мужчину, которого я никогда не собиралась больше видеть. Он наконец-то выпустил меня из офиса, и я спокойно пошла к двери, одарив его улыбкой, и стремглав побежала к машине. Когда я все рассказала матери, она пробормотала:
— В следующий раз мы пойдем вместе. Вероятно, она была напугана так же, как и я, но не хотела это показать. Я хотела как можно скорее забыть о неприятном эпизоде, но когда повзрослела, то никак не могла без недоумения вспомнить тогдашнюю реакцию матери на происшествие. Я представила себе, что было бы со мной, если бы такое случилось с моей дочерью. Равнодушие моей матери было мне совершенно непонятно.
Вскоре я решила издать свой первый альбом «Ла Тойя Джексон». Джозеф пытался уговорить Майкла быть моим издателем, но брат отказался. Майкл был известен своей готовностью помочь кому угодно, но члены семьи, по его мнению, должны твердо стоять на ногах. Я с этим совершенно согласна, потому что хотела всего достичь в жизни сама, а не полагаться на свою знаменитую фамилию. И хотя в семье Майкл не занимал особого положения, в обществе он был звездой, и никому не хотелось бы находиться в его тени. Я даже пыталась помешать тому, чтобы фамилия Джексон упоминалась в моем альбоме, но Джозеф настоял на этом. Отец настойчиво обрабатывал Майкла, пока тот не согласился взять на себя издание и записать вместе со мной песню «Ночь — время любви». Ни он, ни я не владели игрой на рояле, но если нужно, мы могли подобрать мелодию. Обычно Майкл напевает мелодию пианисту или записывает ее на магнитофон, а потом делает инструментовку.
— Та-та-та — о'кей, бас играет там-там-там, гитара, горны: ду-ду-ду!
Каждая партитура у него в голове, каждый инструмент он имитирует сам. Даже страшно становится. Звучит ансамбль, но в исполнении одного человека, его голоса. Надо самому услышать это, чтобы поверить. Я думала, что запись пластинки с Майклом будет огромным удовольствием, но для моего брата это была серьезная работа.
— Ты готова?— спрашивал он меня в студии так строго, будто я была чужая.— Слушай внимательно, я хочу, чтобы ты повторила все в точности.
Майкл пропел мне текст. Когда мы закончили, он сознался, что только потому согласился записывать вместе со мной, что Джозеф очень настаивал на этом. Окончательная аранжировка Майкла мне очень понравилась. Но он еще раз все переосмыслил и многое изменил. И снова было замечательно, но слушалось по-другому. Я верила Майклу и была убеждена, что он старается сделать все как можно лучше. Но мама была другого мнения.
— Майкл ревнив,— сказала она мне.— Он боится, что в семье будет еще одна звезда. Поэтому он пошел в студию и все изменил. И теперь все не так хорошо, как было.
Это было величайшей глупостью.
— Мама, я не знаю, сделал ли он хуже или мне просто больше нравилось то, что было раньше. Но, может быть, он считает, что так звучит более выразительно.
На ее лице было отчетливо написано: «Блажен, кто верует!»
— Я не могу себе представить, что Майкл ревнует или что хочет меня подвести.
Уходя, я спрашивала себя, какую же цель преследует она сейчас? Мать ведь хорошо знала Майкла, как она могла утверждать такое? Вначале мое отношение к карьере певицы было двояким. Не только оттого, что это была идея Джозефа, но также из-за религиозных убеждений. До двадцати четырех лет я слушала только Фрэнка Синатру. Даже если я слушала что-то уж совсем невинное, как, например, пластинку Питера Фрэмптона, я боялась, что совершаю грех. Если же по радио звучала песня сомнительного содержания, я, как верная последовательница учения Иеговы должна была тут же выключить его.
Легко представить мое возмущение, когда я воспротивилась тексту своей первой песни. Одна строка в ней звучала так: «Если ты чувствуешь Funk — шевели бедрами».
— Эту песню,— решительно заявила я отцу,— записывать не буду.
— Но это же очень хорошая песня, — возразил он. — Что ты нашла в ней плохого?
— Мне неприятно петь такое. Я просто не смогу себя заставить.
В конце концов, победил отец, который позвал на подмогу маму. Это меня просто поразило. Как активистка общины Иеговы мать должна была разделить мои сомнения, но она настояла:
— Сделай это!
Я засомневалась: может быть, и в самом деле песня не такая уж скверная, как мне показалось. С этого дня отношение к моей сольной карьере со стороны матери становилось все более противоречивым. Все предложения казались ей недостойными меня. Она отклоняла один контракт за другим. И тот факт, что мать могла даже оспорить мнение Джозефа-менеджера, говорил о том, что она на моей стороне. Но я не знала, что отцу и Майклу она говорила, что это я сама из чистого упрямства и нежелания отклоняю контракты. Зачем она придумывала такое?
Я старалась не обращать внимания на подобные увертки матери. В конце концов, мы целые дни проводили вместе, если Майкла не было дома. Уже утром она звала меня из своей спальни:
— Ты уже встала? Что собираешься делать сегодня?
Мы вместе ходили по магазинам, обедали, читали Библию. Мы смотрели развлекательные телевизионные передачи, обсуждали семейные проблемы. Мы жили, как две типичные домохозяйки из Беверли Хиллз. Чем взрослее я становилась, тем ближе друг другу мы были. Я могла пойти куда-то без мамы и чувствовала себя виноватой, если оставляла ее одну. Она всегда с любовью в голосе говорила:
— Ты моя лучшая подруга. Что я буду делать, если ты меня когда-нибудь покинешь?
Так как у меня не было друзей и почти всю свою жизнь я провела в Хейвенхерсте, я со временем становилась все более зависимой от матери. Поэтому мой брат Джеки спросил однажды полушутя:
— Ла Тойя, что бы ты стала делать, если бы мама умерла? Наверное, велела бы похоронить себя с ней рядом, потому что вы целые дни проводите вместе. Я этого не могу понять. Ты не хочешь найти себе друга?
Джеки пытался в шутливой форме сказать мне правду, и я знала, что он прав. Если бы мама умерла, я действительно не знала бы, куда деваться. Жизнь стала бы для меня пустой.
Странно, но супружеская неверность Джозефа имела большое значение в наших отношениях с матерью. Мы поменялись с ней ролями. Раньше мать пыталась оградить меня от внешнего мира, а теперь, став взрослой, я чувствовала себя обязанной защитить ее. Мне было ужасно неприятно, что измена отца перестала быть нашей семейной тайной. Ходила злая молва: «Если хочешь заполучить детей Джексона, найди ему бабу». Было плохо, что мать не хотела появляться в обществе, предпочитая оставаться дома. Она знала, что люди за ее спиной злословят, и была, конечно же, права.
— Я не буду сидеть за одним столом с любовницами Джозефа и смотреть на то, как они ухмыляются,— говорила она.
Бедная мамочка! Как много ей пришлось пережить! Любовницы мужа были всегда сама любезность, если встречали ее. Они целовали ее в щеку, бросались ей на шею, роились, как пчелы, вокруг нее. У меня разрывалось сердце, когда я видела, как любезно и вежливо вела себя моя мать по отношению к ним. Теперь, когда Джозеф обижал мать, мы все больше ополчались на него. Я никогда не забуду, как тогда, в Гэри, она ходила пешком на остановку автобуса, чтобы ехать на работу в магазин. После закрытия магазина она подолгу задерживалась, чтобы подсчитать кассу. Редко она возвращалась домой около десяти. Кроме того, женщине было опасно так поздно появляться на улице одной. Но Джозеф ленился заехать за женой на машине. Он сидел у экрана телевизора и смотрел бои на ринге. И мои братья, а не он, одевшись потеплее, нарушив запрет о выходе из дому, шли навстречу маме. Нам часто приходилось брать такси, когда мы ехали за покупками, потому что Джозеф не хотел отвезти нас в город. Нас очень травмировало такое отношение. Может, другие дети и не обращают внимания на семейную жизнь своих родителей, с нами же было иначе. Мы никак не могли понять, почему мать прожила с Джозефом сорок лет. Он вел себя так, как ни в коей мере не подобает выглядеть супругу. Дни юбилея их свадьбы? Это его не интересовало. Он никуда не ходил с мамой. Цветы? Забудьте об этом. Но невзирая ни на что, как только Джозеф появлялся у двери, мать шептала: «О, Джозеф!» И все же, наряду с загадочным поведением нашего отца, мать была не менее загадочной для нас. Оставалось множество вопросов, на них мы не получали ответа: почему она оставалась с мужем, который издевался над своими детьми? Почему она не защищала нас? Могу лишь предположить, что она безумно любила Джозефа. Кроме того, возможности женщины с восемью детьми были ограничены. Может быть, она считала себя безгранично счастливой, имея физический недостаток, заполучить мужа. Или она его попросту боялась.
С 1980 года начали зреть гроздья гнева нашей матери: она была сыта по горло изменами своего мужа.
Раньше она никогда не отвечала на любопытные вопросы Майкла насчет своего супружества.
— Не правда ли, мы все — жертвы случайности,— подтрунивал он над матерью. — Ребби и Джеки вы запланировали, а мы, остальные, были не предусмотрены.
Сейчас она делилась с нами подробностями своей жизни с Джозефом. Мы удивились, когда однажды она коротко и ясно заявила нам:
— Я разведусь с Джозефом. Я жду, когда вы станете немного постарше. Возможно, это будет тогда, когда Дженнет закончит школу.
Затем мать стала следить за Джозефом. Годами я наблюдала, как он шептался по телефону, стоило только ей уйти из дому. Я была уверена, что он что-то скрывает, и я рассказала об этом матери. Однажды она сказала:
— Я иду в магазин за покупками.
И вышла через парадную дверь, а потом вместо того, чтобы сесть в машину, прошла через студию записи и подслушала телефонный разговор ничего не подозревавшего отца с его любовницей: они договаривались о встрече. Когда Джозеф поехал на свидание, она отправилась вслед за ним и свела счеты с этой женщиной у ее дома.
— Я не знаю, что на меня нашло,— рассказывала она Майклу и мне на следующий день,— но когда я увидела их вдвоем, меня охватила такая ярость, что я схватила ее за шиворот и ударила.
Я не могла поверить в это.
— Ты в самом деле так сделала?
— Да.
Мы разрывались между радостью, что она, наконец, отважилась на протест, и печалью, что Джозеф довел ее до такого унижения.
— Мама,— утешали мы ее,— твой муж не стоит этого.
— Я больше не могу терпеть,— закричала она с непривычной для нас решимостью.
А так как она в самом деле сходила к адвокату, мы были удивлены еще больше. Реакция Джозефа была скупой и сдержанной. Годами он позволял себе делать все, что ему нравилось, и вдруг все кончилось? Практически за одну ночь мать стала другим человеком. Раньше она отказывала себе в роскоши, а теперь ходила за покупками и возвращалась с коробками, полными дорогих платьев. Однажды я увидела, как она убирала шляпу, пальто и туфли — все из меха леопарда.
— Мама! Это же тебе совсем не подходит. Зачем ты купила ненужное?— испуганно воскликнула я.
— Потому что я ухожу от отца. Переезжаю к своим старикам.
«Мама» и «Папа», ее отчим, после выхода на пенсию переехали в Алабаму. Мне было трудно представить маму в ее леопардовом наряде в каком-то захолустном Хёртсборо, потому что она никогда не надела ни одного из тех платьев, которые покупала здесь. Джозеф очень страдал от разлуки. Он постоянно звонил маме, чтобы она вернулась. Мы его никогда не видели в таком отчаянии. Он больше не встречался со своими любовницами, не ходил в офис и сидел без дела целыми днями. Я не припомню, чтобы он когда-нибудь так подолгу бывал дома. Ежедневно звонила из Алабамы мать:
— Ла Тойя, он плакал и умолял меня вернуться.
— Мама, ты хочешь теперь развестись с ним или нет? Кажется, ты уже теряешь свою уверенность.
— Ты бы только слышала, как он плачет! Как малое дитя. Я услышала в ее голосе удовлетворенность.
— Это так непохоже на Джозефа, мама.
— Он меня еще любит, он хочет меня вернуть. Кажется, Джозефу удалось смягчить ее гнев, потому что через несколько недель она снова была с нами.
Зато отец быстро вернулся к своему прежнему образу жизни. Разница была лишь в том, что он теперь не афишировал свои грязные делишки перед женой, а считал своим долгом сообщать о них своим детям. Я хорошо помню, как однажды мы с Дженнет пошли к нему в офис и должны были сидеть лицом к лицу с его секретаршей, которую звали Джуди. Она была занята телефонными заказами:
— ...о, это платье стоит 900 долларов? О'кей, я его возьму! Кредитная карточка на имя...— и она объявила гордым тоном: — Джозефа Джексона.
Она заказала в нашем присутствии товаров не менее чем на тысячу долларов. Сделав последний заказ и повесив трубку, прошла в кабинет к отцу.
— Дай мне другую кредитную карточку, - потребовала она сварливым голосом.
— Тс-с-с,— прошептал Джозеф.— Они могут услышать.
— Не могу понять, как она командует им,— прошептала я сестре.
Но прежде чем Дженнет успела ответить, Джуди уже сидела у телефона и набирала новый номер:
— ...да, знаете, какие туфли я имею в виду? Те, что на витрине. Хорошо. Тогда и эту пару, пожалуйста. Счет пришлите, пожалуйста, Джозефу Джексону, а туфли доставьте по моему адресу.
Что еще больше злило нас, так это постоянные телефонные звонки домой. Когда мама не смогла больше терпеть этого, она сказала Джуди:
— Из уважения ко мне вы не должны больше звонить и не должны работать у моего мужа.
— Вы не имеете права мне указывать,— возразила нахальная секретарша.
Тогда мать выставила Джозефу ультиматум: или он немедленно увольняет Джуди, или развод.
— Не беспокойся,— заверил мой отец,— я все улажу.
Конечно, он ничего не сделал, и вскоре мама это обнаружила, когда позвонила Джозефу на работу и услышала голос Джуди, который нельзя было перепутать ни с чьим другим:
— Алло, фирма Джо Джексона.
— Хватит!— закричала мать и бросила трубку.— Больше я не буду терпеть ни минуты!
 
ИннаДата: Четверг, 18.02.2010, 21:46 | Сообщение # 13
Группа: Администратор
Сообщений: 14898

Статус: Offline



Она, Рэнди и ее подруга Джули сели в машину и помчались в бюро Джозефа. Когда Джуди оторвала свой взгляд от письменного стола, перед ней стояла красная от гнева мать:
— Немедленно убирайтесь отсюда!
— Нет,— нагло ответила та.— Вы не смеете мне указывать.
— Тогда мы поговорим, но не здесь, а лучше всего в холле.
Так как Джуди не последовала этому предложению, мать, обычно такая добрая и спокойная, схватила ее за волосы и потащила к двери. В холле мать отпустила Джуди и приказала ей:
— Вы оставите моего мужа в покое, понятно? Вы мне надоели.
К сожалению, этот эпизод обошел все музыкальные издания. Мать, конечно, нагнала страху на Джуди, но унизилась еще раз.
История не закончилась и на этом. К сожалению, отец еще несколько лет продолжал связь с Джуди. И хотя матери не удалось помешать этому, она, по крайней мере, показала Джозефу и всем нам, что она больше вовсе не та покорная, терпеливая, всепрощающая женщина, что раньше. Она больше не станет молчать, если будет чувствовать, что ее семье, ее супружеству угрожает опасность. Мама стала меняться, и, к сожалению, не только к лучшему.
Глава 6
Когда я думаю о начале 80-х годов, труднее всего восстановить события в хронологической последовательности. Наверное, это объясняется тем, что наша тогдашняя жизнь протекала очень монотонно. Романы, любовные приключения, знакомства с молодыми людьми, — всего этого для меня просто не существовало.
Мое отношение к мужскому полу, к сексу вообще, было таким же пуританским, как и взгляды моих родителей: свидание — это прелюдия супружества, а секс без намерения произвести на свет ребенка — грех. Таких взглядов я придерживалась до недавнего времени. Как говорится, что тебе неведомо, того ты не жаждешь. Даже когда мне было уже за двадцать, мужчины для меня почти ничего не значили — возможно, потому, что я опасалась, что мать убьет меня, если я выйду замуж без ее разрешения. Еще хуже то, что я обычно даже не замечала, что мужчина мною по-настоящему интересовался. Так как я росла рядом с братьями, у меня были с мужчинами дружеские отношения, и я была совершенно неопытной в таких видах общения, как флирт.
Вскоре после того, как популярный эстрадный певец Принс записал свой первый альбом, я познакомилась с ним во время прогулки на роликовых коньках. Он робко подошел ко мне:
— Привет,
— Привет,— ответила я невозмутимо.
— Я — Принс.
— Я знаю.
Его было нетрудно узнать по карим глазам, зачесанным назад черным волосам и бородке. Хотя я присела, потому что хотела надеть коньки, он был ненамного выше меня.
— Я хочу тебе сказать, что я до смерти люблю тебя,— прошептал он страстно.
— Да?— я думала, что это его манера говорить комплименты.
Я понятия не имела, что с ним происходит, пока он не сказал:
— Я храню все твои фотографии. Мне все-все нравится в тебе.
Другая девушка, наверное, сразу обняла или поцеловала бы его. А я, что я? Я встала и крикнула:
— Ну, надеюсь, ты хорошо повеселишься сегодня вечером,— и укатила.
В 1980 году мои братья выпустили две пластинки под общим названием «Триумф», которые по количеству проданных экземпляров должны были намного превзойти их первый успех. С одной из песен — «Ты можешь почувствовать это» — был снят изумительный видеоклип. Как и другие поздние песни Майкла и его братьев, эта выражает чувство ответственности, беспокойство Джексонов за состояние мира. Мы чувствуем себя обязанными, согласно нашей вере, проповедовать мир без насилия, слово Господне.
Мои братья по-прежнему любили музыку, но многочисленные турне стали для них в тягость, особенно для тех, у кого были дети. Во время турне в 1981 году они при каждом удобном случае уезжали домой, даже если речь шла об одном-двух днях. Когда в конце гастролей группа могла позволить себе небольшой отдых, наш менеджер-отец уделял внимание своим младшим дочерям. Я записала в том году свою новую пластинку "Моя личная жизнь». Так как производство находилось в руках Джозефа, я не могла оказать никакого влияния на результат. Хотя и не была довольна им. Тогда же я поклялась никогда больше не идти на такие компромиссы. Я хотела проявить все свои способности, но это не могло осуществиться, пока в мое творчество вмешивается отец.
Я и Дженнет больше не ездили вместе со всеми Джексонами на «семейные гастроли», у нас было много своих дел. Я выступала по телевидению в Европе и познакомилась со многими исполнителями, которые уже добились успеха или были на пути к нему.
Однажды я должна была вручать приз на Всеамериканском музыкальном конкурсе. В день торжества, которое должно было транслироваться по телевидению, я слегла с сильными болями в животе. Мои родители пришли ко мне в комнату и стали советоваться, что делать. Джозеф пробурчал:
— Я знаю, как лечить такую болезнь. Он вышел и вскоре вернулся с бутылочкой лекарства, которое содержало слабое успокоительное средство. Затем отец обратился к Дженнет:
— Переоденься и будь готова. Если Ла Тойя не сможет подняться, ты ее заменишь. Сестра не была в восторге от такой перспективы.
— Ты у меня быстро выздоровеешь,— пригрозила она.— Не имею ни малейшего желания выходить вместо тебя на сцену. Ну, поднимайся, живо! Джозеф сунул ей в руку пластиковую бутылочку:
— Ла Тойя должна принимать это лекарство через каждые два часа, ты поняла?
Вскоре подъехала машина, и я не успела оглянуться, как мы уже были в пути. Несколько часов до начала торжества мы провели в томительном ожидании.
Каждый раз, когда я издавала тяжелый вздох, Дженнет бросалась к флакончику.
— На, возьми, тебе снова нужно принять таблетку.
Я никогда раньше не пользовалась такими препаратами и, хотя лекарство было очень сильным, чувствовала себя полностью расслабленной.
— Я больше ничего не хочу, Дженнет! У меня было такое чувство, будто мой язык превратился в липкую кашу.
— Мне плохо, и я ужасно устала...
— Идем, Ла Тойя,— скомандовала она, твердо решив, что уж она-то позаботится о том, чтобы я вышла на сцену.
Когда началась торжественная церемония, я сидела в своем длинном, украшенном жемчугом платье рядом с Дженнет в зрительном зале и ждала своего выхода, Дженнет между тем комментировала без передышки все происходящее и прошептала мне, что главный ведущий, певец Тедди Пендер-грасс, положил на меня глаз.
— Ты что, не видишь, что он все время на тебя смотрит?
— Дженнет... мне это... совершенно безразлично. Наконец вызвали меня.
— О'кей, Ла Тойя,— сухо сказала сестра. — Тебе пора на сцену.
— На сцену? А где я вообще?
— Ты на вручении призов Всеамериканского музыкального конкурса! Дженнет тряхнула меня за плечи:
— Смотри, чтоб до сцены дошла!
Каким-то чудом я добралась до сцены, произнесла речь и вручила приз.
В ту ночь я спала сном младенца.
Во многих отношениях я и Дженнет были похожи на мать и ее сестру Хэтти, когда они были молодыми и жили в Ист-Чикаго. Насколько бойкой и агрессивной была Дженнет, настолько робкой и замкнутой была я. Сестра не особенно заботилась о своем внешнем виде. А Майкл часто приглашал к нам в Хейвенхерст знаменитых людей. Среди них были Марлон Брандо, Софи Лорен, Мохаммед Али и Элизабет Тейлор. Так как мы всегда знали, какие знаменитости появятся, мы и дома не чувствовали себя раскованными. Нельзя было ходить в домашней одежде или вовсе в халате. Как бы это ни было обременительно для нас, ничего не оставалось, как смириться и ходить тщательно одетыми каждый день. Для Дженнет это было слишком, и однажды она спустилась в гостиную в мятой футболке и бейсбольной шапочке. Когда гости недоуменно уставились на нее, она бросила им на ходу беспечное:
— Привет!— и повернулась к ним спиной. Майкл был возмущен и рассердился, как никогда:
— Только попробуй еще раз появиться в таком виде! Ты даже не знаешь, кто был у нас в гостях!
— Я не выдержу больше в этом доме,— жаловалась Дженнет.— Никогда не походишь так, как хочется. Сперва нельзя ходить раздетым из-за прислуги, теперь нельзя выйти в гостиную в чем хочешь. С ума сойти можно!
Я хорошо понимала ее, но дипломатично, как и всегда, упрекнула ее:
— Дженнет, твоя футболка доходит лишь до сих пор...
— И это с твоими-то ляжками,— вставил Майкл, всегда расположенный к шуткам.
Он был очень радушным хозяином и всегда беспокоился, есть ли у гостей все, чего душа пожелает. Когда у нас бывали гости, брат по десять раз отзывал меня в сторону и спрашивал:
— В самом деле, напитков достаточно? Ты не думаешь, что они хотели бы съесть что-то другое? Как ты считаешь, все в порядке?
— Майкл, я спрашивала, они очень довольны.
— Точно?
— Совершенно точно.
А с вежливостью у Майкла бывали порой затруднения. Однажды, уже собираясь уходить, я захотела разыграть его. Пробралась в комнату отца и позвонила брату. Изменив голос, спросила:
— Алло, я говорю с Майклом Джексоном?
— Да, в чем дело?
— Я секретарь Сидни Лэмита.
— О, здравствуйте!
Майкл восхищался этим режиссером еще с того времени, когда они вместе работали над видеоклипом «Привидение». Он просто ошалел от счастья.
— Мистер Лэмит в Лос-Анджелесе и хотел бы с вами встретиться.
— Правда?— я услышала, как Майкл с криком «Ла Тойя! Ла Тойя» ринулся в мою комнату. Я быстренько спрятала трубку под подушку.
— Я в комнате Джозефа! Он просунул голову в дверь:
— Угадай, кто со мной сейчас говорит по телефону? Секретарша Сидни Лэмита! И знаешь что?— Майкл от волнения чуть не спятил, а я едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться.— Сидни Лэмит хотел бы меня увидеть!
— В самом деле?
— Да, побегу, она ждет у телефона. Через несколько секунд я услышала:
—Алло!
— Да, Майкл,— ответила я снова, старательно коверкая голос.— Мистер Лэмит хотел бы посетить вас дома. В данный момент он находится неподалеку от вас. Можно ему заглянуть к вам?
— Это не шутка? Подождите!
Майкл снова ворвался в комнату Джозефа:
— Ла Тойя, что сейчас делать? Он едет к нам.
Я бы охотно повидался с ним, но...
Он обвел взглядом помещение, которое выглядело, как видно, небезупречно.
— Начинайте уборку!— крикнул он и побежал к телефону, чтобы сообщить «секретарше», что готов принять мистера Лэмита.
В меня вселился бес, я решила подпустить дыму:
— Знаете, Майкл, мистер Лэмит считает вас ужасно талантливым и до сих пор говорит о вашем необычайном успехе в «Привидении».
— О, большое спасибо! Но мне надо подготовиться. До свидания!
— Мама!— закричал Майкл. — Сидни Лэмит едет к нам. Скорее! Откройте ворота гаража и приберите в доме.
Он выкрикивал свои команды, как фельдфебель. Потом начал лихорадочно вытаскивать из шкафа свои костюмы.
— Что мне надеть? Как причесаться? Он испортил мне весь спектакль, встречая гостя у ворот. Я больше не могла сдержаться:
— Скажи, Майкл, ты хочешь заночевать здесь, на улице?
— Я не понимаю, о чем ты говоришь, Ла Тойя,— ответил он рассеянно, продолжая напряженно всматриваться вдаль.
— АО чем вообще говорила секретарша? Она говорила вот так?
И я снова заговорила с акцентом. Майкл резко обернулся ко мне:
— Да,— он на секунду задумался.— Подожди-ка. Ты подслушивала?
— Нет, Майкл,— невинным тоном возразила я.
—• В самом деле — нет? Но откуда же ты знаешь, что она сказала?
— Потому что это была я! Он долго не мог прийти в себя.
— Ну, дошло, наконец?— я так хохотала, что не заметила, как брат схватил поливочный шланг. Со злорадной улыбкой он поливал меня из шланга, пока я не стала похожа на мокрую курицу. Хорошо, что мама пришла на помощь...
Но если мне нужна была его помощь, не было ближе и отзывчивее человека, чем Майкл. Он ехал за покупками и привозил мне целую стопку журналов или видеокассеты с фильмами про Микки-Мауса, которые мы смотрели все вместе. Иногда он приносил что-нибудь особенное, например, автограф Фрэнка Синатры.
Однажды Майкл ошарашил меня тем, что пригласил Гэри Гранта, так как он знал, что я боготворила этого известного актера. Со временем я познакомилась со многими знаменитостями, но этот человек всегда интересовал меня больше, чем другие. Вскоре после того, как он посетил нас, его не стало. Надо сказать, что мистер Грант в свои 82 года был обходительным, вежливым и умным. Когда я вошла в гостиную, он пригласил меня, выговаривая слова со своим милым английским акцентом, будто он был хозяин, а я — его гостья:
— Ах, пожалуйста, останьтесь. Не желаете ли присесть? Этот вечер я никогда не забуду.
Однажды у нас в гостях побывал один музыкант, известный своим пристрастием к черной магии. На прощание гость передал нам большую картонную коробку. Дженнет и я принесли ее в мамину комнату, где Майкл осторожно открыл ее. Там было много маленьких коробочек, в которых лежали странные вещи: маленькая веточка, засохшие листья и одна магнитофонная кассета. Мы смотрели на коробочки и думали об одном и том же: наверное, слухи ходят не зря... Не было ни записки, ни слова, объясняющего значение странного подарка.
— Майкл, пошли прослушаем кассету,— настаивала Дженнет, но Майкл только покачал головой.
— Чтобы кто-то потом упрекал меня в том, что я краду чужие песни? Ни за что не буду слушать кассету!
Мы отдали ее нашему служащему, который через несколько минут сообщил:
— Слышны музыка и речь, но все шиворот-навыворот.
Вместе с Майклом мы гадали, что могут означать эти коробочки и кассета. Конечно, мы задавали себе вопросы, не пытался ли этот человек повлиять на Майкла с помощью магии. Брат считал, однако:
«Если ты верен себе, тебе ничего не страшно». И хотя я знаю, что он был прав, у меня мурашки по спине бегают, когда я думаю об этом случае.
Больше всего нам нравилось принимать у себя детей, которые часто просили о встрече с Майклом. И он никогда не мог отказать им. Бесчисленному количеству неизлечимо больных детей хотелось встретиться с Майклом. Это было их последним желанием. Он навещал этих детей в клинике или дома, или даже приглашал их к нам в Хейвенхерст, где они могли оставаться сколько угодно. Каким счастьем светились детские лица, когда наши маленькие гости узнавали, что они могут посмотреть в нашем частном кино любой фильм или выбрать любимое лакомство из нашей кондитерской. Майкл уделял им очень много времени: показывал экзотических зверушек, играл с детишками в новые видеоигры. Короче говоря, он делал все, чтобы обреченные дети хоть на какое-то время почувствовали себя счастливыми. Один мальчик, у которого была злокачественная опухоль, умер через два дня после того, как вернулся из Хейвенхерста. Когда Майкл узнавал о смерти одного из детей, он рыдал. Он их по-настоящему любил. И Раина Уайта, отважного юношу, заболевшего СПИДом и боровшегося за то, чтобы проблемы, которые принесла с собой эта болезнь, стали предметом пристального внимания общественности. Райан и его семья часто бывали у нас и на ранчо в Санта-Инес. Когда юноша умер в 1990 году, Майкл даже пошел, вопреки своим обычным убеждениям, на похороны Райана.
Мы и так много времени проводили вместе, но когда приходили гости, Майкл всегда настаивал:
— Пожалуйста, спустись вниз!
— Ах, Майкл, сходи, пожалуйста, один,
— Прошу тебя, Ла Тойя.
— Хорошо, я приду попозже.
— Нет, теперь.
Иногда мне казалось, что ему одному было слишком много славы Майкла Джексона, и он хотел поделиться ею с близкими людьми. Однажды у нас в гостях был Юл Бриннер, между прочим, блестяще сыгравший в свое время Тараса Бульбу в одноименном голливудском фильме. И так как мой брат из-за своей застенчивости едва выдавил из себя несколько фраз, я была вынуждена весь вечер развлекать знаменитого актера разговорами о его нашумевших ролях.
Конечно, многие найдут это несколько странным, как и то, что мы с Майклом иногда одевались, как близнецы. Причем я даже не могу объяснить, почему мы так поступали.
— Давай наденем ярко-красные свитера и черные брюки,— предложил кто-то из нас.
— Великолепно!— ответил другой.
Сказано — сделано! И мы отправлялись на прогулку, умирая от смеха, когда прохожие пялили на нас глаза.
 
ИннаДата: Четверг, 18.02.2010, 21:48 | Сообщение # 14
Группа: Администратор
Сообщений: 14898

Статус: Offline



В начале 1983 года пластинка «Триллер» была выпущена тиражом 50 миллионов экземпляров. Две песни заняли первые места в самых представительных хит-парадах. Пять песен попали в первую десятку: "Триллер", "Когда я что-то начинаю", "Человеческая душа", "Симпатяшка" и совместная с Полом Маккартни «Моя девушка». Кроме того, пластинка неожиданно для нас получила целых восемь призов.
Для Майкла в данном случае важно было нечто другое. «Триллером» он доказал, что музыка может преодолеть предрассудки. Однажды он заявил:
— Я добьюсь, что люди во всем мире признают меня и скажут: «Я люблю Майкла Джексона и его музыку, а какого цвета у него кожа, все равно».
Замечательными видеоклипами «Билли Джин» и «Ударь» ему удалось преодолеть незримый барьер, отделявший цветных музыкантов от американского музыкального видеомира. Он открыл дорогу в нарождавшийся жанр видеоклипа целому поколению способных негритянских исполнителей.
Биографы причислили выступление Майкла с «Билли Джин» в передаче, посвященной 25-летию фирмы «Мотаун Рекорде», к выдающимся событиям в истории музыки. В своем черном, расшитом золотой нитью жакете (который я когда-то купила матери), Майкл танцевал на сцене под написанную им «Прогулку под луной» и приводил публику в неописуемый восторг. Когда он вернулся ночью домой, он был в состоянии эйфории, обрушив на нас множество историй, которые били из него фонтаном: кто и что сказал на концерте, кто с кем схлестнулся и кто кому вцепился в волосы. Особенно подробно он сообщил о словесной дуэли Дайаны Росс и Мэри Уилсон.
Когда глава фирмы-юбиляра попросил Майкла выступить с братьями в передаче «Мотаун-25: вчера, сегодня, всегда», Майкл сразу же отказался. Это было не из-за каких-то скрытых предубеждений против фирмы грампластинок или ее шефа. Причина в глубоком предубеждении, почти что отвращении Майкла к телевидению, которое засело в нем после отснятой в шутку музыкальной серии «Джексоны». Зрителям в тот вечер был преподнесен кем-то неудачно придуманный эпизод возвращения Майкла в лоно семьи. На самом деле речь могла идти разве что о Жермене, который вновь примкнул к братьям. Хотя Майкл и выступает в большинстве случаев как солист, но он и сегодня участник ансамбля. Мне трудно говорить об этом, но надо сказать, что Жермен завидовал успеху младшего брата. В то время как Майкл работал над новым альбомом, от Жермена не было ни малейшей поддержки, а на семейном совете он ядовито заметил:
— Майкл тратит все свое время на «Триллер», но никто не даст ни цента за это барахло. Кроме того, песенки там записаны дерьмовые.
— Ты не смеешь так говорить!— запротестовала я.— Песни изумительные, и Майкл считает, что альбом принесет рекордную прибыль.
— Ну как же! Твой братец по-прежнему живет в сказочном мире, считая себя каким-нибудь Питером Пэном,— он пренебрежительно покрутил пальцем у виска.— Ты за него всегда заступаешься. Вы липнете друг к другу, как репейники.
Все Джексоны, не считая Жермена, были безмерно рады триумфу «Триллера», хотя у братьев и возникало ощущение того, что Майкл затмил их.
Все мы одинаково любили Жермена и Майкла, и нам было больно читать в прессе злые измышления Жермена о нашем младшем брате. В то же время Жермен подчеркивал, что он не ревнует Майкла, что вся семья принимает участие в его успехе. Вероятно, Жермену очень хотелось представить все именно так, но на самом деле Майкл сам достиг успеха. Как и всегда, никто из нас не осмелился сказать Жермену, что он неправ.
В то время как Жермен пытался опорочить Майкла, он хотел, чтобы шестеро братьев снова были вместе. В 1983 году Жермен разорвал свой контракт с «Мотаун Рекорде» главным образом из-за того, что Бэрри Гордон не сдержал своего обещания сделать из него солиста. Жермен понял, но несколько поздновато, то, что давно поняли Джозеф и другие: фирма была просто не в состоянии выводить своих исполнителей к вершинам побед.
Я знаю также, что совместное выступление Жермена, Майкла, Рэнди, Тито и Джеки на юбилее «Мотауна» было для всех счастливым моментом. Я с волнением следила за их репетициями дома, и когда они начали исполнять «Вернись», «Любовь спасет тебя», «Никогда не говори «прощай» и «Я буду там», у меня сжималось сердце. Жермен предложил снова быть вместе, и все согласились. Каждый при этом мог записывать свои пластинки.
— Мы должны держаться вместе, как надлежит братьям, ездить в турне. И возвращаться с триумфом,— так говорил Жермен на одном семейном совете. Потом он пожаловался, бросив взгляд на Майкла:
— Но вы знаете, с кем у нас проблема, кто слишком задирает нос!
Мы удивленно переглянулись. Зачем он это делает?
Один лишь отец безоговорочно поддерживал Жермена. Если бы его сыновья снова работали вместе, все было бы почти как в прежние дни, но с явным ущербом для него самого: Джозеф не смог бы больше активно вмешиваться в их дела. С самого начала он впутывал мальчиков в невыгодные проекты, вел бесполезные переговоры, конфликтовал с людьми из музыкального бизнеса и, в конце концов, больше создавал проблем, чем решал их. Чтобы защищать самих себя, мои братья поставили его перед свершившимся фактом: в дальнейшем он только будет числиться их менеджером.
Майкл был первым, кто не захотел смириться с тем, как Джозеф устраивал его карьеру. Часто он вздыхал:
— Ох, Джозеф идет! Сейчас снова начнет мне навязывать то, чего я не хочу. Боже мой, как я это ненавижу!
Когда я однажды рассмеялась, слушая его жалобы на отца, Майкл ответил:
— Его любовь ты почувствуешь когда-нибудь на своей шкуре, Ла Тойя. Это не очень-то смешно, когда он заставляет тебя делать то, чего ты вовсе не желаешь. Ты хочешь что-то сделать самостоятельно — и не можешь. Тогда ты поймешь, как я себя сейчас чувствую.
И он, как всегда, оказался прав.
С восемнадцати лет Майкл начал сам заключать свои контракты. Я слышала, как он разговаривал по телефону с помощниками отца Фредди Де Ман-ном и Роном Вайзнером:
— Я хотел бы, чтобы все было выполнено точно
так, как я задумал. Вы меня поняли?
Только в начале 1983 мои братья официально расстались с Джозефом и его ассистентами Вайзнером и Де Манном. Отец был расстроен и зол, что он не сможет получать свои проценты от доходов сыновей. Впервые он был не тем Джозефом Джексоном, который держит в своих руках все «бразды правления», как он сам любил повторять. Это было для него горькой утратой. И хотя он оставался менеджером у меня и Дженнет, да еще у некоторых других исполнителей, о которых пока никто не знал, — это было не то, что прежде.
Когда в прессе поползли слухи о его «отставке», отец сделал вид, как будто это его не касается, заявив в одном интервью:
— Есть негодяи, которые пытаются расколоть и очернить его участников. Этим кровососам нужны только деньги. Я был со своими детьми с самого начала и останусь с ними.
Джозеф так объяснил репортерам, почему он привлек к работе Вайзнера и Де Манна: «Я считал, что в работе с такими гигантами средств массовой информации, как телекомпания Си-би-эс, мне нужны белые. Но они никогда не рассматривали меня как равноценного партнера».
Мы были неприятно поражены и возмущались расистскими высказываниями Джозефа. Майкл следующим образом высказал свое мнение на этот счет: «К счастью, я дальтоник и оцениваю людей не по цвету кожи, а по тому, что и как они делают. Мне все равно, какого происхождения или расы эти люди. Главное, понимают ли они что-то в своей работе». И добавил: «Для меня нет вопроса, чем одна раса лучше другой, Я надеюсь, что когда-нибудь люди всех цветов кожи научатся любить и понимать друг друга».
Но, в принципе, мы знали правду не только об отце, но и о матери. С тяжелым сердцем я должна признаться, что они оба приверженцы расистских взглядов. Их предубеждения направлены против евреев, которые нередко занимают влиятельные посты в музыкальном бизнесе.
— Куда ни пойдешь, что ни делаешь — всюду натыкаешься на еврея,— часто жаловалась мать. Но на этом ее тирада не заканчивалась: — И всюду они занимают ключевые посты. Евреи всегда вмешиваются во все дела, им нравится, когда они кого-то проверяют. Как я их ненавижу!
Когда же ей приходилось сталкиваться с ними лицом к лицу, мама была сама любезность. Смешно, но если у Джозефа появлялись проблемы в делах, особенно юридические, мама постоянно говорила:
«Чтобы все уладить, надо найти еврея, в конце концов, в их руках все, весь мир!» К. сожалению, ее экстремистские взгляды повлияли на Дженнет, которая однажды поддержала канонаду ее брани и сказала, что она тоже ненавидит евреев.
Когда я слышу подобные речи, мне становится противно, особенно если они исходят из уст моей матери. Как может верующая женщина так ненавидеть? Каждого, кто в нашем присутствии позволял себе делать антисемитские выпады, мы с Майклом одергивали. Мы ходили в школу, где учились преимущественно еврейские дети, и никак не могли согласиться с родителями.
— Ты не можешь утверждать о превосходстве какой-либо расы,— возражала я матери.— Все люди равны.
— Посмотри на это с другой точки зрения, мама,— включался в разговор Майкл.— Мы ведь тоже своего рода меньшинство, как и евреи. А сколько им пришлось вынести, выстрадать, но они сплотились и добились успеха. Почему же мы, чернокожие, не можем сделать так же?
Но всегда, когда кто-то из нас хотел ей объяснить, что целый народ нельзя винить из-за одной личности, она упрямо возражала:
— Не рассказывайте мне сказки! Я побольше вашего пожила на свете. Некоторые из моих братьев были так же, как я и
Майкл, возмущены расистскими взглядами наших родителей.
— Мы сыты по горло такими разговорами,— говорил один.
— Каждый раз, когда я прихожу, я вынужден слушать болтовню о евреях. Надоело. Разве больше не о чем поговорить?— возмущался другой.
Но мама упрямо повторяла:
— Гитлер допустил большую ошибку, не уничтожив всех этих проклятых евреев. Он их оставил столько, что они снова расплодились.
Джозеф при этом добавлял:
— Проклятые евреи!
27 января 1984 года, когда дома были только я и мама, нам сообщили по телефону, что Майкл тяжело пострадал в результате несчастного случая на конкурсных съемках. Звонивший не мог сообщить никаких подробностей, он только знал, что Майкла доставили в больницу. Мы сразу же помчались по указанному адресу, где нас уже ждали потрясенные Джеки, Тито, Марлон и Рэнди.
Оказалось, что на стадионе группа репетировала какие-то пассажи перед публикой. Майкл должен был в начале своего выступления протанцевать, спускаясь с высокой лестницы. Он появлялся на верхней ступеньке из блестящего моря огней. На последней репетиции режиссер попросил его подольше задержаться в исходной позиции. Майкл согласился, но на этот раз фейерверк начался слишком рано, и его волосы загорелись. Майкл заметил это, когда начал спускаться с лестницы танцевальным шагом. Он закричал. К счастью, сын Марлона Брандо, Майк, не растерялся. Он попытался руками погасить пламя. Никто другой не проявил такого присутствия духа. Кто-то попытался приложить к ранам лед, укрыть Майкла и успокоить его до приезда санитаров.
Приехав в больницу, я сразу же кинулась к Майклу. Он лежал в кровати, и я вспоминаю, каким маленьким он показался мне тогда.
— Майкл, тебе плохо?— спросила я нежно. Превозмогая боль, он ответил:
— Не беспокойся, Ла Тойя, со мной все в порядке.
Майкл очень беспокоился, что ожоги могут обезобразить его. И так как более всего пострадала затылочная часть, он не мог установить, насколько тяжелы были ожоги.
— Как я выгляжу?— спросил он.— Ты полагаешь, что все будет, как раньше?
Рана выглядела ужасно. Обожженный участок был величиною с ладонь, и мне пришлось взять себя в руки, чтобы не застонать. Желая успокоить его, я сказала:
— Уверяю тебя, все будет хорошо.
И быстро переменила тему.
Затем Майкл был переведен в медицинский центр Броутмана, где его прооперировали (Майкл когда-то посещал там пациентов с ожогами, чтобы утешить их). Уже через несколько дней его выписали, а затем после двух дополнительных операций от ожогов не осталось и следа.
Случай был настолько тяжелым, что можно было ожидать худшего. Истинной причины несчастья так и не удалось установить.
В то время, когда Майкл набирался сил после операции, одна из газет сочинила небылицу, приписав ему связь с актрисой Брук Шилдз. Мой брат вырос в такой же изоляции от противоположного пола, как и я, и придерживался таких же взглядов:
что секс дозволен лишь в супружестве и что свидание с девушкой должно заканчиваться браком. До того времени у него была только одна более или менее серьезная дружба в конце 70-х годов с Татум О'Нил. И хотя Татум было всего пятнадцать лет, во многих отношениях она была опытнее, чем Майкл, так как общалась только со старшими по возрасту. Тогда я находила странным, что ее отец, знаменитый актер Райан О'Нил, уезжая на съемки, часто оставлял несовершеннолетнюю дочь и ее младшего брата без присмотра. Но для них это было совершенно обычным делом, как и для других детей знаменитостей, которые знали о своих родителях все:
что они пили, принимали ли наркотики и занимались еще кое-чем. Если некоторые из братьев и сестер чувствуют себя обделенными детством, то это случилось не из-за алкоголя и наркотиков, а из-за нашей работы, которая началась слишком рано. Но в Голливуде только немногие из наследников звезд могли в полной мере насладиться детством.
В противоположность утверждениям прессы, отношения Брук и Майкла были чисто платоническими, по крайней мере, в глазах Майкла. От меня и Дженнет не укрылось то, что его юная поклонница преследовала совершенно другие цели. Если мы хотели все вместе посмотреть дома фильм, Брук всегда заявляла:
— А я сяду рядом с Майклом.
Потом она брала его руку и ворковала:
— Майкл, где мы сядем?
Вместе с Дженнет я пришла к выводу, что Брук слишком спешила, особенно когда строила планы их совместной жизни. Она непременно хотела повсюду сопровождать Майкла и при каждом удобном случае надоедала ему:
— Майкл, ведь правда, я твоя подруга? И хотя это произносилось с вопросительной интонацией, звучало как утверждение.
— Ты и я — мы всегда будем вместе. Как в делах, так и в личной жизни Майкл часто не мог сказать решительное «нет».
— Ла Тойя, ну что мне делать,— даже в таких деликатных случаях нередко спрашивал он.
— Поступай, как знаешь...
— Да я вообще не знаю, нужна ли мне подруга.
— Ну, конечно!— сияя, восклицала Бруки.— Мы созданы друг для друга.
Однажды в подобной ситуации Майкл отвел меня в сторону и спросил:
— Ла Тойя, хах мне объяснить ей, что я не хочу?
— Скажи ей об этом четко и определенно, Майкл.
Дженнет, которая терпеть не могла Брук и за ее спиной называла ее «Жирафий зад», радостно заявила:
— Я могу сказать ей это!
Но Майкл, вздохнув, сказал с убитым видом:
— Нет, я сам ей все объясню. Но вы должны знать,— он понизил голос,— она пыталась поцеловать меня.
— В самом деле?
— Да, она смелее, чем кажется.
Для нас в этом не было ничего нового. Другие женщины, которые чувствовали относительную неопытность и природную робость Майкла, еще смелее подступали к нему. Но были женщины, которые относились к нему чисто по-дружески, дарили подарки, которые он принимал как знаки дружеского расположения. Одна знаменитая актриса подарила Майклу прекрасное шелковое постельное белье, на котором были вышиты ее инициалы «Э.Т.» Для нас это был просто роскошный подарок, и ни у кого в таких случаях не появлялось никаких пошлых мыслей.
Я пошла на вручение призов Американской ассоциации музыки вместе с Майклом и Брук. Это был самый томительный вечер в моей жизни. Вначале я сидела рядом с Брук. Немного дальше, в том же ряду, сидел знаменитый испанский певец Хулио Иглесиас, чей голос мне очень нравился. Я часто слушала его пластинки, и так как я находила его очень привлекательным, у меня на камине стояла его фотография с автографом. Вдруг Брук взволнованно зашептала мне на ухо:
— Ла Тойя, Хулио смотрит на тебя.
— Не выдумывай, тебе просто показалось,— отмахнулась я.
Но в течение вечера она по меньшей мере раз десять говорила мне об этом. Наконец, я поняла, что Майкл, наверное, рассказал ей о том, что
нравится Хулио Иглесиас. И она делала все это, чтобы просто подразнить меня. Если у нее было именно такое намерение то ей это удалось. Да еще Майкл! Были минуты, когда я с большим удовольствием дала бы своему братцу пинка в зад. Каждую минуту он доставал из кармана зеркальце и поправлял свои кудри, разглядывал себя со всех сторон. Где-то после двадцатого раза я наклонилась к нему и шепотом пригрозила:
— Если ты хотя бы еще раз достанешь это зеркало, я отберу его и выброшу.
— Я должен хорошо выглядеть, когда выхожу на сцену,— ответил он, не отводя глаз от своего зеркального отображения. — Они могут вызвать меня каждую минуту. Как я выгляжу, Брук?
— О, Майкл,— защебетала она,— просто неотразимо.
Этого не может быть, подумала я, заметив, что Хулило Иглесиас в самом деле не отводит от меня глаза. Более того, он помахал мне рукой. Ну и вечер! Майкл взял свои призы, и после торжественной церемонии мы пошли на банкет. Я ходила по залу, когда вдруг услышала:
— Мой бог! Ла Тойя, какой прекрасный вид! Я не успела оглянуться, как Хулило обнял меня и хотел поцеловать, восклицая:
— Ах, эта талия! Ты просто куколка!
Все глазели на нас.
«Скорее прочь от него,— думала я,— но как?» Хулио опустился в кресло, посадив меня к себе на колени и, не стесняясь, поцеловал. В это мгновение я почувствовала себя беспомощной, как ребенок. Я не имела ни малейшего понятия, как мне более или менее пристойно выйти из этого положения. В таких ситуациях мне становилось ясно, как мало я знала о жизни. Наконец-то мне удалось вывернуться и унести ноги.
Хулио вскоре стал добрым другом нашей семьи. Однажды он откровенно спросил мать:
— Что вы скажете, если я стану вашим зятем?
— Не обращай внимания,— сказала я,— он шутит.
— Представляешь, Майкл — продолжал Хулио серьезным тоном. — Я стал бы твоим швагером. Майкл отвел меня в сторону
— Ла Тойя, ты ему в самом деле нравишься. Он не раз говорил мне об этом.
— Майкл, только не показывай ему, пожалуйста, его фотографию в моей комнате.
Но мне надо было лучше знать своего братца. Когда Хулио зашел к нам в следующий раз, Майкл тут же повел его в мою спальню, и вскоре весь город знал о моей «симпатии». Мне больше нравилась его музыка, чем он сам, и флиртовать с ним я вовсе не собиралась. Вскоре позвонил Квинси Джонс и рассказал, что он купил дом Хулио.
— Я надеюсь,— подтрунивал он, — что ты теперь и меня полюбишь, как его
Потом мы встретились в Атлантик-Сити. Хулио снова попытался поцеловать меня. Но на этот раз я плотно сжала губы.
— Ла Тойя,— обиженно сказал он,— ты целуешься, как восьмидесятилетняя старушка.
Он обнял меня и гладил там, где, наверное, было бы приятно другим, но не мне. Таков Хулио! Слава богу, дело мирно сошло на нет.
Тем временем Майкл-суперзвезда притягивал к себе все больше женщин, которых волновали его слава и деньги. Уже давно я вынашивала в душе опасение, что женщины любят не человека Майкла Джексона, а его имидж суперзвезды. Мой брат разделяет эту очень нелегкую участь со всеми знаменитостями, но так как у него слишком мало опыта в общении с противоположным полом, то ему еще труднее, чем другим. В шутку я предлагала ему жениться на женщине, которая так же знаменита, как и он, или на той, которая о нем ничего не слыхала. А к этому времени Майкл находился в зените своей славы, медиумы даже утверждали, что он якобы пришелец с другой планеты. И все это имело последствия, которые выходили за рамки возможного. Количество фанатов у наших ворот в Хейвенхерсте было день ото дня все больше. Некоторые стояли там годами. Мы, Джексоны, видели, в прямом смысле, как взрослеют на наших глазах дети-фанаты. Я вспоминаю одного мальчишку, которому мать разрешила стоять у наших ворот только при условии, что у него будут одни пятерки в табеле. Что она тут же и получила. Я вспоминаю, как девочки срывали с себя платья, бежали нагишом, надеясь привлечь внимание Майкла. По крайней мере, это могло немного развлечь наших охранников. Мы, Джексоны, любили наших поклонников. Но не все любители поглазеть и коллекционеры безобидны. У некоторых из них лабильная психика и весьма своеобразные представления об их отношениях с семьей Джексонов, особенно с Майклом. Конечно же, иногда перед охраной появлялась неизвестная женщина, которая заявляла:
— Иисус прислал меня к Майклу. Я принадлежу ему.
Когда она начинала угрожать нам за то, что мы не дали ей повидаться с братом, полиция арестовывала ее и держала в камере. На следующий день она снова стояла у наших ворот и клянчила, плакала, угрожала. Во время своих регулярных вечерних обходов охрана находила другую женщину, спящую на кушетке в нашей частной студии записи. По всей видимости, она провела в студии несколько дней незамеченной и питалась шоколадом из расположенного по соседству нашего «магазина лакомств». Полиция задержала ее, но на следующий день — вы уже, наверное, догадались — она снова стояла у ворот.
 
ИннаДата: Четверг, 18.02.2010, 21:48 | Сообщение # 15
Группа: Администратор
Сообщений: 14898

Статус: Offline



Немного позже мы с Майклом смотрели видеокассеты. Мы сидели в его комнате с балконом. Вдруг мы услышали странный шум. Он шел с балкона. Оттуда на нас кто-то глазел — это была снова та женщина. Она собиралась проникнуть к нам в комнату, но мы оба закричали, вскочили и побежали к выходу в таком темпе, что столкнулись в дверях. Все это было, как в фильме-комиксе. С трудом мы протиснулись и побежали через коридор в мою комнату, где мы заперли дверь и позвали охрану. На следующее утро вся семья проснулась от страшного шума. С изумлением мы увидели, как хрупкая молодая женщина балансировала на краю бассейна и, крича во всю глотку, опрокидывала одну мраморную статую за другой. Чтобы установить их, нужны были четверо крепких мужчин. Когда она покончила со статуями, она принялась за газовые вентили, регулирующие подогрев в бассейне. Потом в ход пошли газовые лампы.
— Я всех вас прикончу!— истерически кричала она.— Никто от меня не уйдет!
Отцу удалось успокоить женщину, пока мы ждали охрану. Они привели ее в дом, и Джозеф попытался выяснить:
— Как вас зовут? Как вы сюда попали? Почему вы это сделали?
Примирительно взглянув на Джозефа, мать, Майкла, Дженнет, Рэнди и меня, она ответила:
— Меня зовут Пасси. Я вам еще покажу! Всем вам, Джексонам, без исключения. И я ненавижу вас, потому что вы находитесь рядом с Майклом.
— О чем вы вообще говорите?
— Я ненавижу вас! Я позабочусь о том, чтоб вы поскорее умерли. Бог покарает всех вас!
С меня было довольно, и я вышла из комнаты. Впоследствии мы усилили охрану, но все-таки не чувствовали себя в безопасности. Самое неприятное в этом было то, что мы стали подозрительными в отношении всех, как бы милы в общении они ни были. Один из случаев, который напугал меня, я пережила из-за молодого человека, оклеивающего обои в моей комнате. Он был любезен и вежлив. И пока он работал, мы немного поговорили. Я не нашла ничего странного в том, что он оклеивал сравнительно небольшой участок целый день. Вероятно, он специалист высокого класса, думала я. Мне не показалось необычным, что он попросил разрешения прийти на следующий день, чтобы проверить свою работу. И на следующий день мы очень мило побеседовали, и он попросил дать ему фотографию с автографом и рекомендательное письмо, что я охотно сделала. А потом я узнала, что он слонялся у наших ворот и надоедал нашим охранникам своими рассказами о любви ко мне. Если они не пустят его ко мне, он меня убьет.
— Я знаю, где ее комната,— заявил он с угрозой в голосе. — Я найду, как туда попасть.
И хотя наша охрана заботилась о том, чтобы не всякая угроза доходила до нашего сведения, этот случай они нашли настолько серьезным, что проинформировали меня. У меня мурашки побежали по спине: я была с ним в комнате одна. Он же выглядел абсолютно нормальным! Но на этом история не закончилась. Когда я после обеда выезжала на своей машине, я заметила, что за мной следует красный автомобиль. За рулем сидел тот самый мужчина; он грозил мне кулаками и кричал, красный от гнева:
— Я тебя убью. За то, что ты меня не любишь. Ты даже не обращаешь на меня внимания. Но я не позволю так со мной обращаться. Я ведь влюбился в тебя до смерти!
Я так дрожала, что с трудом могла вести машину. Пришлось повернуть обратно, в Хейвенхерст.
Позже я узнала, что он проник в дом с целью убить меня, так как я «принадлежала ему». Это было выше моих сил.
С Майклом было не лучше. Хотя он и ценил своих телохранителей, иногда ворчал на них:
— Перестаньте все время топать за мной, держитесь от меня подальше.
Однажды настал момент, когда он больше не мог этого терпеть.
— Хватит!— заявил он. — С сегодняшнего дня я буду обходиться без телохранителей. Мне все равно, убьют меня или нет. Мне нужна неделя без телохранителей.
— Майкл,— растерянно обратилась я к нему. — Ты не сможешь этого сделать.
— О, еще как смогу. Подожди только! И он выехал за ворота, даже не заметив, что шеф нашей охраны Билл Брэй следует за ним. Впрочем, Майкл не очень хороший водитель: он не смотрит в зеркало заднего вида, круто срезает на поворотах, не держит ряда, так что его неделя «без охраны» была не чем иным, как иллюзией независимости. Однажды его машина сломалась в нескольких километрах от дома. И так как он не мог ничего наладить, он оставил ее прямо на улице и побежал звонить из автомата, чтобы позвать на помощь охрану. В другой раз несколько автомашин, битком набитых его фанатами, перегородили ему дорогу, заставив остановиться. Фанаты высыпали из машин, окружили своего кумира и радостно закричали:
— Привет! Мы только хотели поймать тебя и поздороваться.
Он был убежден в том, что эти люди — кучка ненормальных, которые хотели напасть на него. Приходилось быть начеку не только с гражданскими лицами, но и с полицейскими, что я нахожу особенно ужасным. Уже много раз местные полицейские останавливали машину Майкла и проверяли его водительские права, а также техническую документацию машины, хотя он ничего не нарушил, и каждый знал, кто он. Однажды мы услышали от служащего, охранявшего ворота, как один из полицейских выхвалялся:
— Когда-нибудь я заловлю Майкла Джексона и всыплю ему перца!
И за что? Только за то, что он был Майклом Джексоном.
Иногда казалось, что Майкл прямо-таки притягивает к себе неприятности. Однажды он поехал с мамой в сопровождении Билла Брэя к бабушке и маминому отчиму в Алабаму. Во второй половине дня они остановились у заправочной станции, и в то время, как Билли пошел в туалет, Майкл заглянул в маленькую лавчонку. Когда Билл возвращался назад, он, к своему изумлению, не нашел там Майкла.
— Джокер, где ты?— позвал он. «Джокер» — это была кличка брата. Вдруг послышались крики:
— На помощь! На помощь!
Это был голос Майкла. Билл ворвался в лавчонку и увидел там Майкла, скрючившегося на полу. Какой-то белый пинал его ногами и орал полным ненависти голосом:
— Я ненавижу вас! Ненавижу черномазых! Биллу удалось быстро справиться с нападавшим. Затем он помог Майклу встать на ноги, а брат плакал, из многочисленных ссадин сочилась кровь.
— Что случилось?— спросил он.
— Он хотел украсть шоколадку!— утверждал хозяин, указывая на Майкла.— Я видел, как он прятал ее в карман.
— Это неправда!— возражал Майкл.
— Нет, это было так!
— Минутку!— скептически сказал Билл. — Он не любит шоколад, а красть тем более не может. Зачем ему ваша плитка шоколада?
Вне сомнения, хозяин не имел ни малейшего понятия, кто перед ним. Билл должен был поехать с Майклом в местную больницу, чтобы обработать ссадины и ушибы.
Когда мать позвонила нам из Алабамы и рассказала об этом происшествии, мы плакали от гнева и отчаяния. Как такое могло случиться в наши дни? Если бы рядом не оказалось Билла, этот негодяй мог бы убить Майкла. Жермен был вне себя и вполне серьезно хотел лететь в Алабаму, чтобы собственными силами совершить возмездие. Нам с трудом удалось убедить его, что самосуд — далеко не лучшее средство для прояснения ситуации. Вместо этого мы подали в суд на хозяина лавки. Две девушки видели снаружи, как Майкла избивали, и были готовы подтвердить это. Мы считали необходимым пресечь такие расистские выпады. Но в данном случае мы потерпели поражение. Хозяин лавчонки не только не раскаялся, напротив, когда он узнал, как знаменит чернокожий, которого он избил, он стал угрожать, что убьет Майкла. Билл убедил нас в том, что мы имеем дело с ненормальным и поступим разумнее, если примем его угрозу всерьез. Из этих соображений он считал более мудрым решением отозвать иск из суда.
Не только в фанатах, вечно слонявшихся у наших ворот, была причина того, что я чувствовала себя пленницей, но и ситуация в самом доме была не из лучших. Джозеф всегда прослушивал телефонные разговоры всех домашних и, конечно же, мои. Он приобрел для этих целей соответствующую аппаратуру и повсюду установил самые современные подслушивающие приборы. Я жила в постоянном страхе перед его припадками ярости. Если случалось так, что я по каким-то причинам должна была оставаться с ним в доме одна, я брала машину и часами бесцельно ездила по кольцевой дороге. Я знала, что даже вооруженная охрана не смогла бы меня защитить, если бы Джозеф набросился на меня. Однажды я увидела в окно, как незнакомый мне человек входит в ворота нашего дома. Я пошла в комнату родителей и, ничего не подозревая, спросила:
— К нам кто-то идет. Вы знаете, кто это? Отец взорвался:
— Что ты себе позволяешь? Кто ты такая? Ты думаешь, это тебя касается?
— Но я же ничего не сделала,— возразила я очень почтительным тоном, которым всегда говорила с отцом, чтобы смягчить его гнев.
Я повернулась и хотела уйти к себе в комнату. Но Джозеф побежал за мной, яростно крича:
— Я хозяин в этом доме! Кто тебе позволил вмешиваться и задавать вопросы, кто его пригласил? Я это сделал, а тебя вовсе не касается все, что тут происходит.
— Я вышвырну тебя в окно!— повторял он раз за разом.— Просто вышвырну в окно!
— Но я ведь только сказала, что... Майкл приложил к губам палец, стоя за его стеной, и покачал головой. Я поняла: бессмысленно.
— Неужели этому не будет конца?— спрашивала я себя.— Неужели всю жизнь я буду дрожать от страха, как загнанный зверь?
Не зная, куда мне обратиться и что делать, я твердо решила — уйти.
 
ИннаДата: Четверг, 18.02.2010, 21:49 | Сообщение # 16
Группа: Администратор
Сообщений: 14898

Статус: Offline



Глава 7

Я уже почти уложила свои чемоданы, когда в комнату вошла мать. Она недоверчиво взглянула сперва на меня, а затем на чемоданы и все поняла.
— Ты не должна этого делать, Ла Тойя,— сказала она умоляюще. — На новом месте тебя поджидает много опасностей! Каждый знает, кто ты. Мужчины будут за тобой волочиться. Возможно, что тебя даже соблазнят.
— Мне надо уйти. Здесь я больше не выдержу,— возразила я, продолжая складывать вещи.
Прибежала Дженнет, которая услышала все из своей спальни, расположенной напротив:
— Пожалуйста, Ла Тойя, останься, ты не должна уходить!
Я покачала головой и пошла к двери, неся в каждой руке по чемодану. У порога Джозеф загородил мне путь:
— Поставь чемоданы на место!— закричал он. Не знаю, откуда взялась у меня смелость, но я впервые осмелилась решительно возразить ему:
— Нет! Я ухожу!
— Вначале тебе надо пройти мимо меня. Попробуй!
Я бы, конечно, сделала это, если бы он не втолкнул меня обратно в комнату, схватив за плечи. Как могла взрослая женщина позволить кому бы то ни было так обращаться с нею?
— Больше не могу терпеть все это,— ревела я.— Разве ты не видишь, что губишь нам жизнь?
Сестра, которая боялась, что он в любую минуту начнет избивать меня, ухватила меня за руку и всхлипывала:
— Ла Тойя, не надо. Это не имеет смысла. Уступи, останься здесь.
Среди этого бедлама тихо и уверенно прозвучал голос матери:
— Сядь и успокойся.
Довольный, что инцидент разрешился в его пользу, Джозеф повернулся и вышел из комнаты. Мои сумки лежали на белом ковре, а я сидела на кровати, сотрясаясь от рыданий. Почему они не отпустили меня?
— Ла Тойя, ты же знаешь, ты родной человек всем нам, здесь твой дом,— продолжала мать.— Ты не должна уходить от нас! Ты должна остаться с нами.
Я чувствовала себя так, как будто что-то во мне умерло. Всего несколько шагов отделяло меня от свободы, но она была недосягаемой. Джозеф, который угрожал мне физической расправой, страхи, посеянные в моей душе матерью, постоянные мольбы Дженнет, — все это удерживало меня. Но они ведь отпустили Рэнди и Джеки, а еще раньше Рэбби. Почему же сейчас цепляются за меня с такой настойчивостью? Я знала, что отец в любое время мог выследить и вернуть меня домой вопреки моей воле, куда бы я ни ушла. И это было бы, конечно, очень неприятно. Для нашей семьи было типичным то, что на следующее утро после любого скандала все вели себя так, будто ничего не случилось. И никто не проронил ни слова об этом эпизоде. В течение следующих лет подобные сцены повторялись много раз, но исход был одинаков. И я постепенно смирилась с перспективой провести остаток своей жизни в Хейвенхерсте.
Оглядываясь на прошлое, я упрекаю себя: как ты была глупа, Ла Тойя! Почему ты тогда не настояла на своем? У тебя же было все, что нужно! Но тогда я разрывалась между любовью и страхом, моя воля была полностью парализована. И только много позже я нашла выход.
До сих пор не укладывается в голове, как это моим родителям удавалось проделывать с нами все, что угодно, и ни одной царапины не оставалось на сияющей полированной поверхности их семейной репутации. И этот величественный фасад мы демонстрировали не только обществу, но и самим себе. И даже если это прозвучит противоречиво, я дорожу памятью о тех редких счастливых минутах, которые были проведены в кругу семьи,— несмотря на всевозможные унижения и жестокости. Все наши семейные радости, шутки, которые мы разыгрывали друг с другом, сердечная близость — все это помогло нам, детям, преодолеть все трудности и невзгоды. Итак, мы продолжали жить все вместе. Раз в неделю один из братьев проводил День семьи Джексонов у себя дома. Обычно эти встречи проходили под каким-то девизом, как, например, у Жермена, который устроил в своем саду настоящую ярмарку с аттракционами и состязаниями. Мы всегда радовались нашим семейным дням, потому что они давали повод не только увидеть наших братьев и сестер, но и самых маленьких Джексонов.
О том, насколько сильно страдали братья от жестокости отца, свидетельствует тот факт, что они и сегодня буквально питают своих детей ласками и нежностью. Я никогда не забуду, как один из них, впервые став отцом, со слезами на глазах сказал:
— Ла Тойя, я так боюсь, что когда-нибудь причиню своему сыну то, что Джозеф причинял нам.
Но, к счастью, могу засвидетельствовать, что никто из братьев не обращался с детьми так, как Джозеф — с нами.
Мне то и дело приходилось сдерживать улыбку, когда я слышала, как один из братьев говорил своим расшалившимся наследникам:
— Если бы я такое натворил в вашем возрасте, отец избил бы меня до полусмерти.
Но так как Джеки, Тито, Жермен и Марлон были терпеливыми и нежными отцами, никто из их детей не мог себе представить, как это, в самом деле, отец может бить своих детей.
— Тетя Тойя,— иногда спрашивали они меня,— а правда, что дедушка бил мальчиков, когда они были маленькими?
Я кивала головой и тут же меняла тему. Часто бывает так, что дедушки реализуют в отношении к внукам свою несостоявшуюся любовь к детям. К сожалению, наша семья напрасно ждала этого. Я думаю, что до сих пор Джозеф не знает имена всех своих шестнадцати внуков. Полную противоположность ему представляют мои братья: едва увидят маленького ребенка, все равно какого, они просто не могут оторваться от него:
— Я возьму его на руки! Ты же давно его носишь,— дай мне!
— Правда, он миленький?
— Да, а посмотри, как он смеется!
Никогда не забуду те прекрасные мгновения, которые мы провели вместе с мамой. Однажды я сказала в шутку моим братьям:
— Вы часто ездите в Европу, но я буду первая, кто возьмет туда с собой маму!
И это было особое путешествие — мы с мамой. Незадолго перед нашим отъездом Майкл вручил мне конверт:
— Вот,— сказал он, улыбаясь, — отдай это маме, когда взлетит самолет. «Что же там может быть?» — думала я. Когда самолет набрал высоту, я достала конверт и отдала ей со словами:
— Мама, это тебе от Майкла.
— Мне?— спросила она изумленно.
Какими бы подарками ни осыпали ее дети, мама каждый раз делала вид, будто получает их впервые. В этом конверте были 10 000 долларов наличными и записка, на которой Майкл написал текст «Лунной дорожки», одной из ее любимых песен. Когда мы дошли до строк: «Два путника в дороге открывают для себя мир. А мир открыть — немало в этом мире», слезы выступили у нее на глазах. А читая записку Майкла: «Развлекайтесь, пожалуйста. Это ваша жизнь, вы должны наслаждаться ею! Я люблю вас. Майкл», мы обе заревели, как белуги, так что пассажиры обратили на нас внимание, и стюардесса спросила, не может ли она чем-нибудь нам помочь.
— Мать должна иметь все самое лучшее,— подчеркивал Майкл постоянно, ошеломляя ее очередным экстравагантным подарком.
Нередко он вызывал на дом ювелира и поручал ему:
— Принесите все лучшее из того, что у вас есть. Затем мы выбирали самые роскошные изделия из золота и драгоценных камней, причем Майкл постоянно интересовался мнением матери, а затем покупал то, что находил нужным: обычно это были огромные переливающиеся камни, которые сияли, как солнце.
— Вот этот ей непременно понравится,— воскликнул он однажды, когда матери не было с нами, и указал на роскошное кольцо с огромным бриллиантом.
— Майкл, я не думаю, чтобы это кольцо ей понравилось. Пожилая дама, имеющая вкус, не стала бы его носить.
— Все равно, Ла Тойя. Оно самое дорогое и самое лучшее, поэтому владеть им должна только наша мама. Кроме того,— он обиженно поджал губы,— я точно знаю, что оно ей понравится.
— Майкл, я в этом не совсем уверена. Чаще всего права оказывалась я с моим женским чутьем. Мама никогда не надевала эти дорогие украшения, но она их заботливо хранит. Однажды она призналась мне:
— Они так великолепны, что просто не подходят мне.
Самым большим праздником у в доме Джексонов был так называемый День матери, который мы старались приурочить к маминым именинам. И каждый новый праздник превосходил своим великолепием прежний. Особенно запомнился тот, что состоялся весной 1984 года. Нам понадобилось несколько месяцев на его подготовку, а моя задача заключалась в том, чтобы своевременно доставить маму в самый шикарный голливудский ресторан.
Джозеф чуть было не испортил все дело, которое мы договорились до самой последней минуты держать в тайне, чтобы оно было сюрпризом для мамы. Вдруг отец обронил предательскую фразу:
— Ну, пора поторапливаться в этот ресторан.
— В какой ресторан?— насторожилась мама.
— Ты разве не знаешь?— он откровенно прилагал все усилия к тому, чтобы испортить сюрприз.
Я с испугом взглянула на часы и поняла, что мы опаздываем. Позвонил Жермен.
— Где вы пропадаете?— прошипел он. — Мы уже все собрались.
— Жермен, она еще не оделась,— прошептала я.
— Тогда позаботься, чтобы она была готова. Что случилось?
— Жермен, успокойся. Я не могу торопить ее, а Джозеф все время вставляет свои дурацкие замечания. Он, кажется, готов все рассказать ей.
— Ох, уж этот Джозеф!— закричал Жермен. — Когда-нибудь я его прикончу.
Наконец-то отец уехал, а немного позже следом за ним отправились и мы с мамой.
Как только мы вошли в ресторан, десятки людей
встали с мест и хором закричали:
— Добро пожаловать!
— О боже!— прошептала мама, еле сдерживая слезы.— В это трудно поверить!
Потом она все же расплакалась. Почти весь вечер, пока мы представляли один сюрприз за другим, она вытирала платочком глаза. Каждый из нас — и внуки тоже — подготовил что-то свое: один написал стихи, другой сочинил песню, третий произнес речь — мы все хотели показать матери, как сильно мы любим ее. Сначала спел Майкл. Затем встал Жермен:
— А сейчас я исполню лучшую песню для мамы. Он запел «Дорогая мама», и она снова расплакалась. Всегда, когда Жермен пел эту песню, у нее на глаза наворачивались слезы. Рэнди произнес речь, которую начал так:
— Я хотел бы сказать немного...
— Зачем тогда вообще утруждать себя?— рассмеялся Жермен.
— Если ты глуп, Жермен, то закрой рот,— возразил Рэнди. Затем он продолжил:
— Итак, мама, ты знаешь, что ты — самая лучшая. Поэтому я хочу преподнести тебе подарок.
С этими словами он вручил маме футляр, в котором было бриллиантовое колье. В следующее мгновение появился ее любимый певец Ллойд Кремер, который был настолько любезен, что прилетел специально ради этого торжества из Лос-Анджелеса. И в то время, когда он пел для мамы, она все время качала головой и повторяла:
— Этого не может быть.
Перед тем, как подали десерт, мы вышли из ресторана и показали маме наш подарок, который ждал ее у подъезда: «Роллс-Ройс» вишневого цвета с бежевым, потрясающе красивый, перевязанный огромной лентой, как праздничный торт.
В последний раз она получила от нас в подарок «Мерседес», поэтому «Роллс-Ройс» показался нам, естественно, логичным продолжением этого автомобильного ряда.
— В следующий раз,— предложил Жермен, —
мы подарим маме корабль.
Что делать маме с кораблем, я не могла себе представить, но, насколько я знаю моих братьев, они найдут ему применение.
После того как мы вернулись в ресторан, я произнесла краткую речь:
— Дорогая мамочка! Этот момент особенный для всех нас. Мы долго ждали его. Мы хотим сказать тебе еще раз, что все мы очень любим тебя и сумеем оценить то, что ты сделала для нас.
Я еще продолжала говорить, когда неожиданно у нашего стола встал дедушка, ее поседевший отец —
«Дэдди».
— Папа!— закричала она, едва завидев его. И так как оба были неописуемо сентиментальны, то до конца вечера их глаза были полны радостных слез. Джозеф все время сидел мрачный, с кислым выражением лица, гладил свои усы и бросал время от времени:
— Ну видишь, Кэт, как сильно они любят тебя. По всему было видно, что он чувствует себя оскорбленным, если не сказать убитым. Никто из нас обычно не поздравлял его с днем рождения и не делал ему подарков. А иногда мне было даже немного жаль его. Несколько лет назад Жермен собрал всех братьев
и заявил:
— Послушайте, ребята, Джозеф чувствует себя отвергнутым. Надо что-нибудь сделать и для него.
— Но он этого не заслужил,— последовал ответ.
— И все же нам следовало бы что-то придумать,— поддержал брата Джеки.
После этого разговора братья стали чаще приглашать Джозефа в ресторан, но в отличие маминых дней рождения на этих совместных трапезах царил дух напряженности, и разговор за столом был, скорее натянутым, чем непринужденным. Хорошо, если бы Джозеф смог осознать в такие вот вечера, что он плохо выполнял функции отца. Но, к сожалению, этого не случилось.
Летом 1984 года Джексоны отправились в свое самое продолжительное концертное турне. Его назвали «Виктори-Тур», как и пластинку, которую Джеки, Тито, Жермен и Марлон записали вместе. Так как Майкл давно превзошел братьев по своей популярности, распространялись различные слухи, почему такой выдающийся исполнитель снова вернулся в группу. Постороннему могло показаться, что это своего рода акт милосердия. В действительности же его согласие было получено под давлением Джозефа, матери и братьев. В своих интервью отец постоянно подчеркивал, что хотя Майкл и является отличным солистом, но он больше всего любит выступать в кругу своей семьи.
Чем больше мой брат отдалялся от Джозефа, тем одержимее тот преследовал цель заполучить Майкла обратно. Со стороны отца это было не просто сентиментальностью — возродить семейный ансамбль в прежнем составе. Джозефа угнетала мысль, что сыновья делают карьеру без его участия. Совершенно неожиданно были забыты все споры и разногласия, отец вместе с матерью снова занял свои прежние позиции организатора, причём обоим причитался солидный процент прибыли. Еще более неожиданным было перевоплощение матери в одну из сил нашего семейного бизнеса.
Однако турне, на которое возлагалось столько надежд, не принесло его участникам ничего, кроме головной боли. Отец не мог повернуть время вспять и восстановить прежнее положение дел, когда он отдавал приказы, а все исполняли их, как рабы. Дело осложнялось еще и тем, что у братьев работали свои собственные менеджеры и советники. У Майкла это были Фрэнк Дилео и Джон Брэнка. После выхода альбома «Триллер» мой брат стал получать бесчисленные угрозы. Это было одной из причин, почему он с самого начала выступал против турне.
— Ла Тойя,— признался он однажды,— я очень боюсь.
И хотя мы и раньше получали подобные угрозы, на этот раз все было иначе. Я думаю, не было такого исполнителя, которого бы не потрясло убийство душевнобольным Джона Леннона в 1980 году. Опасение, что его может постичь та же участь, преследовало Майкла, как наваждение.
К тому же мы беспокоились и о безопасности наших поклонников. И хотя публика на концертах моих братьев состоит в основном из приличных людей, все же большие скопления людей всегда таят в себе потенциальную опасность. Мы знали, что это турне привлечет к себе множество детей, мы хотели быть еще более предусмотрительными и осторожными, чем всегда.
Другой проблемой были переполненные залы и стадионы, предназначенные для выступлений. Официально стадион в Канзас-Сити вмещает сорок пять тысяч зрителей, но если к ним добавить родственников и друзей служащих стадиона, а также тех, кто имеет отношение к обслуживающему персоналу концерта, то число присутствующих приближается к шестидесяти тысячам. При таком скоплении народа будет чудом, если ничего плохого не случится.
— Нам нужен агент, который мог бы справиться с чрезвычайными ситуациями, - обратился ко всем Майкл.
Но его призыв к благоразумию прошел мимо ушей.
— Не в этом дело, Майкл,— заявил Джозеф.— Я настаиваю на том, чтобы организатором турне был Дон Кинг. У него есть деньги, и он хочет организовать турне. Я уверен, что все получится. И уж если мы хотим платить кому-то наши деньги, то лучше пусть это будет такой же, как и мы, чернокожий.
— Но ведь он не знает ни нашей музыки, ни публики,— возразил Майкл.— Он имеет представление
о боксе, но это не одно и то же.
— А в чем же разница?— раздраженно спросил Джозеф, с ненавистью глядя на сына.— Агент есть агент. Он умеет заполнять стадионы людьми — в конце концов, все дело именно в этом.
— Ладно. Пусть Дон Кинг будет организатором турне, но я не хочу заработать в этой поездке ни цента. Я все отдам на благотворительные цели.
Но брату хотелось освободиться не только от Дона Кинга. Дело было и в Джозефе, предпринимательские способности которого с течением времени не улучшились. Мы с Майклом предвидели, что турне потянет за собой целый хвост жалоб. И в самом деле, первые признаки назревающего скандала появились еще до того, как мы отправились в путь. В какой-то момент ситуация стала настолько хаотичной, что возникло сомнение в том, сможет ли турне вообще состояться. Тито и Джеки посетовали на огромное количество прихлебателей, которые не работали, а желали примазаться к славе Джексонов.
 
ИннаДата: Четверг, 18.02.2010, 21:51 | Сообщение # 17
Группа: Администратор
Сообщений: 14898

Статус: Offline



Когда братья проводили пресс-конференцию в Нью-Йорке, на которой, они официально хотели объявить о турне, Кинг говорил без умолку. В основном он прославлял свои организаторские способности. Только один раз он сделал пятнадцатиминутную паузу, чтобы показать фильм — конечно же, о себе. После этого Майкл сделал недвусмысленное заявление, в котором запрещал кому бы то ни было делать заявления от его имени, не говоря уже о том, чтобы представлять его — что, конечно, крайне рассердило Кинга. И хотя Майкл принял участие в турне, ни Кингу, ни Джозефу не удалось вынудить его никакими средствами отступиться хоть на йоту от его исполнительских принципов. Первоначально в «Победоносном турне» должны были принимать участие Рэбби, Дженнет и я. Мы записали пластинки, которые вышли до, во время или после турне. Отец, который был нашим с Дженнет менеджером, считал турне великолепной возможностью издать новые альбомы. Поэтому он уговаривал Майкла взять нас с собой в качестве группы, выступающей перед концертной программой, чтобы мы смогли исполнить одну-две песни. Сперва Майкл дал согласие, но потом изменил свое решение.
Тогда Джозеф предложил ему пойти на компромисс: согласиться, чтобы в антрактах звучали наши пластинки. Майкл отклонил и это предложение. Мне все это было более или менее безразлично, но Дженнет восприняла отказ как личную обиду. А моя сестра умела быть злопамятной! Через пять лет, когда ее первая пластинка стала хитом, Жермен попросил ее выступить в предпрограмме его запланированного сольного турне. Но дело было в том, что его пластинка «2300 Джексон-стрит» 1989 года, которую он записал вместе с братьями, пользовалась весьма умеренным спросом. Поэтому Дженнет сочла предложение Жермена неприемлемым.
— У него уже несколько лет нет ни одного хита, а меня он хочет включить в предварительную программу,— жаловалась мне Дженнет.
— И что ты ему ответила? Сестра зло рассмеялась:
— Что я должна была ответить? Ты помнишь «Победоносное турне» и его «нет» нашему выступлению? Конечно же, я отказалась.
К сожалению, «Победоносное турне» привело к разладу между братьями. Когда они вместе составляли программу, Жермен пожаловался, что Майкл играет роль диктатора. И это было сказано после того, как он предложил сольную партию старшему брату! Никто не мог так увлечь публику, как Майкл, и в его честном намерении помочь Жермену понравиться публике он предложил брату такие песни, которые лучше всего получались у Жермена. Но тот не поверил в добрые намерения Майкла и рассказывал мне с глазу на глаз:
—Он хочет, чтоб я бледно выглядел на его фоне.
- Нет, вовсе нет. Ты же знаешь, он так не думает.
- Нет, это определенно так,— настаивал Жермен. - Ты не знаешь Майкла. Он скользкий, как уж.
- Но, Жермен, он ведь заботится об успехе всей группы. Он не ведет двойной игры. Он хочет, чтобы все вы успешно выступили.
Как и можно было ожидать, песни, предложенные Майклом, срывали самые бурные аплодисменты. Но Жермену хотелось хоть в чем-то превзойти всех.
— Я был лучше всех одет на концерте,— похвалялся он.— Когда закончится это турне, я поеду с сольными концертами и буду иметь еще больший успех, чем в этот раз.
Как ему пришла в голову такая идея, спрашивала я себя. Количество проданных экземпляров его пластинок не давало повода для оптимизма. Но таков уж был Жермен: что касалось его скромности, то ему не помешал бы увесистый кусок, отрезанный от скромности Майкла. Перед тем как должен был появиться его новый альбом, Майкл наигрывал мне одну из своих песен и робко спрашивал:
— Ну как, нравится?
Жермен, напротив, бесцеремонно совал мне в руку пластинку и говорил, ухмыляясь:
— Это тебе!
Затем он с гордым видом шагал из угла в угол и хвалился:
— Это шедевр! Подожди, скоро она будет на самом верху.
Когда приближалось запланированное на лето турне, пресса была полна сообщений о трениях и интригах в семье Джексонов. И вот здесь наша мать, давно уже возмущенная газетными измышлениями о нашей семье, решилась предпринять следующее. У ворот Хейвенхерста она дала свою первую пресс-конференцию, на которой объявила, что Джозеф и Дон Кинг, которые находятся рядом с ней, уполномочены осуществлять руководство турне. В этот момент она казалась тем человеком, который держит в своих руках все нити. В интервью журналу «Джет» она подчеркнула еще раз, что только чернокожие бизнесмены участвуют в организации турне. Среди всех этих бурь, которые свирепствовали вокруг нас, мои братья лихорадочно трудились над шоу. Майкл, Джеки и Марлон отвечали за хореографию, Рэнди — за музыку, а Мар-лон контролировал работу пиротехников. Кроме того, Майкл составлял план всего концерта и оформления сцены, а Жермен, Тито и Джеки нанимали бесчисленных сотрудников, которые были необходимы для слаженного прохождения шоу. Одновременно они подготовили пластинку «Победа» и приводили в порядок свои личные дела, так как турне должно было продлиться пять месяцев.
Но еще до начала турне стали накапливаться проблемы. Джеки сломал ногу, что было преподнесено прессе как» спортивная травма», что совсем не соответствовало истине. В действительности, в травме была повинна Энид: она по неосторожности наехала на мужа машиной и прижала его к загородке. Джеки должен был провести некоторое время в больнице и пять месяцев ковылять на костылях. Не имея возможности выступать, он сопровождал группу на концертах и выпрыгивал с костылями на сцену, приветствуя зрителей. А все остальное время он стоял со мной за кулисами и казался самым счастливым человеком на земле.
— Бог мой, разве это не замечательно? Разве они не первоклассные исполнители?— то и дело восклицал он.
Но когда «Победоносное турне» наконец-то началось 6 июня на стадионе Канзас-Сити, все проблемы были забыты. Майкл превзошел себя в оформлении сцены. С первых секунд, когда медленно погас свет и настоящая лавина огня и лазерных лучей, дыма и грома поглотила сцену, и до того мгновения, когда прозвучал в сумерках последний аккорд, публика была как будто завороженная. Шоу началось с того, что Рэнди, который изображал героя времен короля Артура, достал из куска огромной скалы меч и произнес звучным голосом:
— Вставайте, люди земного мира, защитите царствие небесное!
И через несколько секунд все пятеро появились из снопа ярких лучей на площадке гигантской лестницы. Они медленно спускались по ступенькам лестницы вниз, каждый шаг звучал над стадионом, как удар грома. Публика безумствовала.
Каждый раз, когда я вижу братьев на сцене, я восхищаюсь ими по-новому. Нельзя забывать, что для меня они прежде всего оставались братьями. Но когда я смотрела на них из-за боковых кулис, мне становилось ясно, как они талантливы и неповторимы. И каждый раз хотелось, чтобы они сами смогли увидеть себя отсюда, потому что с этой точки можно лучше всего рассмотреть все до мельчайших подробностей. Все, что делает Джексонов не просто исполнителями, а природной стихией, полной гармонии и красоты.
Во время концерта публика вставала в едином порыве, как только Майкл начинал «Прогулку под луной». Люди стонали, когда лазерный луч с шипением и треском разрывал дымовую бомбу, пронзительно вопили, когда один из мальчиков говорил что-нибудь в микрофон. Можно было сойти с ума! Но важнее всего была музыка. Они играли «Вернись обратно», «Билли Джин», «Удар», «Одна любимая», «Отель», «Разбитое сердце», «Триллер», «Работая день и ночь», интерпретации а-капелла «Я буду там», «Человеческая душа» и «Она ушла от меня».
Критики писали, что был только один скучный момент, когда со своим соло выступал Жермен, но поклонникам Джексонов понравилось все.
Было очень забавно наблюдать за братьями и в то же время грустно, потому что я знала: возможно, это будет их последнее турне. Хотя Майкл очень старался быть только полезным для группы, но все-таки он был звездой. Об этом позаботилась сама публика. А в глазах Майкла звездой был Рэнди, он часто и однозначно говорил об этом вслух. У младшего брата по-прежнему были проблемы с ногами, он их травмировал четыре года назад в автокатастрофе. Однако он не оставлял надежды занять место Джеки. Он хотел, чтобы публика снова увидела их такими, как в лучшие времена «Пяти Джексонов». И Рэнди заставлял себя каждый вечер выходить, петь, танцевать, играть, как будто с ним ничего не произошло. После выступления он ковылял за кулисы и стонал:
— Бог мой! Мои ноги сведут меня в могилу. После ванны и отдыха он чувствовал себя готовым к следующему выступлению. И хотя «Победоносное турне» снова свело Джексонов вместе, это имело также свою теневую сторону. Страхи Майкла из-за постоянных угроз оказались не беспочвенными: в одном городе полиция обнаружила на концерте мужчину с бомбой; у него было два билета в первом ряду.
Многие считали, что это турне могло стать лебединой песней «Пяти Джексонов», но никто из поклонников семейного ансамбля не смог бы предположить, что Марлон тоже собирался покинуть группу. Всегда было принято сравнивать Марлона с Майклом, они были близки не только по возрасту, но и по таланту. Как и все мои братья, Марлон был талантливым певцом и композитором-песенником, и, конечно же, было естественным его желание доказать, чего он мог бы достичь сам. И все же Майкл был очень удивлен, когда Марлон объявил о своем намерении на одном из семейных советов.
— Почему ты хочешь отделиться?— спросил Майкл.
— Я хотел бы завоевать признание не только как участник группы, но и как самостоятельный исполнитель.
Мы все старались понять брата, но уход Марлона все же оказался болезненным для нас. Теперь на сцену должны были выйти только четверо Джексонов: Джеки, Тито, Жермен и Рэнди. К этому времени еще один член семьи разлучился с нами: в сентябре в середине турне Дженнет сбежала со своим давним поклонником Джеймсом Де Баргом. Он был в составе известной группы, играющей у «Мотауна». Семья Де Барг во многих отношениях была похожа на нашу. Они также были родом со Среднего Запада, точнее, из Грэнд Рэпидз в Мичигане, и десять детей в их семье воспитывались в строгости. И хотя Дженнет и Джеймс знали друг друга много лет, все мы были глубоко поражены, услыхав об их побеге.
Дженнет была очень близка со мной. Поэтому я была единственной в семье, с кем она говорила о своих планах на будущее. Сообщение о том, что она хочет уйти из дома и лететь в Грэнд Рэпидз, застало меня врасплох.
— О, Дженнет, не делай этого!— взмолилась я.
— Но я уже все решила, и притом окончательно, Ла Тойя, только, пожалуйста, никому не говори.
— Давай сперва вместе все обсудим,— настаивала я.— Ты уверена, что поступаешь правильно?
— Это как раз то, в чем я абсолютно уверена! Я не видела никакой возможности переубедить сестру.
— Ну хорошо, тогда я никому не скажу,— заверила я Дженнет.
И я сдержала свое слово. Братья были очень возмущены, когда узнали о тайном венчании Дженнет. Но один из них тут же встал на защиту молодоженов:
— Одно плохое слово о Джеймсе - и будете иметь дело со мной.
Дженнет едва исполнилось восемнадцать, а Джеймсу — двадцать один. Это было во многих отношениях типичное супружество Джексонов, с той лишь разницей, что новобрачные вскоре появились в Хейвенхерсте. Джеймс был вежливым и добрым, но безвольным человеком. Он и его братья и сестры не были так надежно защищены от тлетворного влияния музыкального бизнеса, как мы.
С самого начала я подозревала о его пристрастии к наркотикам. Хотя Дженнет все время делала вид, что у них все в порядке, нам бросилось в глаза несколько странное поведение Джеймса. Иногда Дженнет разыскивала его в увеселительных кварталах Лос-Анджелеса. Когда однажды она появилась среди ночи со своим вновь обретенным супругом, Майкл стал расспрашивать ее о подробностях его исчезновения.
— Как это вообще понимать? Ты что, не боишься по ночам ходить на поиски?
Нам было любопытно, потому что только с появлением Джеймса в нашем доме мне и всем остальным стало ясно, как далеки мы от реальностей жизни.
— Есть разные типы людей, которым нравятся разные вещи,— лаконично ответила Дженнет.
Итак, сестра знакомилась с «реальной жизнью» самым суровым образом, которого она вовсе не заслужила. Как и большинство жен, она пыталась защитить Джеймса, сглаживая остроту проблемы. Я тоже больше не была для нее доверенным лицом, потому что она заметила, что я все знаю. А мне было ее так жаль! Иногда среди ночи я просыпалась от криков Джеймса, доносившихся с противоположной стороны коридора:
— Я не могу иначе! Я ничего не могу с собой поделать! Мне надо что-то принять!
— Нет!— кричала Дженнет.— Нет!
Потом я слышала, как Джеймс пытался подняться с постели и наталкивался на мебель. Иногда я слышала удары. Мое сердце разрывалось на части. Часто я уверяла сестру:
— Джен, мы возьмем на себя все расходы за курс лечения Джеймса. Ему нужна наша помощь.
— Но он не наркоман, — возражала упрямо
она,— и даже не говори мне об этом.
— Не наркоман! Дженнет, он ведь только слоняется по дому или спит целыми днями. Жермен заметил однажды:
— Даже если ему поднести зажженную спичку к ногам, он этого не заметит.
Но Дженнет, упрямая, как всегда, никак не хотела признаваться в том, что Джеймс не может жить без наркотиков. Ей была так неприятна эта ситуация, что она стала выходить без телохранителей. Она не хотела, чтобы мужчины знали что-нибудь. Но наши служащие смотрели на Джеймса подозрительно и докладывали о странных личностях, которых он приглашал к себе, когда мы уезжали. Родители реагировали на эту ситуацию с сочувствием, но все-таки по-своему, как они привыкли это делать. Джозеф ненавидел Джеймса и регулярно угрожал выбросить его из дома. Но на его пути всегда становилась мать:
— Нет, Джо, оставь его. Я опасаюсь, что Дженнет уйдет вместе с ним, если ты выгонишь Джеймса. И тогда мы не будем больше знать, что с ней, где она. А так они оба, по крайней мере, у нас на глазах. Не там, где-то, среди торговцев наркотиками, которые связаны с ним... Лучше, если они останутся здесь.
Отец уступил, зная, что жена права. Такое бывало с ним очень редко. Мы любили Джеймса, оказывали ему поддержку, но он отказывался пройти курс лечения. Дженнет была ему не только женой, но и матерью, отцом и нянькой. Вскоре их супружество не выдержало таких перегрузок, и менее чем через год они подали на развод. Это было печально еще и потому, что сестра очень любила мужа. Пресса высказывала предположения, что наша семья, возможно, настояла на разводе, но это было неверно.
Приблизительно в то же самое время жаркие баталии вокруг дела о разводе вели Жермен и Энид. Видеть их страдания было невыносимо, сердца наши разрывались от горя, но, честно говоря, мы не были изумлены, что эта история любви пришла к печальному концу.
После всех волнений в «Победоносном турне» его участники были рады, что наконец-то их жизнь снова вошла в нормальное русло. Впрочем, передышка наступила для всех, кроме Майкла. Он с головой окунулся в новый проект, который был известен как организация помощи артистов голодающим Африки. Жизнь этой организации дал известный киноактер и певец Гарри Белафонте. Он давно занимался гуманитарной помощью. Глубоко взволнованный и потрясенный снимками голодающих в Африке, он хотел собрать деньги для этих людей.
Первоначально был запланировал концерт, в котором намеревались принять участие многие знаменитые исполнители, но Кэн Крэген, менеджер Лайонела Риччи и Кэнни Роджерса, убедил всех в том, что лучше будет записать пластинку. Кэн обратился сперва к Лайонелу, а тот подключил Майкла. Мы знали Лайонела с начала 70-х годов, когда его группа «Коммодоре» выступала в предпрограммах у «Пяти Джексонов». С ними было очень весело в пути, так много мы никогда не смеялись и не дурачились.
Взволнованный Майкл объяснил мне, что предполагают осуществить участники проекта: Квинси Джонс собирает группу людей, с которыми мы запишем пластинку. Единственной проблемой было то, что для записи на пластинку еще не существовало ни единой ноты. Лайонел пришел к нам домой, и после обеда они с Майклом уединились, чтобы написать песню. Через несколько часов я просунула голову в дверь их комнаты.
— Вы еще сочиняете? Это будет, наверное, потрясающая песня!— сказала я.
— Я еще не написал ни одной ноты,— ответил Лайонел с жалкой усмешкой.
— Еще нет?
— Нет,— подтвердил Майкл,— совсем ничего.
На следующий день дела шли не лучше.
— Но вы же знаете, что ваша песня скоро должна быть готова,— напомнила я еще раз.
— Не волнуйся, Ла Тойя, она уже вызревает, скоро можно будет отведать жаркого,— сказал Лайонел с наигранным оптимизмом.
Майкл рассмеялся. Но это была хорошая мина при плохой игре. В течение многих лет Лайонел написал так много прекрасных песен, а здесь по какой-то непонятной причине будто что-то застопорилось в нем. После того, как Лайонел уехал домой, Майкл один засел за работу. На следующий день они оба представили Квинси запись песни, на что он восхищенно заметил:
— Это то, что надо. Я себе именно так и представлял ее. Великолепная песня!
 
ИннаДата: Четверг, 18.02.2010, 21:54 | Сообщение # 18
Группа: Администратор
Сообщений: 14898

Статус: Offline



Теперь задача состояла в том, чтобы распределить партии. В записи должны были участвовать многие исполнители. Я была очень обрадована и чувствовала себя польщенной, когда Майкл сказал, что по желанию Квинси я буду петь в «Мы — это мир» вместе с ним, Тито, Марлоном и Джеки. Дженнет и Жермен не были приглашены. Квинси и раньше довольно часто привлекал меня к своим различным проектам.
Когда разнеслась весть о записи пластинки, все хотели участвовать в этом, но Квинси лично занялся подбором кандидатур. 28 января 1985 года отобранные исполнители прибыли сразу после вручения наград на конкурсе Американской ассоциации музыки в студию, где их уже ожидали Квинси и Майкл. Трудно поверить в это, но здесь суперзвезды встретились со своими кумирами прошлых лет. Созвездие было прямо-таки ослепительным: Рэй Чарльз, Боб Дилан, Гарри Белафонте, Стиви Уандер, Билли Джоэл, Дайана Росс, Тина Тернер, Смоки Робинсон, Брюс Спрингстин и Джон Оутс...
Музыкальное сопровождение было записано, теперь все дело было в том, чтобы каждый из сорока плести певцов заучил текст, спелся с другими и записал песню вместе со всеми. Прежде всего Квинси попросил исполнителей оставить за порогом свое «я» — и все сделали это за одним исключением. Но атмосфера в студии была такой эмоциональной, что тщеславное поведение одной личности не смогло помешать работе. Прежде чем мы приступили к ре-петиции, Квинси напомнил нам еще раз о цели нашего проекта и сообщил, как серьезен кризис в Африке, Это подтвердили и две подруги Стиви Уандера из Эфиопии. Одна из африканок говорила на своем родном языке, другая рассказывала обо всем по-английски.
Затем Квинси пояснил по настоятельной просьбе Майкла:
— Наверное, многие считают себя обиженными, так как они не смогли принять участие в этом проекте. К сожалению, мы не смогли привлечь к этой работе всех талантливых исполнителей, поэтому не каждый певец найдет свое имя на этой пластинке. Еще раз подчеркиваю, что не хочу отдавать предпочтение кому бы то ни было. По этой же причине никто не должен чувствовать себя ущемленным. По моему мнению, вы все прекрасные исполнители, а для сольного пения выбраны те, чей стиль исполнения подходит к этой музыке.
Нам предстояла долгая, хлопотливая ночь. Я могла наконец-то поговорить с людьми, с которыми до сих пор лишь обменивалась парой слов на ходу. Случайно я оказалась рядом с Бетти Мидлер. Вначале она была очень молчалива, я даже не знала, что и подумать. Но скоро мы разговорились. В тот вечер я была одета в скромный (по моим меркам) горчичного цвета блайзер и черные брюки. Много раз Бетти обращалась ко мне и жалобным тоном говорила:
— Слушай, ты шикарно выглядишь! Я чувствую себя рядом с тобой одетой в мешок из-под картошки.
Она была в простом свитере, почти без макияжа и излучала всепобеждающую самоуверенность. В тот вечер, в отличие от подобных ему, когда собираются вместе много звезд, не было ни пьянки, ни наркотиков. Напротив, все старались помочь друг другу. И хотя в основе песни была очень серьезная тема, мы находили много радости в общении друг с другом. Большинство закончило запись около трех часов ночи, но Майкл и солисты работали до рассвета. Брат наизусть знал каждую сольную партию. Пластинка была выпущена в начале марта и наиграла с того времени десять миллионов долларов для ведения борьбы с голодом в мире. Для меня было большой честью находиться среди исполнителей, которые внесли свой вклад в то, чтобы хоть немного облегчить жизнь обездоленных людей.
Я знаю, что пластинка «Мы — это мир» особенно дорога Майклу: работа над ней еще раз доказала, что музыка может изменить мир.

Глава 8

Я все время просила маму пойти со мной на концерт. Мы были в Акапулько, в Мексике, где я выступала вместе со знаменитыми рок-группами и латиноамериканскими ансамблями на международном музыкальном фестивале. Обычно мама сопровождала меня повсюду, и вот наступило время собираться на открытую концертную площадку.
— Нет! Я не хочу,— ответила она взволнованно.— Я не знала, что он придет туда.
Никто не знал, что Джозеф собирался прийти на этот концерт. Отец никогда этого не делал, хотя и был моим менеджером. И вдруг он без предупреждения появился в Акапулько. Но не для того, чтобы посмотреть на меня — в этом я была уверена,— а чтобы заняться собственной группой под названием «Танцоры Джо Джексона». Мать была вне себя от гнева.
— Я живу здесь, как заключенная, а он приезжает и нанимает собственную свиту. Мы ведь женаты, в конце концов! Какое это производит впечатление? Ла Тойя, я просто не смогу пойти,— заявила она.— Люди просто высмеют меня.
Она имела в виду известную всем неверность своего супруга. В такие мгновения мне было искренне жаль маму. И так как все попытки уговорить ее были бесполезны, я поцеловала ее на прощание и попросила пожелать мне удачи. Я была рада, что мама осталась в гостинице.
— Садитесь здесь, а вы сядете там!— Знакомый мне голос Джуди, подруги отца, заливался флейтой. Джуди — одна из многочисленных женщин отца, с которыми он был связан с тех пор, как мама не захотела разводиться. Я тихонько нашла себе место и смотрела, как она вышагивает по автобусу, распоряжаясь музыкантами, танцорами и техниками. Все время она делала вид, что не видит меня.
— Как только отец вошел в автобус, она демонстративно бросилась ему на шею, чтобы все видели, какие между ними отношения. Ее поведение было настолько омерзительным, что я в последний момент успела выскочить из автобуса и, кипя гневом, вернулась в гостиницу.
— Что случилось? Что с тобой?— крикнул мне вдогонку Джозеф.
Как будто он не знал!
— Ничего!— ответила я сердито и пошла дальше, не оборачиваясь.
Вернувшись с концерта, я сразу зашла к маме. Мы купили билеты на ближайший рейс домой.
— Почему же?
— Не спрашивай.
За кулисами я поймала одного из ассистентов отца и накричала на него:
— Посмейте только еще раз поставить меня в подобное положение! Для меня и моей матери это унизительно, и я не собираюсь еще раз пережить нечто подобное. Вы знаете, что мать терпеть не может Джуди. Сегодня вечером мы улетаем домой.
— Но сегодня вечером нет рейса, Ла Тойя. Не говоря уж о том, что будет с танцорами Джо Джексона,— он попытался отвлечь меня.
— Танцоры Джо Джексона мне безразличны. И то, что думает Джозеф Джексон, тоже. В данный момент мне безразличны все, кроме матери,— резко ответила я.— И мы хотим сегодня же улететь отсюда.
— Хорошо,— сказал он озадаченно.— Завтра утром я позвоню вам и сообщу номер рейса. И еще: я не хотела бы, чтобы мать узнала о том, что Джуди здесь. Если она узнает, Джуди не поздоровится.
Каждый знал, что происходит, но делал вид, будто все в порядке. Точно как дома. Тогда, в Мексике, я ненавидела своего отца больше, чем когда-либо, и еще никогда мне не было так жаль мать. Гнусное поведение Джозефа разбудило во мне желание защитить ее больше, чем я это делала когда бы то ни было. Кроме того, я больше не хотела видеть Джозефа. В то же время я знала, что это невозможно: он был не только моим отцом, но и официальным менеджером. Слова Майкла, которые он часто повторял, оказались пророческими:
— Ла Тойя, если ты от него не откажешься, ничего не достигнешь. До конца жизни будешь вынуждена оплачивать проигранные процессы!
Никто не может оспаривать ранних заслуг Джозефа в становлении «Пяти Джексонов», но с начала 70-х годов без Майкла успехи отца стали все реже. Большинство менеджеров и бизнесменов либо рассорились с ним, либо распускали самые дикие сплетни. И чтобы избежать осложнений, с ним попросту старались не связываться. И, конечно же, это отрицательно сказывалось на карьере тех, кого он представлял, а значит, и на моей карьере.
После того, как бизнесмен Джек Гордон увидел меня во время записи популярного музыкального сериала, он связался с Джозефом, желая предложить мне участие в другой музыкальной серии на телевидении. И хотя она так и не была снята, совместная работа состоялась. Джек частенько бывал у нас в гостях и после деловых переговоров с Джозефом задерживался подолгу, чтобы поговорить с нами, посмотреть телевизор. Джек быстро подружился с Джозефом, тем удивительнее было то, что и мне он понравился. Он был доброжелательным и чутким. Многие люди в музыкальном бизнесе очень своекорыстны, но Джек не был таким. Во время рождественских праздников он раздавал игрушки нуждающимся детям в бедных кварталах Лос-Анджелеса. Пока я не знала Джека, я считала, что все мужчины, за исключением, конечно, моих братьев, были такими же гадкими, как мой отец. Теперь мне пришлось признать, что это мнение было неверным. И хотя газеты писали о нашем якобы романе, тут они явно ошибались. Мы были друзьями: Джек — менеджером, я — исполнителем. Утверждения кое-кого из моей семьи, что он за мной ухаживал, взяты с потолка.
Когда братья вернулись после «Победоносного турне» в Нью-Йорк, я тоже полетела туда, чтобы увидеть, как они играют в Мэдисон-сквер-гарден. Случайно в городе оказался и Джек. Мы встретились всей семьей и пошли в Хеммсли Пэлэс. Вечер оказался на славу, но я заметила, что Билл Брэй, шеф нашей охраны, как-то подозрительно смотрит на Джека. Так как в семейный бизнес, подобный нашему, всегда вкладываются большие деньги, прошлое тех, кто имеет хоть какое-то отношение к совместным делам, тщательно изучалось. Билл раскопал, что Джек несколько месяцев отсидел в тюрьме за взятку. Когда Билл доложил нам о результатах своих расследований, мы не поверили ему. Джек казался всем таким милым, таким честным. Больше всех изумлялся Джозеф, но, выслушав историю до конца, все-таки решил остаться с Джеком. По его мнению, тот совершил не такое уж тяжкое преступление, да и вину свою уже искупил. Итак, наша семья знала о судимости Джека. И это никого особенно не смущало, потому что после того, как мы узнали подробности, все пришли к заключению, что он по наивности попался в ловушку. Более того, мы считали его своим другом. Как близкий сотрудник Джозефа, Джек вскоре понял, как мало общего у нас, детей, с отцом. Он был этому немало удивлен.
— Почему отец так плохо с вами обращается?— не раз спрашивал он меня.— Он ведь хочет вам помочь?
То, что Джозеф издевался над нами, было тщательно скрываемой от всех тайной, которую я в то время не хотела открывать никому из посторонних. Поэтому я в таких ситуациях быстро меняла тему.
Джозеф дал Джеку полную свободу в устройстве моей карьеры. В 1985 году Джек организовал переговоры между известным музыкальным продюсером Сэмом Вайсбордом и мною о различных кино-ролях. И хотя встреча проходила многообещающе, я чувствовала себя не в своей тарелке, зная, что Джозеф взорвался бы, если бы узнал об этом. Кроме того, он обвинил бы Джека в том, что тот действует за его спиной.
Мистер Вайсборд, который опекал таких исполнительниц, как Лоретта Янг, казалось, полюбил меня.
— Мы сделали карьеру многим женщинам,— сказал он, указывая на многочисленные портреты, которые висели на стенах.— Но у вас есть все, что необходимо для того, чтобы стать знаменитостью.
Затем он обратился к Джеку:
— Много лет назад я работал с отцом этой леди, когда дело касалось «Пяти Джексонов». И я хотел бы предупредить вас: с Ла Тойей я хочу работать только в том случае, если он ничего не будет иметь в этом деле.
Я опасаюсь, что многие думают про Джозефа так же, но здесь я впервые услышала, как подобные мысли были высказаны вслух. В довершение ко всему мужчины попросили меня выйти, чтобы переговорить без меня. Когда Джек вышел из комнаты, он был разгневан. На обратном пути я с любопытством спросила его:
— О чем вы говорили?
Джек нерешительно объявил мне, что мистер Вайсборд думал, будто в детстве со мной жестоко обращались.
— Ла Тойя,— строго спросил Джек, — ответь мне, пожалуйста, честно: тебя били или как-нибудь жестоко обращались с тобой?
— Конечно, нет, Джек. Но почему ты задаешь такие вопросы?
— Да, Ла Тойя! Он это делал. Не лги!
Видимо, мне не очень удалось мое притворство, да и Джека было не так-то легко провести.
Мои опасения оказались обоснованными. Джозеф сделал именно то, что я ожидала. Когда он узнал о нашем тайном разговоре, он позвонил Сэму Вайсборду и осыпал его потоком расистских оскорблений, которые касались его происхождения. После этого агент незамедлительно позвонил Джеку и сообщил ему:
— При таких обстоятельствах я не могу заключить контракт с Ла Тойей.
Вот так из-за Джозефа была разрушена моя многообещающая перспектива. Джек, который никогда раньше не видел припадков ярости Джозефа, был в ужасе.
— Я не могу поверить, что твой отец сделал это,— говорил он изумленно.
— Что сделано, то сделано, Джек. Но мне не хотелось бы пережить еще раз нечто подобное. Ты можешь понять это?
Пришло время рассказать ему мою ситуацию подробнее.
— Родители хотят, чтобы я жила в их доме. Если ты хочешь устроить мою карьеру, все повернется только в худшую сторону. Отец и мать делают вид, будто хотят мне помочь, но на самом деле это вовсе не так. Особенно мать. Чем старше я становлюсь, тем больше моя мать обращается со мной, как с маленькой невоспитанной девочкой, которую нужно держать на привязи. Так как всю свою жизнь она посвятила воспитанию детей, это стало ее смыслом жизни. Теперь, когда в Хейвенхерсте остались только Майкл и я, ее очень пугает перспектива опустевшего семейного гнезда. Поэтому она не выносит даже моей кратковременной отлучки из дому за покупками.
— А кто будет со мной, когда ты уйдешь?— жалобно спрашивает она снова и снова.
И я уверяю ее, что никогда не оставлю одну. Она говорит:
— Некоторые из моих детей должны все время что-то предпринимать, как их отец. Но ты, Ла Тойя, ты знаешь, что для дочери гораздо важнее позаботиться о матери, чем идти на танцы. Ты унаследовала это от меня.
Как я радовалась несколько лет назад, когда она утверждала, что я похожа на нее. Но перспектива сделать зависимой всю мою жизнь от ее счастья приводила меня в ужас. Это зашло так далеко, что в представлении матери мы стали единым целым. Хотя мне было уже далеко за двадцать, она вмешивалась во все, что я делала. Когда я пошла на курсы французского языка в колледже, она тоже записалась на них. Для нее не было большего удовольствия, чем выбирать для меня наряды.
Иногда я почти уверена в том, что она в буквальном смысле слова жила мною. Даже сильно любя нас, она когда-то пожалела, что в девятнадцать лет стала женой, а в двадцать пять — матерью четверых детей. Возможно, я в ее глазах — та самая Кэтрин, которой она не смогла стать из-за того, что на ее пути встретился Джозеф. Но мне стало ясно, что мама перепутала понятия Любовь и Контроль. И ей было легче любить меня, верную дочь, готовую пожертвовать своими собственными желаниями ради счастья матери. Но в результате сотрудничества в «Победоносном турне» и неприятностей с постоянными любовными интрижками Джозефа она сильно изменилась. Полная любви, добросердечная женщина, которая запечатлелась в моем сердце, стала подозрительной и озлобленной. Причем ее подозрительность в отношении к посторонним можно было бы понять до определенной степени, но понять ее приступы озлобленности по отношению к своим близким невозможно.
Со временем она привыкла говорить о других, даже о своих детях, за их спиной. Марлон принес нам сразу после записи кассету с предварительными записями к его первому сольному альбому. Брат долго и упорно работал на свою исполнительскую независимость и теперь заслуженно гордился своим трудом. Я ужасно радовалась за него, и когда он ушел в тот день домой, захотела прослушать его кассету.
— Это очень хорошо,— сказала я, постукивая в такт ногой.
Но мама фыркнула:
— Марлон вообще не может петь! И почему он не оставит это дело? У него же нет никакого таланта.
С этими словами она подошла к магнитофону и выключила музыку в середине песни. Но когда Марлон пришел в следующий раз, она сделала вид, будто все замечательно. После того, как я несколько раз пережила ее двуличие, я сказала:
— Мама, а ты ведь в самом деле выдающаяся актриса!
Мне приходилось иметь дело не только с ее немотивированным поведением, но и с тем тяжким бременем, которым было для меня общение с Джозефом. Я боялась его, как и прежде, до смерти, все больше и больше отдаляясь от него. Что-то изменилось во мне, я тогда еще не знала, что,— это были мои первые шаги к независимости. Однажды вечером мы говорили по телефону о деле, и наши мнения были различными. Тон разговора становился все резче, и в конце концов отец разразился ругательствами.
— Ты не мог бы подбирать другие выражения, общаясь со мной?— сказала я сердито.
— Что ты сказала?— пролаял он в трубку.
— Я сказала, что тебе следует прекратить брань.
Щелк! Вскоре позвонил взволнованный сотрудник из его бюро, чтобы предупредить меня:
— Отец очень сердится на вас, он только что выехал в Хейвенхерст.
Я высчитала, сколько длится поездка от Бульвара Сансет до Энчино. Но прошел час, а Джозефа не было и в помине. Мы уже начали беспокоиться, не попал ли он в аварию. Когда он, наконец, вернулся домой, он заявил в удивительно спокойном тоне:
— Счастье твое, что я застрял в пробке и не смог доехать так быстро, как хотел.
Тут он был прав.
У меня не было другого менеджера, кроме Джозефа, и я автоматически подписывала контракт по истечении года на следующий год. Так как я давно мечтала ангажировать кого-нибудь другого, я однажды отказалась подписать новый контракт с Джозефом. У отца не было никакого сомнения в том, что он один мог бы позаботиться о моей карьере. Я сопротивлялась, сколько могла, но он сунул мне контракт в руки и заорал:
— Подписывай!
— Но...
— Подпиши и заткнись!
— Но я его даже не прочла ни разу!
— Тебе и не надо читать,— отрезал он раздраженно.
Ну вот, все начинается сначала, подумала я.
— Ты выступаешь,— продолжал отец,— а бизнесом занимаюсь я.— В последнее время эта фраза стала для Джозефа своего рода молитвой. Да, верно, это я дала ему право распоряжаться делами, поэтому и искала теперь нового менеджера. Я все-таки подписала контракт, и на следующий год моим менеджером опять стал Джозеф. Тайком я обсуждала с Майклом, как мне уклониться от подписания контракта в дальнейшем.
— Ла Тойя,— сказал брат, — только когда ты освободишься от Джозефа, мир узнает, кто ты есть на самом деле.
— И все же я не знаю,— прошептала я.
По грустному выражению лица Майкла я поняла, что он чувствует, каково у меня на душе. У него было точно так же, пока он не нашел в себе силы избавиться от опеки Джозефа. Даже мать, казалось, заметила, что я должна избавиться от Джозефа, и дала мне совет:
— Джозеф не подходит тебе, надо начинать свое собственное дело. Прежде всего найти себе адвоката.
И я это сделала. И если Джозеф еще не догадывался о моем недовольстве, он узнал об этом из официальных уведомлений моего адвоката, где сообщалось, что я не хотела бы возобновлять контракт. Но все это время Джозеф возвращался домой и делал вид, что ничего не произошло. Втайне я спрашивала себя:
— Получал ли он эти уведомления? Читал ли он их? Начинать ли мне разговор на эту тему?
 
ИннаДата: Четверг, 18.02.2010, 21:55 | Сообщение # 19
Группа: Администратор
Сообщений: 14898

Статус: Offline



Мои волнения были излишни, Джозеф получал письма, бросал на них беглый взгляд и тут же забывал о них. Когда он заговорил о моей подписи под новым контрактом, мама вдруг изменила свое мнение. Она не встала на мою сторону, а сказала:
— Меня это не касается. Я к этому непричастна.
Я почувствовала себя покинутой в беде.
Вскоре у меня появилась возможность заключить контракт на выступления в Японии, но на этот раз без участия Джозефа. Он поручил Джеку поддерживать меня в переговорах. Перед отлетом я попросила Джека еще раз поговорить с Джозефом о моем желании, и он сделал мне такое одолжение.
- Отпусти Ла Тойю, Джо,— сказал он, пытаясь апеллировать к его разуму.— Она недовольна тем, как ты о ней заботишься, и ты должен согласиться, что ты немного делаешь для ее карьеры. Давай вместе примем решение.
— О, леди недовольна?— саркастическим тоном спросил Джозеф. — Хорошо, тогда я сделаю тебе предложение: ты можешь стать ее менеджером, и мы будем делиться «фифти-фифти» («пятьдесят на пятьдесят»). Но я отстранюсь от дел полностью, а ты возьмешь на себя всю ответственность.
Я даже не могла мечтать о том, чтобы Джозеф сделал такое предложение. Даже если отец и будет во что-то вмешиваться, это уже совсем другая жизнь. И даже если Джек не совсем тот менеджер, о котором можно мечтать, он был все же другом и союзником. Когда Джек принес мне эту добрую весть, он повторил слова Джозефа почти дословно. Впрочем, он умышленно опустил его последнюю фразу, сказанную злорадным тоном:
— Хорошо, пусть получит свою свободу! Посмотрим, как ей понравится, когда ты будешь ее менеджером.
Отец был убежден, что моя карьера под руководством Джека, новичка в музыкальной отрасли, быстро придет к закату. И это будет для меня наказанием за то, что я его оставила.
На следующий день перед отъездом в аэропорт я поцеловала всех на прощание. Сколько себя помню, Джозеф всегда в таких случаях вытягивал руку вперед, заслоняясь, и брюзжал:
— Только не меня! Я не целую!
Но на этот раз он поразил меня, сказав:
— Ты не хочешь поцеловать на прощанье своего папу?
Сбитая с толку, я сделала ему это одолжение и уехала с Джеком.
Только оказавшись в самолете, я впервые почувствовала себя свободной. И хотя меня по-прежнему занимало мамино недоброе отношение, я рисовала себе радужное будущее, в котором я — лучше поздно, чем никогда,— смогу наладить добрые отношения с отцом. Но в этом мне пришлось разочароваться.
Это случилось в Японии. В гостиничном номере Джек передавал Джозефу по телефону свой ежедневный отчет о наших успехах. Перелистывая газеты, погруженная в свои мысли, я вдруг услышала, как мой продюсер сказал:
— Но, Джозеф, ты же обещал, что контроль полностью переходит ко мне.
У меня тотчас брызнули слезы из глаз. Я показалась себе ужасно глупой. Да, все это было бы слишком прекрасно, чтобы стать реальностью!
— В конце концов, она принадлежит мне!— кричал в трубку отец. — И мое слово здесь имеет вес. Она принадлежит мне, и так будет всегда. Я никогда не отпущу ее!
Все боли, обиды и унижения последних лет волной обрушились на меня. Снова ему удалось добиться того, чтобы я чувствовала себя беспомощным ребенком. Вне себя от разочарования, гнева и беспомощности я вцепилась ногтями в рукава платья, причитая:
— Не хочу больше жить, если мне надо оставаться с ним!
Потом я достала из портфеля Джека флакончик со снотворным. Но когда я хотела открыть его, в комнату вбежал Джек и выбил флакон у меня из рук -
— Я не могу больше так жить! — всхлипывала я. — Я больше не могу! Я не выдержу!
Сегодня я знаю, что не хотела тогда умереть, а просто хотела уйти от постоянных переживаний и отчаяния.
И другие дети семьи Джексонов были у такого предела, когда они решали, что дальше так жить нельзя. Многие из нас в определенные моменты приходили к мысли, не лучше ли положить конец своей собственной жизни, чем продолжать ее под тиранией Джозефа.
Джек попытался сначала успокоить меня, а потом снова позвонил Джозефу.
— Ты должен отпустить ее,— просил он.— Отпусти ее! Дай ей свободу! Если и дальше все пойдет так же, как до сих пор, вскоре у тебя не окажется никого для менеджмента. Ла Тойя так несчастна, что хочет умереть. Разве ты не видишь, что натворил?
Скорее всего, эти слова вывели отца из его самодовольного спокойствия. Он подумал и сказал Джеку:
— Хорошо, согласен. Мы делим прибыли, как условлено, но я не вмешиваюсь в дела.
В 1986 году я заключила контракт с дочерним предприятием телекомпании Си-Би-Эс и стала искать изготовителя для моего третьего альбома. Впервые это решал не мой отец. Дэнни Дэвис, сотрудник моей новой фирмы пластинок, предложил мне Фила Спектора, которого он довольно хорошо знал. Конечно, я слышала о легендарных успехах тех групп, о которых заботился Фил в начале 60-х годов, — «Рокитс», Айк и Тина Тернер и «Кристэлз». Кроме того, мне было известно, что он издал один из первых альбомов битлов и в 70-х годах многие сольные альбомы Джорджа Харрисона и Джона Леннона. После смерти последнего Фил работал вместе с его вдовой Йоко Оно и еще одной - двумя группами. Он предъявлял высокие требования, и так как он был живой легендой на музыкальной сцене, я очень радовалась, что судьба свела меня с таким продюсером.
По дороге к дому Фила в предместье Голливуда Дэнни рассказал мне, что многие люди находили Фила Спектора немного странным.
— Но вы хорошо поймете друг друга,— заверил он меня.
Я не имела причин для беспокойства, пока мы не достигли ворот особняка Фила. Когда мы стали подпрыгивать на «тормозящих камнях», которые должны были снижать скорость машины, мой взгляд упал на предупредительные знаки, на которых можно было прочесть, что забор находится под высоким напряжением, а дом охраняется сторожевыми собаками и вооруженной охраной. На одной из досок было написано: «Хождение по газонам под личную ответственность». Сам дом был импозантным зданием в южном стиле, который прекрасно подходил для съемок фильмов ужасов. Нас встретил огромный слуга с невыразительным лицом, которого я мысленно назвала «человек-змея», это очень к нему подходило. Войдя в дом, мы почувствовали себя в другом мире. Несмотря на то, что был ранний вечер и солнце еще не зашло, в доме была угнетающая полутьма. Казалось, только свечи служат здесь для освещения. Роскошные канделябры, мраморные столы, запыленные шелковые покрывала и бархатные диваны, резьба по дереву, старинные книги и тяжелые шторы, ниспадавшие с шестиметровой высоты на плюшевые ковры, — все это выглядело как антиквариат. Пахло гнилью, как будто помещение много лет было необитаемым. Камерная музыка из невидимых усилителей и гнетущее впечатление от присутствия «человека-змеи» довершали эту мрачную картину. Затем мы с Дэнни прождали полчаса в гостиной. Я спрашивала себя, придет ли Фил вообще. Дэнни лакомился со спокойной душой фруктами и сыром, принесенными нам на подносе «человеком-змеей». Наконец, появился Фил. Внешность его очень напоминала убранство его дома. На нем были черные сапоги с тяжелыми каблуками и широкие брюки. Он выглядел, как подросток, а не мужчина сорока лет. В течение всей беседы Фил не сводил с меня глаз. Он сказал, что мысленно сочиняет музыку для моей пластинки.
— О, я бы хотела услышать, что у вас получается,— сказала я и показала на большой концертный рояль.— Сыграйте нам что-нибудь.
— Нет,— ответил он раздраженно, но тут же взял себя в руки.— Нет, в следующий раз. У меня есть много вариантов.
Возможно, он был просто застенчив. По пути домой я сказала Дэнни о моих впечатлениях:
— Честно говоря, Фил показался мне немного странным.
И снова Дэнни ответил мне, что мистер Спектор, возможно, немного эксцентричен, но нисколько не опасен, поэтому я не должна беспокоиться.
— Ну ладно, Дэнни, если вы так считаете...
На следующий день позвонил Фил.
— Мне надо непременно поработать с вами, Ла Тойя,— настаивал он.— От фирмы пластинок я не хотел бы видеть никого, мы будем вдвоем. Тогда мы сможем сделать больше.
Итак, я поехала вечером одна к нему домой. «Человек-змея» поздоровался со мной при входе и провел в гостиную. Опустившись на софу с шелковыми подушками, я заметила, что поднос с фруктами и сыром, который был сервирован вчера, все еще стоит на столе. Ага! Никто его не убирал и не ставил в холодильник. «Человек-змея» вышел, и когда он закрывал за собой дверь, я услышала, как он замкнул ее. В следующие полтора часа он много раз входил и вежливо осведомлялся, не нужно ли мне пройти в ванную. Что за идиотский вопрос, думала я и отвечала отказом. Позже я узнала, что в ванной Фила были глазки, через которые он подсматривал за гостями.
— Не желаете что-нибудь съесть или выпить?
— Нет, большое спасибо.
Чтобы скоротать время, я слонялась по огромному помещению, рассматривала мебель и листала старинные книги. Одно издание карманного формата повествовало о Филе Спекторе и его регулярных заточениях гостей в собственном доме, иногда с угрозой применения оружия. Неужели такое возможно? Я ведь была совершенно одна. Но у меня было такое чувство, будто кто-то пристально наблюдает за мной. Когда я взглянула на одну из старых картин, я увидела глазки там, где должны были быть глаза изображенного на ней человека. Когда «человек-змея» снова вошел в комнату, я сказала:
— Уже довольно поздно! Вы думаете, что Фил сегодня выйдет? Нам уже пора приступать к работе.
Через несколько минут наконец-то открылась дверь, и вошел Фил. Он молча подошел к моей софе, сел и бесцеремонно уставился на меня. Затем спросил:
— Вы не могли бы поехать со мной в мотель «Бейтс»?
— Куда? Нет, конечно!— возразила я.
К счастью, я не видела фильм «Псих» Альфреда Хичкока и не знала, что представляет собой мотель «Бейтс». Более того, я подумала, что он просто захотел пошутить.
— Мы здесь, чтобы работать, Фил,— ответила я, ожидая, что мы, наконец, перейдем к делу.— Зачем же мне ехать в мотель «Бейтс»?
Но Фил не смеялся. Он даже ни разу не улыбнулся. Казалось, он даже не дышал.
— Я хотел бы поехать с вами в мотель «Бейтс». У меня есть ключ, ключ от первого номера. Мотель «Бейтс» принадлежит мне.
Он показал мне ключ. И хотя я продолжала улыбаться, становилось ясно, что все это не было шуткой. Он пытался нагнать на меня страху, и это удалось ему довольно скоро.
— Что с вами? Вы разве не смотрели «Психа»?
— Нет, фильм мне неизвестен.
Я встала и направилась к роялю, Фил шел за мной по пятам. Вдруг передо мной оказался совсем другой человек. Он сунул мне в руки нотный лист и скомандовал:
— Пойте!
Одновременно он стал играть нестройные аккорды мелодии, которую я никогда не слышала.
— Но, Фил, я не знаю этой мелодии.
— Пойте!
Ничего не оставалось, как издавать первые звуки, пришедшие мне на ум. Фил притопывал ногой и кричал надсадным голосом:
— Мы будем хорошо работать вместе, это будет хорошая команда. А ваш слабоумный брат Майкл — ничтожество. Я ему еще докажу, что у него нет таланта. Все, что он делает,— дерьмо!
Я перестала петь и недоверчиво уставилась на него. Фил невозмутимо продолжал свою болезненную тираду:
— Ваш брат — дурачок, ничтожество! Он — ноль! А вы — да сядьте же!
Он заставил меня сесть с ним рядом у рояля и какое-то время лихорадочно выбивал клавишами звуки невообразимо бессмысленной музыки, затем вскочил и заорал:
— Вы делаете меня больным! Все делают меня больным! Я сыт по горло Майклом Джексоном!
Не взглянув на меня, он выскочил и закрыл за собой дверь.
«Как мне отсюда выйти?» - было моей единственной мыслью.
Через несколько минут Фил снова вошел в комнату. На этот раз он спотыкался, смеялся и изображал веселенького пьяного.
— Ну, как деда?
Он бормотал и пошатывался, как будто у него не было опоры под ногами. Он снова выскочил, а когда вернулся, играл уже совсем новую роль. Семь или восемь раз он уходил и возвращался в новой ипостаси. Наконец, мне это надоело.
— Фил,— твердым голосом сказала я,— послушайте меня!
Он перестал истерически хихикать и взглянул на меня.
— Мне надо идти. У меня есть еще одна деловая встреча,— солгала я.— В девять часов меня будут ждать, и люди будут волноваться, если я не приду.
— О, разве я вам не говорил?— спросил он.— Ваша встреча отложена на неопределенное время.
— Как, простите?
— Мне позвонили.
— Кто звонил?
— Вы его не знаете. Сюда не могли звонить. Я никому не давала этот номер.
Сердце, казалось, вот-вот выскочит из моей груди. Дело принимало серьезный оборот.
— Вы проведете здесь две недели,— заявил он.— Я отпущу вас, когда мы закончим работу над пластинкой. Вы меня поняли?
Я изменила тактику.
— Да, Фил, конечно. Я буду упорно работать, как и вы. И... и я верю, что мы прекрасно поладим друг с другом. Но сейчас мне надо уйти.
Его настроение изменилось, он не был более тираном, он перевоплотился в рыдающего несчастного.
— Не покидайте меня, Ла Тойя! Не делайте этого!
— Но, Фил, я же вернусь,— сказала я нежно, как только могла.
— Нет, вы не вернетесь. Если вы уйдете, то я вас больше не увижу. Это я точно знаю. И поэтому я вас не отпущу.
— Пожалуйста, Фил, отпустите меня. Люди, с которыми я должна встретиться, знают, где я нахожусь. Если я не приду вовремя, они заедут за мной, и тогда я никогда не смогу к вам прийти. Если вы меня сейчас отпустите, я смогу вернуться.
— Мое самое большое желание — сделать эту пластинку, которая вызовет сенсацию, а вы — именно тот человек, с которым я смогу достичь этого. Вы мне обещаете?— Сейчас он был похож на маленького мальчика.— Вы обещаете мне, что действительно вернетесь?
— Конечно, обещаю.
Наконец-то Фил уступил и отдал распоряжение «человеку-змее» выпустить меня. Подчеркнуто равнодушно я направилась к двери, но как только очутилась за ней, я побежала, не чуя под собой ног. Пожалуйста, любимый Господь, думала я, сделай так, чтобы ключ от машины находился на прежнем месте. К счастью, так оно и было. Я вскочила в машину, захлопнула дверцу и включила зажигание. И тут, обернувшись, увидела, что Фил стоит у входа и машет рукой «человеку-змее»:
— Держи ее! Держи ее! Закрой ворота! Она не должна улизнуть!
Я успела проскочить через ворота, дав газ, прежде чем тяжелые створки захлопнулись. Дрожа от страха, я понеслась по ближайшему адресу, который пришел мне в голову,— к бывшей подруге Рэнди, Джули. Но ее не было дома. Я поехала к Джеку, но и его не застала. Я была слишком взволнована, чтобы возвращаться в Энчино, и поэтому поездила немного просто так, бесцельно. Во второй раз я увидела свет в окне Джека. Я вошла к нему совершенно обессиленной, дрожа от ужаса.
— Что с тобой?— растерянно спросил он.
— Помоги мне, пожалуйста,— прошептала я.— Ты должен помочь мне!
— Но в чем дело? Что-то случилось, Ла Тойя?
— Фил Спектор...
Джек взглянул на меня, и я поняла, что дальше ему ничего не надо объяснять.
— Хорошо, позвони родителям и скажи, что у тебя все в порядке. Я позабочусь о деле.
Он набрал номер и дал мне трубку. Я выпалила:
— Не беспокойтесь, у меня все в порядке.
Я положила трубку, не зная, что Фил, как только я от него ускользнула, позвонил нам домой. Он угрожал моим родителям и кричал отцу:
— Я знаю, что она у вас, что вы не пускаете ее. Но она обещала мне вернуться. Я сейчас приеду к вам и изобью вас до полусмерти.
— Вы так думаете? Приезжайте, я жду вас с моим «магнумом». Посмотрим, осмелитесь ли вы ступить ногой на наш участок.
Как я потом узнала, мой звонок был как раз в то время, когда отец разговаривал с Филом. Поэтому родители подумали, что я в руках у Фила и он заставляет меня говорить, что у меня все в порядке. Фил представлял дело так, будто он говорит со мной, будто бы я еще у него. Отец сообщил ему, что вызовет полицию. Заварилась такая каша! Немного успокоившись, я поехала домой. Войдя в холл, я увидела маму, Джозефа, Майкла и Дженнет, сидящими вместе, в подавленном настроении. Мне удалось быстро их успокоить. Я подробно рассказала о своем странном приключении. Майкл, поклонник кино, объяснил мне:
— Мотель «Бейтс» — это из фильма «Псих». Там сумасшедший убивал людей.
— А вырезанные на картине глазные яблоки,— добавила Дженнет,— они из другого фильма.
Ну ладно, «Психа» мне уже не нужно было смотреть. Я сама приняла участие в нем. Мечта о сенсации прошла, зато остался страх в душе, надолго остался.
В последующие месяцы я боялась оставаться дома одна, и Дженнет вынуждена была спать рядом по моей просьбе. Я вдруг обрадовалась возможности жить дома и чувствовать себя спокойно.
 
ИннаДата: Четверг, 18.02.2010, 21:56 | Сообщение # 20
Группа: Администратор
Сообщений: 14898

Статус: Offline



Глава 9

Каждый, кто находится в центре внимания публики, ненавидит читать неприятные для себя вещи в прессе, причем очень многие публикации являются грубым вымыслом. Майкл был жертвой средств информации, особенно бульварной прессы. У нас создавалось впечатление, что каждую неделю появлялось новое «разоблачение» моего брата, которое основывалось на недоказанных утверждениях. Некоторые из них были попросту смешными (например, что Майкл якобы возводит святилище для Элизабет Тейлор.) Иногда они были оскорбительны (Майкл — гомосексуалист). Эти слухи, которые становились в головах многих читателей «правдой» только потому, что были где-то напечатаны, очень раздражали всю нашу семью.
Что касается его косметических операций, то мой брат, бесспорно, от природы очень красивый молодой человек, и ему незачем было улучшать свою внешность. Кроме того, это личное дело Майкла.
Но пресса почему-то очень нацелилась именно на лицо Майкла. И хотя мы никогда не получали эти бульварные газетенки, но довольно часто они появлялись в доме, оставленные, видимо, рабочими. Мама всегда принимала очень близко к сердцу все, что говорили или писали о ее детях. Я всегда хотела, чтобы мы стали с годами менее чувствительными к вниманию прессы, которым она нас одаривала вот уже более двадцать лет. Некоторые журналисты заходили слишком далеко.
Когда моя мать рассматривала фотографии Майкла, сделанные якобы после операции, и видела маркированные стрелочками следы предполагаемых хирургических вмешательств, то просто выходила из себя. Она звала Майкла, раскладывала фотографии на столе и объясняла:
— Вот здесь ты мальчик, твое лицо полное и круглое. А. это, когда ты стал вегетарианцем. Видишь, какой ты стройный и как у тебя очерчены скулы на лице? Вот здесь твоя кожа темнее, потому что снимались летом, а на этом фото — светлее, потому что, я это точно знаю, вспышка была очень близко от твоего лица.
Она ударила кулаком по столу.
— Почему они не хотят понимать этого?— горько восклицала она.
— Мама, люди об этом ничего не знают,— сказал Майкл.
— Но это же подло. Почему они так с тобой обращаются? Все это неправда, и я буду что-нибудь против этого предпринимать.
— Но что же?— спросил Майкл. — Мама, посмотри, что говорят адвокаты. Этим газетам достаточно подстраховать себя одним словом, одной фразой, чтобы написать затем все, что хотят. Как только они добавят «говорят» или «очевидно» — тут же становятся неуязвимыми перед законом.
— Я знаю, знаю, но...
— Забудь об этом, мама,— заметила я. — Лучше всего игнорировать эти вымыслы. Мы-то знаем, как все обстоит на самом деле.
Но правду было трудно доказать. Мы спрашивали себя, о чем бы вообще писали газеты, если бы не сочиняли небылиц про Майкла и остальных. К сумасбродным вымыслам можно отнести историю с так называемой камерой повышенного давления.
Фантазеры из бульварных листков утверждали, что Майкл якобы спал под специальным каркасом, чтобы продлить себе жизнь. Европейские репортеры утверждали, что мой брат хотел обрести таким способом белый цвет кожи. Действительно, есть одна фотография, на которой Майкл заснят на столе под стеклянным футляром.
Но дело в том, что «камера повышенного давления» — это витрина из музея. Как-то пришла в голову озорная идея: сфотографировать в ней знаменитого певца. Нехотя мой брат согласился на это. Кто мог подумать, что из этого получится? Когда шумиха о «секрете» камеры захватила все газеты, Майкл сказал:
— Не обращайте внимания, пусть думают, что хотят; они все равно будут давать миру сплетни.
Время от времени наша семья пыталась воздействовать на Майкла, чтобы он побольше творил, высказывал, свои мысли и не был таким замкнутым. Но в ответ слышали всегда одно и то же: все, что он хочет выразить — в его песнях, и ему больше нечего добавить. Обычно он охотно давал интервью, пока один еженедельник не исказил его высказывания, Майкл сказал, что он хочет посетить развивающиеся страны и помочь там детям. Репортеры же подали его слова так, что выходило, будто Джексон хочет насладиться страданиями умирающих с голоду. Мой брат пришел в бешенство, таким я его не видела никогда, и поклялся:
- Все! С этого дня — никаких интервью!
С тех пор он редко соглашается на беседу с журналистами. С 1983 года не наберется и горстки интервью, данных лично Майклом Джексоном. Большинство публикаций, где цитируются его слова, - не что иное, как вымысел. Только зная, что довелось пережить Майклу за годы творческой карьеры, можно понять причины его недоверчивого отношения к окружающим. Так, он утверждает — и не без оснований, — что никогда нельзя обладать достаточно полной информацией о своем партнере в бизнесе, если он не заслуживает доверия. А потому не упускает любую возможность перепроверить. Однажды я была свидетельницей «выслеживаний» со стороны Майкла, как это шутя называла моя бабушка.
У нас с братом была назначена деловая встреча, на которую мы слишком рано явились. Секретарь менеджера попросила нас подождать в приемной. Едва она закрыла за собой дверь, как Майкл на цыпочках подошел к письменному столу и, ловко открыв ящики, начал осматривать их содержимое.
— Не мог бы ты прекратить это и сесть на место?— прошипела я. Но Майкл продолжал свое занятие: открывал, смотрел, закрывал, снова открывал, смотрел и снова закрывал. В тот момент, как кто-то тронул дверную ручку, он был уже на своем месте и демонстрационно разглядывал картину, висевшую на стене.
- Я надеюсь, что вы скоротали время ожидания чем-либо приятным,— сказал менеджер, входя в комнату.
— О, да,— ответила я, не моргнув глазом. – Майкл перерыл все ящики в вашем бюро.
Менеджер рассмеялся во весь голос:
— Конечно!— сказал он, продолжая смеяться,— Как будто Майклу Джексону есть дело до моего бюро! Удачная шутка!
Но это была правда. После мой брат так объяснил причины шокировавшего меня поведения:
— Люди прячутся под масками, Ла Тойя. Взглянуть на книги, которые они читают, познакомиться с содержимым их домашних аптечек, письменных столов — вот единственная возможность знакомства с конкретной личностью. Если ты хочешь лучше понять человека,— философствовал он, — загляни в ящик его прикроватного столика — и ты узнаешь все.
Майкл так и не отвык от этого «выслеживания». В 1986 году умер мой дедушка по материнской линии. Его жена, мать моей мамы — мы звали ее «Мама» — жила в пансионате в Эитано после того, как она перенесла несколько ударов, полностью ослабивших ее. На похороны в Хитсборо, штат Алабама, полетела вся наша семья. Но на погребение Майкл и я не пошли. Не потому, что мы не любили «Папу» всем сердцем, а потому что обоих нас очень пугал похоронный обряд.
Утром в день похорон все отправились в церковь. Едва за ними закрылась дверь, Майкл повернулся на каблуках и закричал:
— Иди, Ла Тойя, начнем! Ты осмотришь эту комнату, я — ту, а на обратном пути пройдемся здесь.
Время «выслеживания» наступило:
— Что? Майкл, я надеюсь, ты шутишь?
— Давай, иди же! У нас мало времени,— сказал он и бросил взгляд на стенные часы.— Такое погребение долго не длится.
Брат с жадностью осматривал все комоды, ящики столов и шкафы, которые в этом чудесном старом доме были полны антиквариата, безделушками и бабушкиных бесценных фарфоровых статуэток.
— Майкл,— повторила я,— дедушка только что
умер.
— Это верно, Ла Тойя, но если мы сейчас не найдем его и бабушкиных вещей, ими воспользуется другие.
Я почувствовала себя неловко от такой логики, о, как всегда, мой брат был прав. Бабушка сама очень волновалась: у дедушки было много земли, и де-то в доме хранились большие суммы денег наличными.
— Надо смотреть поглубже, в самом низу... — Майкл просовывал руки под содержимое ящика. — Там лежат самые интересные вещи. Билли Брэй, который остался с нами, хотел поискать деньги, но Майкла интересовали только вещи, сохранившие отпечаток дедушкиной и бабушкиной жизни. Что была за картина: в то время как Майкл роется в ящиках, Билли ходит взад и вперед, рассуждая вслух, где могут быть спрятаны деньга.
— Забудь о деньгах!— нетерпеливо кричит Майкл.— Деньги у нас всегда найдутся. Другое дело все эти прекрасные, уникальные вещицы. Вот, например, Ла Тойя, это надо надежно спрятать.
Он вытащил длинную нить жемчуга и поднял ее высоко вверх.
— Спорю, что бабушка носила его, когда была еще очень молодой и, конечно же, она хочет, чтобы теперь это ожерелье носила ты.
— Нет!— я замотала головой.— Не могу просто так взять жемчуг, и ты тоже не должен этого делать, Майкл.
— Если мы сейчас надежно не спрячем эти вещи, больше никогда не увидим их,— бросил он походя и стал рассовывать по карманам всевозможные безделушки.
Я ничего не взяла, и сегодня очень жалею об этом, потому что другие родственники позднее очистили дом.
Когда семья вернулась с похорон, Майкл был снова добрым и кротким. И никто не догадывался, что недавно происходило тут.
Так как пресса вытаскивала на свет любую мелочь, связанную с жизнью моего брата, было неизбежным, что журналисты раскопали и его принадлежность к общине Иеговы.
Во время каждого турне Майкл, вопреки всем планам организаторов, поручал кому-либо из них найти в городе молитвенный дом, чтобы не пропустить ни одного собрания. Однажды брат с матерью опоздали на такую встречу. Они тихонько сели в самом конце зала и прислонились к стене, чтобы слушать настоятеля, который проповедовал:
—...и я хочу, чтобы не было среди вас таких ханжей, как Майкл Джексон, который причисляет себя к служителям Иеговы, а сам выступает на сцене перед публикой по всему свету!
Майкл боролся со слезами, в то время как проповедник продолжал злословить дальше, не замечая, что предмет его порицания находится в зале.
— Не смотрите на него! Не делайте из него кумира!
С этого момента Майкл понял, что его популярность, его музыка, видеоклипы, танцы на сцене глубоко задевали некоторых членов религиозной общины. Одно то, что он купался в деньгах, кололо им глаза. Приверженцы учения Иеговы не признают стремления к успеху, так как, по их убеждению, все бренно. Я, например, боялась, что мои собратья по вере примут меня за материалистку даже из-за того, что я предпочитала носить одежду из натуральных тканей, вместо дешевой синтетики.
Предубеждения членов общины против Майкла явственно проявились в 1984 году, когда он получил восемь премий и тем самым побил все рекорды популярности. Тогда один из старост выдвинул ему ультиматум, чтобы он выбирал между музыкой и религией.
— То, чем ты занимаешься, грешно,— пытался он наставлять брата. Но так как Майкл усердно изучал Библию, то смог возразить, опираясь на текст священного писания.
— Я живу в согласии с верой,— объяснил он.— Я сам хожу от двери к двери, где бы ни был во время турне. И разве моя вина в том, что люди вешают на стену мой портрет или вырезают фотографию из газет? Я не призываю их делать из меня идола. Я только хочу, чтобы им нравилась моя музыка.
— Тогда тебе не следует делать своих портретов, брат Джексон,— посоветовал староста.
— Это делают другие,— отвечал Майкл. Да и сами члены общины имели обыкновение собираться в молитвенном доме, чтобы поглазеть на Майкла, хотя это тоже было запрещено верой. С другой стороны, находились такие родители, которые просили детей держаться от Майкла подальше. Это больно ранило моего брата. И Майкл делал все возможное, чтобы доказать свою приверженность учению Иеговы. Однажды на него накинулся один из старост:
— Твои движения на сцене возбуждают сексуальные чувства, ты должен прекратить это.
Не протестуя, мой брат подчинился и изменил шоу. Кроме того, он пригласил одного из старост сопровождать его во время турне, чтобы тот смог своими глазами убедиться, что певец живет в согласии со всеми религиозными заповедями.
Иногда казалось, что все усилия Майкла напрасны. С детства он любил фильмы ужасов и чрезвычайно гордился своим 11-минутным видеоклипом «Триллер», фильмом с невероятными трюковыми сценами, где он превращался в оборотня и в танцующего мертвеца. Чтобы предупредить нападки со стороны «братьев по вере», он начинал клип с заявления:
— Исходя из моих строгих религиозных убеждений, я хотел бы подчеркнуть, что этот фильм никоим образом не связан с оккультизмом.
Но и эта преамбула не удовлетворила критиков, так как уже само изображение демонов и других оккультных существ они считали большим грехом.
Майкл и мама не раз настаивали, чтобы я сопровождала их в молитвенный дом. Но я отказывалась, хотя и продолжала следовать заповедям. Дело в том, что с того самого дня, когда мне запретили общаться с моей неверующей подругой Дарлис, у меня появились определенные расхождения с догматами веры. И вообще кое-что начинало смущать в учении Иеговы. Так, например, оно запрещает принимать участие в выборах, ибо мы должны следовать за Господом, а не за человеком. Когда я поделилась своими сомнениями с Майклом, он объяснил мне:
— Все верно, но мы живем на этой земле, и правят ею в данное время люди. Поэтому мы должны повлиять на то, чтобы в число власть имущих попали по возможности лучшие.
Я согласилась с ним. Но это был лишь один из пунктов, где мое мышление отходило от веры. И я знала, что никогда не получила бы ответа, если бы попыталась высказать свои сомнения на собрании общины. Поэтому я просто перестала ходить туда. Религия значила для меня так много, что я не знала теперь, что делать. Наконец, мне позвонила Ребби и сказала, что я должна решиться и изменить свою позицию «между двумя стульями». Между двумя стульями? Внутренне я была такой же, как раньше, следовала заповедям, читала Библию и верила в Бога. Если человек с детства впитывал религиозные убеждения, они становятся его неотъемлемой частью. В конце концов, я не чувствовала себя менее верующей только из-за того, что перестала ходить в молельный дом. Однажды я зашла в комнату Дженнет и застала там Майкла, который плакал навзрыд. Я спросила его, что случилось, но он не ответил, побежал в ванную и закрылся. Услышав сдерживаемые рыдания, я обратилась к сестре:
— Джен, что с ним случилось? Почему он так плачет?— моей первой мыслью было, что кто-то тяжело заболел или умер.
— Я не могу тебе этого сказать, Ла Тойя,— ответила она.
Но мне самой удалось уговорить Майкла выйти. После долгих просьб он, наконец, уступил:
— Ладно, объясню вам, что случилось: Ла Тойя, мне нельзя с тобой разговаривать.
— Что?!
— Старосты собрали собрание и потребовали, чтобы я перестал с тобой разговаривать, потому что ты не ходишь в молельный дом. Потом они спросили, какой я сделал вывод. «Ла Тойя должна жить своей жизнью»,— сказал я. Они пригрозили, что выгонят меня, если я буду поддерживать с тобой отношения. А еще добавили, что я должен решиться немедленно.
Я была в ярости:
— Но ведь это я не хожу на собрания. Почему они не пришли ко мне? Несправедливо, что они обременяют этим тебя. Мне очень жаль, что тебе это приходится переживать.
Мой брат не прекращал плакать. Через минуту он попрощался и сказал, что ему надо немного подумать. Он поехал к своему другу Марлону Брандо, и они вместе обсудили это дело. Марлон посоветовал ему:
— Ради Бога, Майкл, она ведь твоя сестра. И всегда будет твоей сестрой. Не следует оставаться с людьми, которые требуют от тебя такого. Ты можешь найти новую религию, но новую сестру — никогда.
Майкл решил нарушить запрет старост и больше не ходил на собрания. До сегодняшнего дня мы никогда не говорили о том, что случилось тогда. Я знаю только то, что он прекратил связь с общиной иеговистов официальным письмом.
Но это был не единственный кризис, в котором оказался тогда мой брат. Между 1985 и серединой 1987 года он как бы исчез из сценической жизни, хотя именно в это время был активнее, чем когда бы то ни было.
Даже когда Майкл официально не выступает, он работает. Ибо считает, что время — бесценный подарок и не теряет ни одной секунды. Больше всего он трудился над своей автобиографией, написанию которой отдал почти пять лет, над песнями для нового альбома, вышедшего вслед за «Триллером». Мой брат сочинил около трех десятков песен, девять из которых выбрал для новой пластинки.
Никто не станет сомневаться в том, что Майкл — человек, не останавливающийся на достигнутом. Многие ли исполнители станут стремиться к тому, чтобы превзойти успех, имея на счету пластинку, проданную самым в истории тиражом? Майкл был убежден, что он это сможет.
Впрочем, Майкл не единственный среди Джексонов, кто пытался затмить успех «Триллера». После развода вернулась на сцену Дженнет, которая желала любой ценой добиться сенсационного успеха. У сестры была привычка вести телефонные разговоры таким голосом, что мне иногда приходилось выходить в коридор и просить ее говорить потише.
Незадолго до выхода в свет ее третьей пластинки она беседовала по телефону в своей обычной манере с одним из коллег и уверяла его, что ее новая пластинка заткнет за пояс «Триллер» по количеству проданных экземпляров. Мне стало страшно от ее самоуверенности. Я рассказала Майклу об этом разговоре.
— Это ужасно,— возмутился он.— Почему она так поступает?
Но такова она была — с сильно развитым конкурентным мышлением. Дженнет всегда ревниво относилась к другим исполнительницам и даже звонила менеджерам, жалуясь, что пластинки остальных певиц звучат по радио чаще, чем ее.
Слушая это, я нередко думала, что когда-нибудь ревность Дженнет к чужому успеху обернется и против меня.
В 1987 году вышла пластинка Майкла «Плохой», она достигла головокружительного числа проданных экземпляров — 15 миллионов. Это была единственная в своем роде пластинка, пять песен из которой заняли первое место в списке хитов. В музыкальном и текстовом отношениях пластинка была так же совершенна, как и ее предшественница, и все считали, что это полный успех. Все, за исключением Майкла Джексона. Он был глубоко разочарован, особенно когда не получил премии. Мой брат поставил себе почти недосягаемую цель и, на его взгляд, не выдержал испытания. Но сломить Майкла нелегко. Я была убеждена, что он будет до изнеможения работать над своей следующей пластинкой, чтобы записать еще лучшие песни и исполнить их с еще большим блеском. Однажды кто-то превзойдет «Триллер»— спорю, что это будет Майкл.
Должно было начаться кругосветное турне брата.
Осенью 1987 года до этого Майкл должен был записать несколько видеофильмов. То было лихорадочное время, когда певец буквально разрывался между записями и пытался все сделать на высоком уровне и в срок.
После того как я сыграла девушку из танцевального холла в дуэте Майкла с Полом Маккартни «Говори, говори, говори», брат настоял, чтобы я участвовала в его видеоклипах. При подготовке к записи одного из них Майкл описал мне сцену:
— Представь, Ла Тойя, я парень, а ты — девушка. Сначала за тобой ухаживают другие и соперничают из-за тебя, но тебе они безразличны. Я буду тем, кому достанешься ты.
— Превосходно! Это может доставить зрителям массу удовольствия.
Что касалось нас обоих, то мы воспринимали ситуацию только как исполнение ролей. Но Фрэнк Дилео и другие советники указали Майклу на то, что этот видеоклип имеет сексуальный оттенок, и люди могут что-нибудь домыслить, если играть в паре с братом будет его сестра.
— Мне все равно, что подумают люди,— сказал мне Майкл сердито. — Я рассматриваю это только как роль, которую ты сыграешь в фильме.
Аналогичный разговор мы уже вели три года назад при распределении ролей в «Триллере». Но нельзя было пренебрегать обстоятельством, что пресса сделала бы из этого сенсацию. Я даже могла себе представить, как в бульварных газетах появятся язвительные заголовки типа: «Являются ли на самом деле Майкл и Ла Тойя любовной парой?»
При подготовке брата к кругосветному турне возникло множество проблем. В то время как Джозеф полностью отстранился от работы своего сына, мать все больше вмешивалась в нее. Все, кто имел отношение к предстоящим гастролям, опасались, что Майкл мог бы вообще остаться дома, если бы мама попросила об этом ради его безопасности. И, надо заметить, основания для подобных опасений были. Потому что Майкл обычно выполнял все, о чем просила мать. В довершение внезапно на всех нас легли тяжким бременем финансовые проблемы отца. Мы не имели ни малейшего понятия, в каком денежном тупике он находился, пока Джек Гордон не посоветовал мне:
— Оповести семью. Ваш отец находится в крайне затруднительном положении.
— Что за трудности?— спросила я.
— Ваш отец разорен, У него нет денег.
— Что? Нет денег? Я не могу в это поверить. Но, к сожалению, он был прав. Среди многочисленных людей, которые надували нашего отца, был один бессовестный советник по налогам, который уговорил Джексона-старшего не платить налоги в финансовые ведомства, а выписывать чеки ему. Даже не верилось, что советник по налогам не отдавал деньги государству. Он попросту оставлял их годами на своем личном счету. В результате Джозеф задолжал финансовому ведомству сотни тысяч долларов. Но это было только начало, которое могло привести к катастрофе.
Мы, братья и сестры, решали, как помочь отцу. Я обратила внимание на то, что чистый доход одного только концерта Майкла в Японии мог бы погасить долги Джозефа. Мама поговорила об этом с Майклом Она была единственным человеком, способным уговорить сына помочь отцу, которого он презирал. По причине, которая мне была тогда неясна, мать, казалось, не спешила начинать разговор на эту тему. Я же продолжала поторапливать ее. Как-то я подошла к ней с Майклом.
— Мама, ты…— я кивнула в сторону брата.
— Что я?— будто не догадываясь, чего я хочу, спросила она.
— Ты рассказала ему о Джозефе?
— Что я должна рассказать ему о Джозефе? Она делала вид, что не имеет ни малейшего понятия, о чем я говорю, хотя почти целую неделю у вас не было другой темы для обсуждения.
— Мама, ты должна была спросить Майкла, подарит ли он Джозефу выручку от одного концерта.
— За что?
В это время Майкл, полностью сбитый с толку смотрел то на нее, то на меня.
— Потому что Джозефу нужны деньги, мама. Ты же знаешь, у него трудности.
— У него — нет, Ла Тойя,— урезонивала она меня.— У него нет никаких проблем с деньгами.
— Джозеф испытывает затруднения?— переспросил брат.
— Да, Майкл. Большие затруднения.
— Нет, не испытывает,— вскипела мать.— Не слушай ее.
Только теперь я заметила, что она не была расположена помочь своему мужу. Но почему?
Причина оказалась вот в чем:
— Если у Джозефа не останется денег, он будет жить дома. Появятся деньги — только его и видели,— объяснила наша мать.
Наши попытки решить финансовые проблемы отца растянулись на месяцы. На одном из семейных советов Майкл не только выразил согласие помочь Джозефу выбраться из ямы, но и предложил план, осуществление которого помогло бы тому получить еще больше денег.
— Я передам матери всю выручку,— заявил брат.— Таким образом, Джозеф выйдет из своих затруднений якобы без моей личной помощи.
Разумно было и то, что отцу не попадало в руки ни цента. Вместо этого Майкл передавал недостающие суммы матери, которая с той поры осуществляла контроль за финансовым положением семьи Джексонов.
Я сообщила Майклу, что хочу дать отцу 10 тысяч долларов, чтобы он имел хоть немного денег для личных нужд.
— Нет, Ла Тойя,— сказал он.— Это моя задача. И он сам перевел Джозефу десять тысяч долларов вместе с запиской, в которой, было следующее:
«Хочу уведомить тебя в том, что я тебя очень люблю. Майкл». Его советник принес и то и другое в офис Джозефа. Пересчитав содержимое конверта, мой отец показал его Джеку, тот сказал:
— Это очень красивый поступок, не так ли, Джо? Целая куча денег.
— Хм,— последовал равнодушный ответ.— Да он ведь в них купается, в деньгах.
 
Майкл Джексон - Форум » Michael Joseph Jackson » Майкл Джозеф Джексон - статьи, книги, воспоминания » Книги о MJ » Жизнь в семье Джексонов (Книга Ла Тойи Джексон)
Страница 1 из 212»
Поиск:
Администратор Модератор Специалист Поклонники V.I.P. Поклонники Moonwalker Заблокированные
Сегодня сайт посетили: Инна, Mariluz, blanket1, Оксанчик, Libra1510, майклпэрис, лиечка, Redg, Meel, Ivan, Lunarian, kuzina251281, Schulz143, alenka_21, JuJ