Новое на форуме / в фотоотделе / другие музыканты · Регистрация · Вход · Участники · Правила · Поиск · RSS
Страница 2 из 2«12
Майкл Джексон - Форум » Michael Joseph Jackson » Майкл Джозеф Джексон - статьи, книги, воспоминания » Книги о MJ » Жизнь в семье Джексонов (Книга Ла Тойи Джексон)
Жизнь в семье Джексонов
ИннаДата: Четверг, 18.02.2010, 21:57 | Сообщение # 21
Группа: Администратор
Сообщений: 15001

Статус: Offline



Во время этого кризиса Джек помог моему отцу, выгнал его прежнего советника по налогам и собрал квалифицированную команду, которой удалось существенно сократить задолженность Джозефа. Вместо того чтобы быть благодарной за это, мама возненавидела моего менеджера. Она принимала в штыки любое предложение, которое исходило от новой фирмы, и позволяла себе за спиной Джека антисемитские выпады. Так как он был белый и еврей, она не признавала его и не доверяла ему.
Когда наша семья собралась в очередной раз, Джек объявил, что Джозефу нужно еще немного денег, чтобы раз и навсегда избавиться от своих огромных долгов. Майкл спросил без обиняков:
— Почему я снова должен помогать ему? Джеку, которому раньше никогда не приходилось вести дела с моим братом, его резкий тон показался громом среди ясного неба.
— Если я помогу ему и сейчас, мне придется это делать до конца моей жизни. Он же причиняет всем нам одни неприятности.
— Но, Майкл, он банкрот.
Через пару секунд мой брат сказал:
— О'кей. Я помогу ему в последний раз. Остальные братья и сестры также изъявили готовность дать деньги, чтобы расплатиться за отца, при условии, что он уйдет из музыкального бизнеса.
— Я куплю ему хороший дом, где он сможет ловить рыбу, охотиться и делать все, что ему нравится,— предложил Майкл.— Но я настаиваю на том, чтобы Джозеф закрыл свое бюро. Он не смеет больше попадать в такое положение. С этим должно быть покончено.
Джек ознакомил моего отца с нашим планом, и тот сразу согласился на все условия. Но в день подписания соглашения, когда они оба поехали в его офис, Джозеф вдруг заорал:
— Я еще слишком молод, чтобы отходить от дел. Я не сделаю этого, и вы мне не указ. Я сам знаю, как уладить свои дела.
Итак, мой отец регулярно ходил на работу. Иногда он сидел целый день при опущенных шторах. Никто из нас ни разу не упрекнул его, что он не придерживается пунктов договора. А ведь можно было ожидать, что после всего пережитого в детстве о чин из его девяти взрослых детей скажет ему:
- Минуточку. Ты же заявил, что выходишь из дела.
Но мы молчали. Наверное, мы по-прежнему боялись его.
Однажды мы с Джеки сидели возле дома и разговаривали, когда служба охраны через переговорное устройство объявила:
— Мистер Джексон прибыл.
— О, бог мой, Джозеф здесь,— закричал брат. — Мне надо идти.
— Куда?
—Домой.
Мы оба подумали об одном и том же. Как грустно, что взрослый человек, мужчина, по-прежнему боится своего отца.
— Ла Тойя,— жалобно произнес он,— у меня у самого уже есть дети, а я боюсь его. Я никогда не прихожу сюда, если не убежден, что его нет. Каждый раз я останавливаюсь у ворот и спрашиваю охрану, здесь ли он. Если мне говорят, что его нет, я заезжаю; если узнаю, что он здесь, разворачиваюсь и отправляюсь домой.
— О, Джеки,— с нежностью прошептала я.
— Ты знаешь, что со мной происходит?— Джеки готов расплакаться, голос его дрожал.— Я ненавижу его. Я его ненавижу.
В конце 80-х годов я почти не бывала дома из-за непрерывных гастролей. Во время одного полета рядом со мной сидел адвокат, знакомый с Нэнси Рейган. Завязалась беседа, и я призналась, что очень интересуюсь всем, что связано с детьми, нуждающимися в помощи, особенно юными наркоманами. Он пообещал мне рассказать об этом супруге президента США — инициатору кампании «Просто скажи нет». Этот человек сдержал свое обещание.
Вскоре я была приглашена в Белый дом, где миссис Рейган и я беседовали продолжительное время. Это было в октябре 1987 года, через несколько дней после того, как она перенесла операцию по ампутации груди — я удивилась, что она вообще кого-то принимает. Миссис Рейган была очень озабочена ростом наркомании среди молодежи. Ласковым голосом она сказала мне:
— Вижу, что в отличие от большинства людей вы действительно беспокоитесь об этих детях. Я охотно буду работать с вами. Это займет много вашего времени, но только упорным трудом можно достигнуть цели, к которой мы стремимся.
Я выразила готовность стать представителем «Просто скажи нет»— организации, которая проводила мероприятия в области просвещения, досуга молодежи, здорового образа жизни.
Два последующие года я ездила по всей стране, беседовала с детьми, молодыми людьми о разрушительном действии наркотиков и обязательно пела им песню «Просто скажи нет». Иногда я месяцами не была дома. И Майкл тоже редко наезжал туда. Но все мы, братья и сестры, поддерживали друг с другом тесные контакты. Правда, теперь личное общение заменил телефон. Думаю, не было такого дня, чтобы я не поговорила по телефону с кем-то из братьев и сестер.
Семейное гнездышко в Хейвенхерсте недолго пустовало. Майкл позвонил из Японии и сообщал, что Жермен и Хэзел после 14 лет супружества, имея троих детей, решили развестись. Мы уже и сами догадывались, что дело идет именно к такому финалу. Ирония судьбы, но Жермен, который сердился на отца за то, что он изменял матери и имел другую семью, сам повторил этот путь. У него был внебрачный ребенок от женщины, с которой он познакомился в ресторане. Хэзел настолько сильно любила Жермена, что смогла простить измену и великодушно предложила мужу усыновить внебрачного ребенка. Но это привело в бешенство Бэрри Горди. Он считал, что его дочь стала посмешищем в глазах людей.
Когда развод Жермена и Хэзел был уже близок, мои родители попросили его вернуться домой. Брат принял их предложение и привел в дом свою подругу с ребенком, за которым вскоре последовал второй. Мама хотела, чтобы я тоже осталась жить в Хейвенхерсте. Каждый раз, когда я звонила с дороги, она умоляла:
— Ла Тойя, когда ты приедешь?
Чем дольше я была в пути, тем отчаянней были ее просьбы. Мне становилось все яснее, что она втайне надеялась на то, что я не состоюсь в профессиональном плане, вернусь в Энчино, и снова настанет время, когда мы будем все вместе. Был ли мой отец с ней заодно, не знаю. Когда я в очередной раз отказалась от его менеджмента, он пригрозил мне:
— Если я тебя брошу, у тебя не будет никаких шансов. Я позвоню в радиостудию, чтобы они не пользовались больше твоими пластинками. Если ты хоть что-то предпримешь против меня, испортишь свою карьеру. Если ты не хочешь меня в менеджеры, никто о тебе и не вспомнит, ты уже теперь в прошлом.
— Ты последняя из Джексонов,— добавил он.— И я тебя не отпущу.
И он не дурачил меня. Хотя у моего отца не было грандиозных успехов, но его имя по-прежнему имело вес в шоу-бизнеса. И я не думаю, чтобы кто-то сделал для его клиентки то, что не соответствовало желаниям Джозефа.
Мать сидела и молчала, как всегда.
— Ты веришь в то, что он сказал?— спросила я.— Он в самом деле стал бы такое вытворять?
Единственный раз в жизни попросила я у нее защиты, но она посмотрела на меня, отвернулась и пошла вверх по лестнице.
Хотя я давно вела самостоятельную жизнь, мать постоянно сетовала, что я редко бываю дома. В 1989 году судьба привела меня на пару дней в Лос-Анджелес. Мне было приятно снова попасть в Хейвенхерст, увидеть мать. Несмотря на ее странное поведение, мне очень не хватало ее. За два дня до моего отъезда, она вошла в мою комнату и сказала:
— Тойя, ты очень похудела. Почему ты не ешь? Сначала это прозвучало как замечание, которое все матери делают своим детям.
— Но, мама, я же не худая,— возразила я. — Напротив, считаю себя немного полной.
— Ну, у меня есть немного лазикса. Ты можешь его взять,— предложила она мне.
Я думала, что ослышалась. Только что она утверждала, что я слишком худая. Зачем же предлагает мне это мочегонное средство, эти таблетки против тучности.
Лазикс не безобидное средство. Я знаю это, потому что подростком была озабочена своим весом и принимала его. Последствия были катастрофическими. И мать об этом знала. После третьей экстренной помощи врачи предупредили меня, что если я навсегда не перестану его принимать, то могу умереть.
Вспоминаю, как это было ужасно: я не могла пошевельнуть челюстью, не могла дышать, начались судороги во всем теле, я была полностью парализована, у меня было такое чувство, будто останавливается сердце...
Мать вернулась с флакончиком в руке к моей кровати.
— Ты же помнишь, мне нельзя это принимать,— сказала я. — Ты знаешь, что тогда случится.
— Оно, конечно же, хорошее,— возразила она, будто бы не слыша меня.— У меня есть еще целая бутылочка.
— Но, мама!— Ее поведение напугало меня. Едва она вышла из комнаты, я позвонила Джеку. Зная историю моей болезни, он тотчас рассказал обо всем Джозефу. Отец вбежал в мою спальню:
«Ла Тойя, дай мне этот лазекс!». Затем он прошел в комнату к матери и бросил ей таблетки на кровать.
— Кэт, ты дала ей этот яд?
— Нет,— ответила она с невинным выражением лица.— Я не понимаю, о чем ты говоришь.
— Кэт, ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. Ты дала ей эти таблетки?— спросил он ее еще раз.
— Нет.
— Откуда они у нее?
— Не имею ни малейшего понятия,— ответила мать.
— Кэт, чего ты этим добиваешься? Ты же знаешь, что произойдет, если она их примет. Ты хочешь убить свою дочь?
Отец позвал меня в ее комнату и в присутствии матери спросил:
— Это она дала тебе лазекс?
— Да,— тихо ответила я.
— Ла Тойя,— солгала мать,— разве я дала тебе это?
— Мама, ты знаешь точно, что это была ты.
— Но, Ла Тойя,— сказала она сладким голосом. — Я пыталась только помочь тебе.
МОЯ мама - актриса!
После этого я вышла из комнаты. Я знала, что нет никакой возможности говорить с ней логично. Как она могла так поступить со мной? Что она при этом думала? Или это был один из способов удержать меня дома? Я была полностью сбита с толку и решила на следующий день уехать.
Вечером, однако, я была дома. Вдруг услышала голос Джозефа:
— Где этот Джек Гордон?
— Разве его не было сегодня в офисе? Он не работал?
— Нет, его не было.
— Ну, наверно, он у себя дома. Позвони ему,— предложила я.
— И дома его нет.
Отец подошел ко мне, грозя перед самым моим носом указательным пальцем:
— С этой минуты ты будешь ставить меня в известность о шаге, который собираешься предпринять! Ты поняла?
Я даже не догадывалась, что он имел в виду, но сочла за лучшее промолчать. Посмотрев на меня пару секунд, он выскочил из комнаты. Я знала, как он невыносим в гневе. А потому предполагал, что Джек был, вероятно, на пути к нам, чтобы решить с моим отцом что-то касающееся работы, я попросила охрану у ворот, чтобы они его предупредили и вернули домой. Поздно. Джек шел, радостно улыбаясь, по коридору. А мой отец ожидал его возле кабинета. Я стала позади Джозефа и беззвучно шевелила губами: «Уходи! Уходи!». Но Джек либо не понял, либо не заметил. Отец схватил его за руку, втолкнул в комнату и закрыл дверь.
— Что случилось, Джо?— обескураженным голосом спросил Джек.
Из холла я услышала их разговор, споры и серьезно опасалась самого плохого. Мой отец был великаном и мог проявлять необычайную силу, особенно в гневе. Джек был, напротив, среднего телосложения и физически не очень силен. Он поднялся со стула, но Джозеф толкнул его обратно.
— Нет,— приказал он.— Сиди. Мне надо с тобой поговорить. Я хотел бы знать о каждом предпринимаемом Ла Тойей шаге. Я требую ежедневного отчета! Ты слышал?
— Но Джо, Джо,— занервничал Джек,— я же не могу каждый день присылать его.
— Я желаю иметь ежедневный отчет. И я хочу, чтобы он тоже знал, что происходит.
Мой отец показал на человека, который находился в комнате. Это был советник, которого я назову Робертом.
— Твоему человеку мне не о чем говорить. Но для тебя я буду составлять отчет и рассказывать все, что я делаю. Как я это делал и раньше, Джо.
Я стояла в холле и слушала. И думала, как много раз отец вообще не желал разговаривать с Джеком. Тогда его можно было только разозлить ежедневными докладами. А теперь время изменилось? Нет, что-то другое должно быть у него на уме. Дело было во мне. Вдруг я услышала приглушенный крик Джека, а потом монотонным голос мамы, которая говорила одно и то же:
— Оставь его, Джо. Отпусти его. Не делай этого! Джозеф схватил Джека за плечи, поднял его со стула и бросил на пол.
— Почему ты это сделал?— Джек ловил ртом воздух.
— Что ты сказал?— гневный голос Джозефа пробудил во мне воспоминания об Индиане, о тех ночах, когда его яростные ругательства будили меня среди ночи.
Он снова поднял моего менеджера и бросил на пол. Отец испробовал на Джеке ту же тактику, что и на нас в свое время: провоцировал свою жертву защищаться, ответить ударом на удар. Тогда у него появлялись основания дать волю рукам. Но в это время в комнату вошла подруга Жермена:
— О, боже мой!— закричала она. — Что вы делаете с Джеком? Это ужасно!
Наконец, я открыла дверь и вбежала в комнату, где Джек, согнувшись от боли, стоял на коленях и кричал:
— Пожалуйста, разве вы не понимаете? Я только пытаюсь помочь ей. Я больше ничего не хочу. Я хочу ее успеха. У меня и в мыслях нет причинить ей хоть какой-либо вред.
Моя мать презрительно взглянула на него.
— Ты артист и больше ничего!— прошипела она и обратилась к мужу:— Видишь, какое он устроил шоу?
— Оставьте его в покое!— закричала я.— Что вы с ним сделали? Он в крови. Джозеф угрожающе двинулся ко мне:
— Вон отсюда!
Я проигнорировала его, помогла Джеку встать, повела к двери. Но прежде чем мы успели выйти из комнаты, отец обхватил меня сзади, оторвал мои руки от Джека и боксерским ударом снова свалил его на пол. Меня же он взял за бедра и, как куклу, просунул за дверь.
Я стукнулась спиной о стену и упала на пол. Из холла мне был слышен голос матери:
— Джозеф, оставь его! Ты убьешь его! Отойди, Джозеф!
Она тщетно пыталась успокоить взбесившегося зверя.
И отец наконец перестал буйствовать. Дрожа, я сидела в холле, и мне было стыдно за моих родителей. В этот момент я знала, что это был мой последний приезд домой.
Поразительно, но через пару минут Джозеф вел себя так, будто ничего не произошло. Я отвела Джека вниз, в кухню, чтобы дать ему немного воды. Отец подсел к нашему столу и вежливо спросил:
— Не желаешь ли кофе, Джек? Или пирожного? Или стакан лимонада?
«Что ему нужно, так это врача, — подумала я,— и в этом повинен ты». Джек не мог мне поверить в реальность происшедшего, но я часто видела такое сумасбродное поведение отца. Джозеф попрощался и вышел, а я прочла в глазах Джека, что он считает моего отца ненормальным.
Когда Жермен поздно вечером вернулся домой, его подруга рассказала ему, что произошло.
— Довольно. Теперь я скажу вам пару слов,— воскликнул он гневно.— Я сыт по горло!
— Жермен, забудь об этом. Все уже прошло,— Джек попытался успокоить моего брата.
— Ты не дал ему сдачи?— спросил все еще возмущенный Жермен.— Тебе надо было ему дать сдачи!
— Он ваш отец, и это его дом. Забудем это. На следующий день мы с Джеком уехали. У нас была встреча в рамках кампании «Просто скажи нет». Жермен проводил нас в аэропорт. Он все еще никак не мог простить отцу беспочвенного нападения на Джека.
— Я не понимаю этого,— повторял брат снова и снова.— Он совершенно чокнутый.
Сегодня Жермен, наверное, отрицал бы это. И он, и другие братья стали бы утверждать, что они с самого начала возненавидели Джека. Но факт остается фактом: все они тогда подчеркивали, что Джек оказывает мне большую услугу, что они высокого мнения о его способностях. Но с того самого утра, когда мы с Джеком покинули Лос-Анджелес, все стало меняться.
 
ИннаДата: Четверг, 18.02.2010, 21:58 | Сообщение # 22
Группа: Администратор
Сообщений: 15001

Статус: Offline



Глава 10

Для тех, кто, как и я, вырос в изолированном от внешнего мира микроклимате, лучший способ узнать реальную жизнь — это Нью-Йорк. Прошло довольно много времени, пока я привыкла к бешеному ритму огромного города. Когда я готовилась к своему первому концерту в Нью-Йорке, сюда приехал Майкл, чтобы выступать в Мэдисон сквер гарден и принять награду за хиты 1988 года в Радио Сити Мьюзик Холле.
Брат тоже уехал из Хейвенхерста — буквально через день после того, как я ушла из дома. И это, конечно же, не было случайностью. Только то, что мы могли быть вместе, удерживало нас там. Точно так же, как и я, брат не уведомил родителей о своем уходе официально, он просто оставил дом.
Майкл купил огромное, величиною почти в 700 гектаров, ранчо в Санта Инее, севернее Санта-Барбары в Калифорнии. Пять лет назад мы жили там в доме для гостей, когда снимали видеоклип «Говори, говори, говори». Я вспоминаю, как он тогда оглянулся и сказал:
— Однажды я куплю эту землю и буду здесь жить.
Майкл позвонил мне из гостиницы. Я так подробно вспоминаю об этом разговоре, потому что он был полон деталей, которые отняли у меня дар речи. В основном мы беседовали о наших родителях,
— Как я ненавижу Джозефа!— сказал Майкл.
— Но почему же, Майкл? Раньше ты не так воспринимал его. Знаю, что ты не любишь Джозефа, но я никогда не слышала от тебя: «Я его ненавижу».
— Но я в самом деле ненавижу его, Ла Тойя,— ответил он с нетипичной для него агрессивностью в голосе. — Я хочу задать тебе вопрос: если бы Джозеф завтра умер, ты стала бы плакать?
На такой вопрос я не хотела отвечать. Потому что, честно говоря, мне пришлось бы признаться:
«Нет, ни одной слезинки».
— Майкл, это сейчас неважно. Мы обязаны любить его хотя бы потому, что он наш отец.
— Он мне не отец!— воскликнул Майкл с горечью в голосе.
Я еще никогда не слышала, чтобы он так говорил. Мне вспоминается один вечер, который мы провели у Джейн Фонда. Это было вскоре после того, как она и ее знаменитый отец сыграли главные роли в фильме «У золотого озера». Отношения у них были, мягко говоря, напряженные, и было видно, что Джейн очень страдала от этого.
— «У золотого озера» — это наша история,— призналась она печально. — Мой отец и я не разговариваем друг с другом, даже не здороваемся, И показать ему, как я люблю его, для меня просто мука.
Мы знали, каково ей. И незадолго до смерти Генри Фонда Майкл настаивал:
— Навести отца. Скажи ему о том, что ты чувствуешь, пока не поздно.
Для моего брата было невыносимо, если кто-то жил, не помирившись с отцом. Но в тот день 1988 года он забыл свои собственные советы и ненавидел своего отца.
— Я никогда не забуду, что он избивал маму,—
продолжал он. — И ненавижу его за это. Его слова эхом отзывались во мне — бил маму! Многие воспоминания моего детства были еще
живы во мне. Почему же этого я не помню?
— Ты лжешь,— сказала я. — Джозеф, конечно, многое себе позволял, но мать он не бил никогда.
— Бил,— настаивал Майкл.— Я сам это видел. И не раз.
Как только мы положили трубки, я позвонила Ребби в ее гостиничный номер и спросила, правда ли то, о чем рассказал мне брат. Но к тому, что она мне ответила, я была не готова:
— Джозеф избивал мать постоянно. Я прыгала ему на спину и била его ботинком по голове, чтобы он перестал, потом он бил и меня. Разве ты не помнишь, как это было тогда, в Гэри?
— Нет... меня не было при этом...
На следующий день, как всегда, позвонил Джеки. Я не могла допустить мысли, чтобы все рассказанное Майклом и Ребби было правдой, но старший брат подтвердил их слова.
— Ты была очень маленькой, поэтому и не помнишь, что делал Джозеф. Но я-то все помню.
И тут его словно прорвало — такого я никогда еще не слышала.
— Этот человек — дрянь!— сказал Джеки.— Он никогда не был нам отцом. Когда я смотрю на него теперь, то знаю, что мы ему совершенно безразличны. Мы всегда боялись его! Мне было бы очень плохо, если бы мой собственный сын меня боялся. Я ненавижу нашего отца.
Вспоминаю, как впервые отец сказал мне в 1988 году, опоздав на 30 лет:
— Ла Тойя, я люблю тебя.
Я была настолько ошеломлена, что пролепетала:
— О'кей, пока!— и повесила трубку.
Когда рассказала об этом Дженнет, она прокомментировала:
— Да, он полон любви, от которой тошнит! Майкл отреагировал точно так же изумленно, как и я. Но он был скептически настроен и заметил с
издевкой в голосе:
— В это трудно поверить! Хорошо, что он хотя бы сейчас говорит слова любви. Не хватало еще, чтобы он захотел поносить нас на ручках!
Все же то, что Джозеф произнес слова любви, было сенсацией в семье Джексонов. Майкл и Дженнет хотели узнать все подробности. Особенно Майкл пытался вытащить из меня все детали: как отец это произнес, не дрожал ли его голос. Целую неделю я должна была десятки раз имитировать слова Джозефа: «Ла Тойя, я люблю тебя!»
— Что ты при этом почувствовала?— спросил Майкл.
— Что он... лгал,— ответила я.
Мои родители, мои братья и сестры, вероятно, считают, что семейные узы Джексонов стали рваться с моим уходом из дома, а окончательно порвались после появления в журнале «Плейбой» моих фотографий. Я же думаю, что семейная драма нашей внешне респектабельной семьи началась десятки лет назад. Корень зла таился в тирании Джозефа, маминой привычке все сглаживать и скрашивать, во лжи, которой мы окружали себя и пытались обмануть других, чтобы скрыть истинное положение дел. В то время как мы внешне продолжали выглядеть благополучной семьей, этот корень зла все разрастался. С нашей точки зрения, Джозефу не было отмщения, а мама была жертвой, как и мы.
Когда Майкл находился в Мэдисон Сквер в Нью-Йорке с тремя своими шоу, оба наших менеджера встретились. Фрэнк Дилео дал поручение Джеку:
держать Джозефа подальше от сцены. Фрэнк очень серьезно воспринял угрозу моего брата прервать выступление, если в зрительном зале появится наш отец. Кроме того, он был крайне озабочен тем, что Джозеф Джексон будет все больше совать свой нос в дела Майкла. Между тем моя семья ополчилась на Джека, так как считала его виновным в том, что я ушла из дома. На самом же деле они занимались самообманом; никто не хотел смотреть правде в глаза: я ушла из дома по собственной воле и была довольна своим решением.
В 1984 году, когда Дилео стал менеджером у Майкла, он твердо верил в то, что его новый клиент был таким же мягким и по-детски доверчивым и наивным, каким представлял себя миру.
— Мне больше ничего не надо делать,— хвастался он друзьям, попыхивая сигарой, — как только немного подзадорить Майкла и показать ему направление, в котором я хочу вести его, — и он следует за мной.
Но вскоре Фрэнк должен был признаться, что в сфере бизнеса никто не мог командовать моим братом, скорее даже наоборот. Только мать могла уговорить Майкла сделать что-то против его воли. Дилео не понимал, что даже Джозеф Джексон не имел никакого влияния на моего брата. И все же намерения менеджера были сосредоточены на том, чтобы изолировать Майкла от его семьи, вернее, от того, что от нее осталось. Стало необычайно трудно дозвониться до Майкла. Билл Брэй, шеф личной охраны, который в свите брата был ответственным за телефонные звонки, настаивал на необходимости такой изоляции. Но с мамой мы разговаривали по-прежнему почти ежедневно; и хоть один раз в каждом разговоре она умоляла:
— Ла Тойя, вернись, пожалуйста, домой. В конце марта Ребби и Дженнет пришли на мой концерт в Трамп Кастл. Это было роскошное представление с музыкальной группой из восьми человек, тремя певцами и четырьмя танцорами. В моих воспоминаниях переплелись обрывки интервью, репетиций, примерок костюмов перед премьерой. Теперь, когда мне удалось избежать менеджмента моего отца, я полюбила свою работу больше, чем когда-либо, и делала все, чтобы добиться успеха. Я знала, что это будет не скоро, но не терпела воодушевления.
Перед первым выступлением организаторы назначили пресс-конференцию. Мать с Дженнет сидели в моей гримерной и пытались помешать моему появлению перед журналистами.
Но, к счастью, представление проходило великолепно, я получила прекрасные отзывы, и из-за большого спроса на билеты мне пришлось дать два дополнительных концерта. До этого пресса постоянно характеризовала меня как «спокойную». Мой новый имидж поверг, вероятно, журналистов в шок. Теперь я появлялась на сцене на черном мотоцикле, в клубах дыма, освещенная лазерными лучами, в плотно облегающем кожаном костюме с расшитом галунами пиджаком. У большинства зрителей создавалось впечатление, что перед ними новая Ла Тойя. За кулисами меня сердечно поздравили Дональд и Айвэна Трамп. Мне были очень приятны их теплые слова, я даже немного оттаяла от странного отношения ко мне моих родителей.
Я чувствовала себя все более уверенно. И все-таки нельзя утверждать, что я, отвоевав свою независимость, пыталась наверстать упущенное и взбунтовалась против моральных устоев. По-прежнему была очень скована в общении с противоположным полом. Некоторые мужчины из-за этого считали меня заносчивой, например, Эдди Мэрфи. Мы знали Эдди много лет, он часто приглашал меня на ужин. Но я обычно вежливо отказывалась. Эдди был невероятно талантлив, но меня отталкивала его слава неотразимого покорителя женских сердец и убежденного холостяка. Короче говоря, он был не в моем вкусе. Кроме того, я считаю, что для свидания должны быть очень серьезные мотивы.
Возможно, я нечаянно ранила его обостренное чувство собственного достоинства, но чтобы я разбила его сердце, не могу себе представить.
Спустя некоторое время мы с моим менеджером поехали в Лас-Вегас на состязание тяжеловесов Майка Тайсона и Тони Такера. Джек очень общительный человек и быстро нашел контакт с Эдди Мэрфи, который пришел поболеть за своего друга Майка Тайсона. Со своего места я видела, как мой менеджер сунул знаменитому комику записку. Джек, который не имел ни малейшего понятия о том, что любимец публики втайне сохнет по его клиентке, написал на клочке бумаги, что я хочу сыграть с ним в одном из его фильмов.
После поединка состоялось награждение Майка Тайсона, Эдди стоял рядом с чемпионом на пьедестале. Когда во время церемонии возникла маленькая пауза, Эдди развернул записку Джека и прочел ее. В то же мгновение его лицо расплылось в кривой ухмылке. Он похлопал Майка по плечу, показал на меня с пьедестала и выдавил из себя в присутствии тысячи зрителей свой глупый смех: «Аха-ха-ха-ха-а-а!» Затем он снова взглянул на записку, показал на меня и зашелся от смеха. Я была совершенно сбита с толку его поведением и спросила Джека:
— Что ты написал в этой записке?
— О, только то, что ты хочешь сняться с ним в его следующем фильме.
Как сраженная громом, я вскочила с места и выскочила из зала. Вечером шла через гостиничное фойе. В это время там прогуливался Майк Тайсон в сопровождении своей свиты. Было слышно, как его люди зашептали:
— Вот она! Это она!
Майк же сделал вид, будто не замечает меня. Потому так удивлена была я телефонным звонком через пару недель.
— С тех пор, как я увидел тебя в Лас-Вегасе, все время пытаюсь дозвониться,— сказал он своим нежным юношеским голосом.
Выяснилось, что прославленный боксер не то чтобы не заметил меня, а просто был слишком застенчив, чтобы представиться:
— Я был настолько взволнован, что не мог вымолвить ни слова, поэтому и пошел в противоположную сторону.
— Знаешь,— продолжал он,— я сразу же влюбился в тебя, как только увидел.
С тех пор между нами завязалась телефонная дружба, мы часами разговаривали друг с другом. Я знаю, что в газетах писали о том, как якобы жестоко обращался Майк с женщинами, но я нашла его мягким и чувствительным. Видимо, потому, что он постоянно был под пристальным взором общественности, ему нужен был кто-то, кому он мог доверять. В то время он встречался с актрисой Робин Гивенс, но не дал мне понять, что это серьезно. И я была крайне удивлена, прочитав в начале 1988 года об их свадьбе.
Через пару дней после церемонии бракосочетания он позвонил мне из Японии, где участвовал в соревнованиях по боксу, и три часа изливал свою душу. Супружество было на грани кризиса.
— Я женился на Робин, потому что ты не давала мне никаких надежд, Ла Тойя. Если бы я хоть немного мог рассчитывать на твою любовь, все было бы теперь по-другому.
Во время таких разговоров я чувствовала себя крайне неприятно.
— Майк, ты не должен говорить этого. Ты ведь, в конце концов, женат.
— Но должен же я сказать тебе, каково мне.
— Нет, Майк. Ты обязан сохранить семью. И я подумала, что говорю словами моей матери, когда она давала советы братьям. Робин не была в восторге от звонков мужа ко мне, хотя мы с ним оставались друзьями. И, признаться, меня не удивило, когда они менее чем через год развелись.
В это время я узнала, что миллионер Дональд Трамп собирался предложить моему брату Майклу самый высокий в истории эстрадной музыки гонорар за участие в концерте в Атлантик Сити Конвеншн Сентр. Для брата, любящего всевозможные рекорды, такое предложение было достаточно соблазнительным. Один из ведущих сотрудников Трампа попросил меня и Джека быть посредниками. Сначала менеджер Майкла Фрэнк Дилео действительно очень заинтересовался, когда мой менеджер сообщил ему подробности договора. Он сразу же послал пару человек проверить сцену: выдержит ли она всю огромную осветительную и музыкальную аппаратуру. В то же время Дилео был неприступен, как королева бала, перед которой надо пасть на колени, прежде чем она соизволит назначить первое свидание.
Между тем Дональд Трамп настойчиво просил меня, чтобы я сама поговорила с моим братом о его выступлении в Конвеншн Сентр. Когда я, минуя лабиринт советников Майкла, наконец-то дозвонилась до него, он искренне удивился:
— Конечно же, я буду выступать,— заверил он. — Я думал, что Фрэнк уже позаботился об этом. Я охотно сделаю это для Трампа.
— Но до сих пор никто не позаботился об этом,— ответила я.
— Ты уверена?
— Да, совершенно уверена.
Я представила себе, как он наморщил лоб.
— О'кей,— сказал он,— я сам возьмусь за дело. Потом он позвонил Трампу и сказал о своем согласии. Но в следующий раз я опять не дозвонилась до брата. И это не было случайностью. Билл Брэй обещал передать Майклу, что я хочу связаться с ним.
Но Майкл не звонил. Это было непохоже на него. Уверенная, что здесь что-то не так, я позвонила матери, которая сопровождала брата в турне, и уговорила позвать его к телефону.
— Майкл, я уже несколько дней пытаюсь дозвониться до тебя!— сказала я взволнованно.— Ты будешь выступать у Трампа или нет? Скажи, наконец! Ты же всех задерживаешь.
— Да, Ла Тойя, я хочу выступать,— сообщил он.— Не знаю, в чем проблема.
Связь была прервана, и через пару минут Дилео позвонил Джеку.
— Джек Гордон,— сказал он,— вы знаете, что мы никогда не собирались выступать у Трампа. Вы знаете, что с самого начала я сказал «нет». И вы знаете, что Атлантик Сити неподходящее место для Майкла Джексона.
Вскоре выяснилось, что Дилео настроил Майкла против Джека и еще больше усложнил мои и без того непростые отношения с семьей.
В то лето мой брат совершал турне по Европе. Когда он был в Ганновере, я остановилась в одном немецком городе неподалеку, чтобы выступить в телевизионном шоу. Я позвонила матери, которая, как обычно, сопровождала Майкла, и попросила ее:
— Не могла бы ты навестить меня? Я так скучаю по тебе.
Сначала ей вроде понравилась эта идея, но когда мы стали обсуждать распорядок дня, что-то изменилось. Она вдруг сказала, что слишком далеко ехать, и стала жаловаться на неудобства в дороге.
— Но я в самом деле хочу видеть тебя,— упрашивала я.
— Хорошо, подумаю еще,— ее голос прозвучал на этот раз очень отчужденно.
Хотя мама была очень холодна со мной после того, как я уехала из дому, мне очень не хватало ее, так что я даже плакала, когда думала о ней.
Немного позже она позвонила, чтобы сказать, что не сможет встретиться со мной:
— Я не хочу пропустить ни одного шоу Майкла. Во время выступления Майкла мы стояли за кулисами. Как всегда, он был великолепен и в кратчайшее время привел публику в экстаз. После концерта Майкл, мама, Джек и я сели в машину, чтобы поехать в гостиницу. Когда мой менеджер сел на заднее сидение, Билл Брэй показал на него и закричал:
— Вы! Немедленно выходите!
Майкл возразил ему:
— Все в порядке, Джек поедет с нами. В гостинице мать повела себя еще более странно. Она знала о неудавшихся переговорах с Трампом и все время вмешивалась в беседу, не давая Майклу поговорить со мной. Но наконец-то нам с братом удалось удалиться в соседнюю комнату. Мы обсуждали наши дела, вспоминали, смеялись. Мать то и дело заходила к нам и подозрительно спрашивала:
— О чем вы все время говорите?
— О, ни о чем,— весело отвечала я.
Мы с Майком были счастливы, что наконец-то оказались вместе. Мать решила шпионить за собственными детьми и села в кресло.
— Мама,— не выдержала я,— разве у тебя нет гостей, о которых надо позаботиться?
— Да,— поддержал меня Майкл, — тебе лучше остаться в салоне.
Нехотя, она вышла из комнаты. Но через минуту вломился Билл.
Майкл вдруг очень погрустнел. Вернувшись в салон, я обняла и поцеловала на прощание всех. Когда мы вышли, Джек спросил:
— Ну, что он сказал?
— О чем?
— О предложении Трампа.
От волнения, вызванного встречей с Майклом и матерью, я потеряла голову.
— Совершенно забыла об этом!— призналась я Джеку.
— Что? Так сходи туда еще раз и спроси его!— воскликнул он.
В этот момент мне был не так уж важен этот концерт, но я знала, что Дональд Трамп ждал ответа. Я вернулась и вошла в лифт. Там, где остановился Майкл, по обе стороны холла выстроилась охрана. Было такое ощущение, что ты идешь к алтарю. Кроме того, мне казалось очень нелепым снова здороваться с людьми, с которыми попрощалась пять минут назад.
Я постучала условным стуком, Билл открыл мне.
— Что тебе понадобилось снова?— спросил он. Я не могла поверить, что когда-то мечтала, чтобы этот мужчина был моим отцом. Как сильно он изменился!
— Мне надо поговорить с Майклом.
— Привет!— появился за спиной Билла улыбающийся брат.— Почему ты вернулась?
— Майкл, мне нужно о чем-то спросить тебя. Мы отошли немного от начальника охраны, но я была уверена, что он мог нас слышать.
— Ты будешь участвовать в концерте Трампа или нет? Ответь мне честно и откровенно, потому что мне уже надоел весь этот театр.
Минуту Майкл помолчал.
— Ла Тойя, я хотел бы тебе что-то сказать. У Трампа сильно выраженное чувство своего «я», и во мне сильно мое «я». А два таких «я» не всегда могут сосуществовать.
 
ИннаДата: Четверг, 18.02.2010, 21:59 | Сообщение # 23
Группа: Администратор
Сообщений: 15001

Статус: Offline



Эти слова не прозвучали как его собственные, и я простилась с братом, уверенная в том, что он сказал неправду. Через пару недель он позвонил мне в Атланту и поведал истинную причину:
— Я не могу выступать у Трампа,— начал он, — потому что...
— Почему, Майк? Он понизил голос:
— Никому не говори, но Фрэнк утверждает, что Джек связан с шайкой, и если хотя бы одному из них не угодить, они убьют меня. Я должен держаться от всего этого подальше.
Еще через пару недель брат позвонил мне снова:
— Я очень люблю тебя и поэтому не могу допустить, чтобы с тобой что-то случилось. Ты должна расстаться с Джеком, Ла Тойя.
Майкл сказал, что он и другие члены семьи имели доступ к «разбойным делам» Джека. В действительности же они видели обычные документы и протоколы заседаний суда по процессу, о котором они все прекрасно знали еще четыре года назад. Было ясно, что кто-то пытался ввести Майкла в заблуждение, но с ним было бесполезно говорить об этом так же, как и с другими моими братьями и сестрами.
— Разве ты не боишься Джека?— спрашивал меня брат.— Фрэнк говорит, что он убьет тебя когда-нибудь.
Мне сразу же вспомнилась фраза Дилео, оброненная в разговоре с Джеком:
— Я здорово настроил против тебя Майкла! Тогда я не хотела осознавать, что мой брат был настолько легковерным. В сентябре Майкл выступал на сравнительно небольшой (для его масштабов) сцене в Питтсбурге в честь Фрэнка Дилео. Позже в книге Фредерика Дэннинса «Люди сенсаций» было написано о том, что Дилео был дважды осужден за нелегальное книгопечатание. Между Майклом и его менеджером к началу 1989 года отношения охладели настолько, что однажды мой брат крикнул в телефонную трубку:
— Я вышвырну тебя!
Почему же возник этот заговор против Джека Гордона? Все очень просто. Логика моей семьи была следующей: если исключить его из моей жизни, я вернусь домой. Они нашли друзей в прессе, чтобы начать кампанию, в которой Джека обливали клеветой (таким образом, я должна была оказаться в неприятном положении и вышвырнуть его). Журналист из «Пипл», которого я знала уже несколько лет, охарактеризовал в своем очерке моего менеджера как шарлатана… В другой статье он утверждал, что мои родители в ужасе от того, что Майкл уехал из дому и Дженнет разорвала контракт с Джозефом. Нашего отца изображали жертвой своих жестокосердных детей. И вовсе не случайно Джозеф предложил автору этих публикаций писать вместе с ним его автобиографию. Но моему отцу было мало испортить Джеку репутацию. Он начал угрожать ему физической расправой:
— Я отрежу тебе яйца, еврейский ублюдок! Ты побоишься прийти ко мне и поговорить с глазу на глаз.
Джек и я молча слушали, а он продолжал бушевать:
— Я тебя в тюрьму упеку! Я тебя упеку! Ты даже не представляешь, что с тобой будет! Подожди, паренек, недолго тебе осталось.
Так как я объявила о своей независимости, то стала выступать более открыто, что было неожиданностью для всех. Когда вышла моя первая пластинка, мне позвонила Дженнет, чтобы предупредить: на семейных советах говорят обо мне.
— Что им опять не нравится?
— Обложка твоей новой пластинки - наряд, в котором ты изображена, слишком смел.
Позже я узнала, что Марлон вступился за меня на семейном совете:
— Я больше не приду на ваши советы. Это просто смешно. Дайте ей жить по-своему. Почему вы решаете все за нее? Кроме того, пластинка уже вышла. Дело сделано!
Предметом спора был расшитый блестками кожаный бюстгальтер — провокационно, но по сегодняшним меркам — ничего особенного. Можно подумать, они только-только прибыли из провинции и не имеют ни малейшего понятия о том, что поп-музыка и имидж «секси» взаимосвязаны.
— Ла Тойя,— говорила мать укоризненным голосом. — Будь осторожна со своими снимками. Надо быть осмотрительнее.
В то время как я ее слушала, мое сердце билось еще сильнее: «Подожди, увидишь, что будет дальше!»
Миллион раз меня спрашивали, почему я не фотографируюсь для журнала «Плейбой». И надо признать, что я очень наивно относилась к этому делу. Первоначально я должна была сниматься в одежде, но даже это наполняло мою душу чувством вины, и охотнее всего я бы устранилась от контракта. Самое смешное то, что раньше я не видела ни единого экземпляра этого журнала. Как-то я перелистывала одно издание, в котором писали о Джексонах, и не решилась взглянуть на фото обнаженной женщины. Это означало бы немедленное исключение из общины иеговистов. Тогда я серьезно считала, что подобный журнал было стыдно читать. Перед моими съемками для «Плейбоя» я просматривала различные номера этого журнала. Оказалось, что я лично знакома со многими женщинами, которые позировали в качестве обнаженных фотомоделей. Особенно впечатляли меня Софи Лорен и Элизабет Тейлор, часто бывавшие в гостях в Хейвенхерсте, женщины, которыми я несказанно восхищалась. И словно пелена упала с моих глаз:
— Что плохого в том, если и моя фотография появится в «Плейбое»?
Я поняла, что моя первоначальная реакция основывалась не на истинных убеждениях, а на том, что мне предписывала вера, на моих страхах: «Что подумают мои родители?» А что я думала об этом сама?
Впервые в своем решении я ориентировалась на то, что сама считала правильным. Влияние родителей было ощутимо и за тысячи километров; своими постоянными просьбами, угрозами, мольбами они оказывали на меня сильное давление. Многократно настаивала на том, что уже самостоятельная и сама отвечаю за свои поступки. Но они не хотели смириться с этим.
Все получилось как-то По-сумасшедшему. Если бы «Плейбой» не обратился ко мне с предложением, сама бы я не искала контактов с этим журналом. И если бы я не была в таком душевном состоянии, то отклонила бы предложение. Длительные переговоры проходили в атмосфере строгой секретности, а все сотрудники, которые знали о запланированном сюжете, должны были дать письменное обязательство соблюдать тайну. Можно было подумать, что журнал хочет выдать важные секреты Пентагона. Операция проходила под кодовым названием «Тойота». Фотосъемки состоялись, наконец, в ноябре 1988 года в Нью-Йорке. Моего прибытия в аэропорту Кеннеди ожидала целая группа сотрудников журнала. До самой посадки самолета они понятия не имели, кого им предстоит встречать.
Из соображений секретности «Плейбой» снял целое помещение на Бродвее. Когда я приготовилась к съемкам, один ассистент заметил вскользь:
— Мы слышали, что у вас свои представления о том, как надо проводить съемки обнаженной натуры.
У меня пересохло в горле:
— Какой натуры?
— Обнаженной.
— Я ничего не обнажу,— возразила я строгим голосом.
В течение первых дней я держалась твердо. С самого начала настаивала на том, чтобы фотографии были сделаны со вкусом и художественно оформлены. Бедный фотограф Стивен Вайда! Бедный гример Клинт Вит! Я не допускала на съемки других ассистентов, так что Стивену приходилось самому оборудовать все: освещение, задний план. Это был каторжный труд. И втайне от меня, устав от моего жеманства, сотрудники «Плейбоя» уже поговаривали за моей спиной о замене меня на Кимберли Конрад, будущую супругу издателя журнала Хью Хефнера. Потом произошло нечто забавное! Стивен заставил меня позировать для фото в начале серии. На этом фото я прижимаю к губам палец, будто бы шепчу: «Ш-ш-ш!». Во время съемок платье соскользнуло с плеча и обнажило грудь. Когда я это увидела, то думала, что упаду в обморок. Но на пробном снимке, который Стивен показал мне сразу же, все показалось не так уж плохо. Третий и четвертый день съемок прошли гладко. Больше всего мне понравилось фото со змеей, хотя я была разочарована, что она только одна. Я представляла себе шесть или семь. Люди даже не представляют себе, как много упорного труда нужно для фотосъемок. Есть целый ряд поз и позиций, которые заставляют принимать фотографы, чтобы как можно удачнее преподнести фотомодель.
И как только журналы с моими снимками появились в киосках, Арсенио Холл сказал по телевидению, что у меня не настоящая грудь. Очень сожалею, Арсенио. Мои снимки относятся к тем немногим, где не все тело украшено макияжем или отретушировано каким-то образом. Когда я услышала, что Холл сказал обо мне, я сразу хотела послать ему рентгеновские снимки, чтобы доказать, что он не прав. Но потом подумала: зачем я буду давать ему эту сатисфакцию? И вообще, опровержение, утверждающее естественность моего бюста, показалось мне нелепым. Позитивной же стороной появления моих фотографий в «Плейбое» было то, что они полностью уничтожили сплетни о том, что Майкл и я — одно и то же лицо.
В течение нескольких месяцев, пока журнал не выйдет в свет, мне было запрещено говорить кому-либо о фотографиях, даже членам моей семьи. Но кому-то мне нужно было просто выговориться. И я решилась сделать своим доверенным лицом Дженнет, когда она навестила меня на Рождество в Нью-Йорке.
Мы всегда были очень близки друг другу, много раз в неделю говорили по телефону, но в последнее время она, так же как и мать, отдалилась от меня.
— Это очень личное. Мы не могли бы пойти в другую комнату и поговорить с глазу на глаз? Я с тобой почти не вижусь.
— Нет, мы можем поговорить и здесь. Так как в тот момент вокруг нас было множество людей, я отступила от своего намерения, обиженная ее черствостью. Возможно, я рассказала бы ей это в другой раз. Через пару недель я получила пробные снимки, чтобы выбрать фотографии для публикации. Когда я взглянула на них впервые, я подумала: «Это не я, это кто-то другой». Было такое ощущение, будто меня ударили под дых. Но потом мне удалось посмотреть правде в глаза. Я сделала это! Моя семья и миллионы читателей увидят эти фотографии и будут думать о них по-своему. Лично я была довольна, потому что нашла свои фотографии в полном порядке. Я не усматривала никакой разницы между обнаженными моделями в журнале и обнаженными женщинами, которых я видела на пляжах Европы. За пару недель до выхода журнала в свет, в конце февраля, я позвонила домой. Как обычно, Джозеф подслушивал по параллельному аппарату, о чем я разговаривала с моей матерью. Это был, в отличие от прежних, приятный разговор. Вдруг он вмешался:
— Кэт, скажи ей об этом!
— Что я должна ей сказать?— спросила мать.
— Скажи ей, скажи ей о том, что ты слышала,— настаивал он.
— Я ничего не слышала...
— Ты знаешь, о чем я говорю, Кэт,— закричал Джозеф,— но если ты не хочешь, я сам скажу ей.— Ла Тойя, я слышал, что ты позировала для журнала «Плейбой» в качестве средней модели. Это так?
— Конечно, нет,— ответила я раздраженно.— Такого я бы себе никогда не позволила.
— О'кей. Лучше, если ты скажешь правду. Нам рассказали, что кто-то видел пару снимков.
— Нет, я не позировала в качестве средней модели,— повторила я, что чисто технически было абсолютно верно.
Позже позвонила Дженнет и задала мне тот же вопрос. И снова я отрицала свою вину. Через пару дней объявился Майкл. Он был тот, кому я собралась мужественно открыть всю правду. Хью Хефнер как раз сообщил мне, что Майкл неожиданно появился в офисе «Плейбоя» под каким-то явно надуманным предлогом. Но я уверена, что он пришел туда как раз в тот момент, когда полным ходом шло обсуждение того самого выпуска.
— Моя сестра позировала для журнала? — спросил Майкл.
Хью ответил, что не знает, хотя в устах издателя журнала это прозвучало весьма неубедительно. Для меня остается загадкой: как удалось Майклу раздобыть фотокопии. Хефнер ему их, во всяком случае, не давал. Когда брат позвонил мне, я сообразила, что он что-то знает, но что у него есть фотографии, я не могла и предположить. Мы битых три часа говорили друг с другом, не вспоминая о снимках. Наконец, я не выдержала.
— Слышала, что ты вчера был в редакции «Плейбоя». После недолгого молчания Майкл ответил:
— Да. Откуда ты знаешь?
— Мне рассказали. Что ты там делал?
— Так, посмотрел.
— Ты ни о чем не хочешь спросить меня, Майкл?
— Хм, хм, нет.
— Ты уверен?
— Хм.
Минуту мы молчали. Казалось, что прошла вечность. И тут он сказал:
— Я видел твои фотографии.
— Какие фотографии?
— Твои фотографии, Ла Тойя.
— Этого не может быть.
— Я докажу тебе: на одной, например, ты со змеей... На другом — в мохнатом купальном халате. На третьей — ты приложила палец к губам, будто хочешь сказать: « Ш-ш-ш!»
— Боже мой, они в самом деле у тебя!
— Да,— сказал он и засмеялся. — И я нахожу их великолепными. Дайане Росс они тоже понравились, а Фрэнк Дилео просто-таки восхищен.
— Они все видели их?
— Да. Этот выпуск будет продан большим тиражом, чем какой-либо другой в истории «Плейбоя».
Типично для Майкла: он всегда думал о рекордных тиражах. И, как всегда, он оказался прав: этот выпуск разошелся мгновенно. Но затем брат вдруг посерьезнел:
— Ла Тойя, ты должна мне сказать, почему сделала это. Раньше ты сразу же звала маму и бросала в меня чем попало, когда я входил в твою спальню, а ты была в бикини. Теперь же ты позируешь перед объективом. Я нахожу это потрясающим, но не могу в это поверить. Почему?
— Ну...
— Подожди! Я сам скажу тебе, почему.
— Давай, Майкл.
Меня это забавляло. Майкл очень проницательный, но всего не мог знать и он.
— О'кей,— сказал он взволнованно, как детектив, который раскручивает уголовное дело.— Первая причина в том, что ты хотела вправить мозги Джозефу, дать ему понять, что он не смеет тебе указывать. Ты хотела показать, что уже взрослая и можешь принимать свои решения.
У меня не было слов.
— Вторая причина — ты хотела свести счеты с религией.
— О, бог мой!— простонала я.
— А теперь третья причина. Я не знаю, так это или не так, но ты хотела расквитаться с матерью. Я надеюсь, что здесь я ошибаюсь, Ла Тойя?
Но ты прав и в этом, подумала я.
— Я никогда никому об этом не рассказывала, Майкл. Откуда ты знаешь, о чем я думала?
— Потому,— сказал он, — что это были причины, из-за которых я написал «Плохой». Поэтому я делал такие телодвижения и гладил себя в видео-клипах. Я хотел им показать, что они не имеют надо мной никакой власти. Когда я услышал, что ты позировала для «Плейбоя», сразу понял, почему. Сначала ты ненавидела это, но знала, что должна это сделать, чтобы показать всем, что вправе сама собой распоряжаться. И они вынуждены будут изменить свое мнение о тебе.
Для меня тогда было очевидным, что Майкл так же взбунтовался, как и я. С первого исполнения «Плохого» и видеоклипа «Оставь меня одного» мой брат представил миру совершенно новую личность. Он стал вдруг агрессивным, а не жертвой. Спустя месяцы после того разговора, когда я многое передумала о своей семье, я увидела в работе моего брата то, что он увидел в моих фотографиях в «Плейбое». С той лишь разницей, что с помощью слов и эпизодов из фильма он еще отчетливее, а для меня — больнее, нарисовал картину, что же это все-таки значит — вырасти в семье Джексонов.
Считаю, что видеоклипы моего брата самые лучшие из всех, которые когда-либо были созданы. Но мне трудно совместить два обстоятельства: то, что никто не любил и не любит детей так сильно, как Майкл, и то, что он так выразительно и беспощадно показывает насилие. Например, сцена из фильма, где маленькую девочку толкают, бьют, сбивают с ног, — я просто не могу это видеть. Потому что для меня это не просто эффектный эпизод, а реальное воспоминание. В различных клипах Майкла (а также и других моих братьев) отношения рушатся из-за предательства, интриг и преследований. А Майкл Джексон всегда избегает боли, потому что он непобедим, невидим, недосягаем или непробиваем. Но это же фантазии каждого ребенка, с которым жестоко обращались в детстве. О многом говорит и то, что Майкл в своих песнях и видеоклипах, как правило, выступает спасителем. Из всех видео, сделанных Майклом, «Триллер» я нахожу самым ужасным. Монстр с покрытым шрамами лбом и желтыми глазами — Джозеф. Иногда я спрашиваю себя, что думал при этом мой брат и наполнял ли он эти картины теми же чувствами, что и я. Затем я начинаю сомневаться, имею ли право задавать этот вопрос.
После появления моих снимков в «Плейбое» в марте 1989 года я начала турне и выступала почти в каждой большой телевизионной программе. Конечно же, первым вопросом всегда был:
— Что об этом думает ваша семья? Я отвечала:
— Одни согласны, другие — нет.
Журнал был уже два дня в продаже, когда Жермен выступил по телевидению и заклеймил меня. Он заявил, что я потому позировала для «Плейбой», что не умею петь или добиваться успеха другим образом. Для меня эта фраза была еще одним подтверждением тому, о чем я давно знала: без хитов в нашей семье ты вообще никто. Тито, который спокойно сидел рядом с Жерменом, взглянул на камеру и просто сказал:
— Мы любим тебя, Ла Тойя.
Тито всегда представлял собою голос разума. За это я всегда буду ему благодарна. Дженнет в гневе позвонила мне и ругалась, но не потому, что я позировала обнаженной, а потому что не рассказала ей об этом. Мои объяснения, что я попыталась сделать это в Нью-Йорке, когда она навестила меня, не переубедили ее. Когда я положила трубку, то подумала: а ведь это только начало: реакция моих братьев была различной, как и их характеры.
Позже я узнала, что Жермен во время нашего последнего разговора охотнее всего вцепился бы мне в глотку, но Джеки удержал его. Когда в следующий раз Жермен позвонил мне, я услышала:
— Хочу сказать, что ты кусок дерьма. Я это говорю, потому что уверен: ты взбесишься, когда я тебя прокляну! Да, ты кусок дерьма! Ты втянула нашу семью в грязь, из-за тебя мы потеряли репутацию!
Я находила весьма пикантным слышать такое от отца двух внебрачных детей.
— Если встречу твоего менеджера,— продолжал он,— убью его, потому что я знаю: это было его решение, а не твое.
— Жермен,— ответила я спокойно, — позвони мне снова, когда успокоишься и возьмешь себя в руки, о'кей?
Но он продолжал смешивать меня с грязью.
— И я должна сказать тебе, Жермен, что это было очень подло с твоей стороны высказывать свое мнение обо мне по телевидению. Если ты действительно такого мнения, то ты должен был сказать об этом мне, а не всему свету.
Слава Богу, что не все мои братья и сестры были того же мнения, что и Жермен. Майкл настоятельно требовал от меня публично отреагировать на упреки Жермена, что с удовольствием подхватили бы разные журналы и телевизионные программы.
— Не позволяй Жермену марать себя в грязи,— предупредил он меня и добавил: — Ты должна знать, что я нахожу великолепным то, что ты сделала. Но не говори, пожалуйста, когда тебя спрашивают, что я думаю об этом.
Как бы сильно я ни любила Майкла, все же поняла, что он занял позицию между двух стульев. Звонок Джеки тронул меня больше всего:
— То, что делает Жермен, неправильно,— сказал он.— Хочу сказать тебе, что не осуждаю тебя нисколько. Я не видел снимков и не желаю их видеть. Знай: я люблю тебя.
У меня пересохло в горле.
— Спасибо, Джеки.
Из всех братьев самым честным был Марлон. Он сам отрекся от семьи, чтобы жить по своему собственному усмотрению, и понимал меня лучше других.
— Я видел снимки и должен сказать тебе, что они потрясающие,— но тут же добавил:— Хотя снимок со змеей — это уж слишком. Этого тебе не стоило делать.
При этих словах мне стало больно:
— Марлон, ты имеешь право на собственное мнение. Спасибо, что высказал мне его. Не допускай, чтобы другие члены семьи тебя переубедили. Делай то, что ты должен делать. Не надо возвращаться домой, если не хочешь.
В том, что мать очень сердилась на меня, не было ничего удивительного.
— Не позируй больше для «Плейбоя», это я тебе приказываю,— прошипела она. — Ты поставила нас в ужасное положение, Ла Тойя.
— Я понимаю твое состояние,— ответила я.— Но не находишь ли ты, что Жермен слишком далеко зашел в своей реакции?
— Разве тебе не ясно, что Жермен потому выступил по телевидению, что любит тебя!
Конечно, я и не ожидала, что мать будет в восторге от фотографий, но никогда бы не поверила, что из-за этого она прервет отношения со мной. Теперь на мои телефонные звонки она отвечала только так:
— Алло, Джен!— и если узнавала мой голос, сразу заявляла, что очень занята и не может со мной разговаривать. Как будто меня больше вообще не существовало.
Возмущенная этим, я рассказала все Майклу. Он не поверил:
— Вероятно, она действительно была очень занята.
Я поняла, что никогда не смогу убедить его в том, что наша мать далеко не святая. Майкл и я все делили пополам. И в этот момент мне была нужна его моральная поддержка, его дружеское участие и крепкое плечо, на которое я могла бы опереться.
Я первая пошла на сближение с матерью, так как не могла больше выносить отчужденности в семье.
— Что случилось? Мы ведь всегда были лучшими друзьями. Что случилось? Ты та, кто решился нас бросить!— всхлипывала она.
— Но ведь и Рэнди ушел. И Дженнет, и Майкл. С ними ты так не обращаешься, как со мной. На это я не получила никакого ответа. Но я сама знала ответ. Здесь не было и не могло быть речи о любви. Речь шла о власти.
Как заметил Майкл, одной из причин моего согласия сниматься для «Плейбоя» было желание доказать отцу свою независимость. Но было и еще нечто более подспудное — своего рода неосознанный тест на то, смогут ли мать и он признать во мне взрослую женщину, а не делать из меня всеми силами и средствами маленькую девочку.
Я надеялась услышать от моих родителей слова любви ко мне. Что я — их дочь, независимо от того, согласны они со мной или нет. И, как ни печально, это мое желание не осуществилось.
 
ИннаДата: Четверг, 18.02.2010, 22:01 | Сообщение # 24
Группа: Администратор
Сообщений: 15001

Статус: Offline



Глава 11

Съемками для «Плейбоя» я вбила клин в мои отношения с семьей, а работа над этой книгой создала между нами непреодолимую пропасть. Через своих адвокатов родители бомбардировали меня письмами, полными более или менее скрытых угроз. Их гнев по-прежнему оставался для меня загадкой, потому что к тому времени уже, по меньшей мере, четверо Джексонов засели за пишущие машинки:
Джозеф и два моих брата были готовы изложить свои биографии на бумаге, даже если они не найдут никого, кому можно было бы сбыть их с рук. Книгу писала и мать. Когда она сразу не смогла найти издателя, она свалила всю вину на моего менеджера. Наши родители делили весь мир на «мы» — Джексоны и «они» — все остальные. В их глазах я принадлежала ко всем остальным; я стала для них посторонней. Наконец-то мать за границей нашла издателя для своей книги. А затем ее произведение вышло в США рекламным изданием.
Судя по газетам, Майкл был решительно против того, чтобы я писала книгу. Он даже якобы хотел скупить большую часть тиража. Кроме того, утверждали, что он предлагал мне миллион, если я откажусь от своего намерения. Но в то же время «Нью-суик» утверждал: «Брат и сестра враждуют» хотя мы звонили друг другу постоянно. Лишь изредка Майкл касался темы книги, да и то полунамеком:
— Впрочем, Ла Тойя, я слышал, что ты пишешь книгу...
«Как будто ты об этом не знаешь давно» — подумала я.
Я как раз получила целый поток резких писем от его адвоката, полных беспочвенных обвинений по отношению к книге, которой еще не было.
Самое дорогое, что Майкл когда-либо сказал мне, это его слова.
— Ты знаешь, в моей книге я написал бы о тебе только хорошее...
В последующие месяцы я все реже встречалась с семьей. И когда все-таки звонила матери или Жермену по телефону, каждый раз хотела ошибиться номером. Мать держалась отчужденно, но продолжала умолять:
— Пожалуйста, вернись!
В то время как старший брат постоянно повторял угрозы в адрес моего менеджера:
— Я раздавлю Джека, как кухонного таракана. Он все больше походил на отца. Сначала я не принимала их слова всерьез, но когда слышала повторяемые Джозефом загадочные угрозы, что он позаботится о том, чтобы Джек попал за решетку, мне становилось не по себе. Так как меня очень беспокоили взаимоотношения с семьей, я была удивлена, когда однажды мне позвонил Джеки и попросил спеть в «2300 Джексон-стрит». Он, Тито, Жермен и Рэнди готовили запись на пластинки в Хейвенхерсте и в частной студии Тито.
Джеки и Жермен настаивали на том, чтобы я полетела домой записать свою партию для заглавной песни. Я сказала, что два дня буду занята на телевидении, а затем уезжаю по делам в Европу. Мы договорились, что Жермен запишет меня в студии в Манхэттене, когда будет в городе в следующий раз. Когда же он приехал в Нью-Йорк, то не сообщил мне. И лишь по воле случая от моего друга я узнала об этом. Я позвонила в гостиницу, в которой Жермен обычно останавливался. Мне сообщили, что он уже уехал. С тех пор брат никогда больше не говорил о сделанном мне предложении.
С того времени, как я оставила родительский дом, в моей жизни многое изменилось. Многое, кроме одного: мне нужно было ездить с телохранителями. Надежные охранники — редкость, поэтому действительно хорошие, как правило, работают на сравнительно небольшую группу лиц. Всюду видишь одних и тех же телохранителей, и они знакомы между собой.
Мой менеджер приставил ко мне телохранителя, которого я назову Тимом, грозного вида мужчину в триста фунтов весом и почти двухметрового роста. Так как он уже раньше работал со мной, а в 1984 году во время «Победоносного турне» был с моим отцом, я считала, что ему можно доверять. Но Тим изменился. Он стал вздорным, и было очень трудно постоянно находиться с ним рядом. Поэтому я была вынуждена рассчитать его. Тогда у меня было много сольных концертов. Дополнительно к моим телохранителям были наняты частные детективы с опытом работы в полиции.
Летом 1989 года Тим стал появляться всюду, где я останавливалась. В начале августа я должна была выступать на фестивале рок-музыки в Москве. Я была очень довольна своей профессиональной карьерой. Мне казалось, что несмотря на внутрисемейные конфликты, я приняла несколько мудрых решений. Было приятно сознавать, что я могла наконец-то самостоятельно строить свою жизнь. Перед поездкой в Россию предстояло уладить массу дел, и однажды Джеку пришлось полететь на переговоры в Рено, Лас-Вегас и снова в Лос-Анджелес, а я оставалась в Нью-Йорке. Когда Джек вышел из самолета в Бербанке, его встретили трое служащих уголовной полиции из Лос-Анджелеса. Основание:
Джек должен был доплатить 178 долларов штрафа. Но ради такого незначительного случая не было смысла отвлекать от важной работы троих служащих уголовной полиции, да еще переодевать их в штатскую одежду. Они даже не имели права арестовывать Джека, самая строгая мера в таких случаях — задержка до уплаты положенной суммы. Вскоре инцидент был исчерпан.
Но случай этот меня насторожил. Откуда могла знать полиция, что Джек будет в этой части страны? Недавняя угроза Джозефа « Я упеку его за решетку» снова пришла мне на ум.
Я не могла избавиться от чувства, что мои родители предполагали, будто я тоже полечу этим самолетом. В Лос-Анджелесе Джек встретился с бывшим советником моего отца Робертом, который был свидетелем избиения Джека. Джозеф незадолго до этого выгнал Роберта, и он изображал теперь нашего союзника. Я никогда не симпатизировала и не доверяла ему. Но он утверждал, что располагает информацией, которая заинтересует Джека: по его сведениям, мои братья хотели непременно заманить меня домой для записи «2300 Джексон-стрит», чтобы затем удержать силой. Он упомянул Тима и предупредил меня:
— Присматривайте за ним. Он замешан во всех этих делах. Будьте осторожны, когда он поблизости.
Я знала об отчаянном желании матери вернуть меня домой, но чтобы она настолько далеко зашла, мне казалось невероятным. Располагая такой недвусмысленной информацией, я сочла за лучшее не думать об этом.
Перед поездкой в Россию у меня было много публичных выступлений. Как обычно, мы принимали в гостинице «Уолдорф-Астория» огромное количество репортеров и фотографов, в том числе и корреспондентов ТАСС.
Я как раз находилась в комнате, где обычно давала интервью и фотографировалась, как вдруг вошел не кто иной, как Тим со своим юным сыном. Джек разрешил сделать фотоснимок мальчика вместе со мной, а затем их увели из номера. Когда отец и сын уже стояли в дверях, мой бывший телохранитель вдруг обернулся и попросил:
— Я бы хотел поговорить с Ла Тойей.
— Но она занята,— возразил Джек.
— У меня для вас есть известие от Майкла,— сказал Тим. — Будет семейный совет, он хотел бы, чтобы она пришла. Я должен сказать ей об этом лично.
Джек знал, что это была ложь. Если Майклу было действительно необходимо мне что-то срочно сообщить, он бы мог позвонить. Джек сразу сообразил: если Тим знал о предстоящем семейном совете, значит, он снова работал на семью. Было ясно: он замышлял нечто большее, чем просто передать просьбу Майкла.
— Ла Тойя все знает,— сказал Джек сухо. Наши друзья Сидни, Ричард и Дэн с интересом следили за этим разговором.
— Если хотите, я ей скажу еще раз. Но в данный момент она занята и не может встретиться с вами.
Тим уже переступил порог, но когда Джек хотел закрыть дверь, неожиданно повернулся и всем своим весом надавил на нее, чтобы открыть. Мой менеджер быстро вышел в коридор и, загородив ему дорогу, сказал великану:
— Давайте прогуляемся.
Затем повернулся и быстро прошептал Сидни, который выглянул из двери:
— Закрой дверь и запрись!
Внизу в холле Джек потребовал ответа от Тима:
— Я знаю, чего вы хотите и почему появляетесь всюду, где мы бываем. Но я не хотел бы видеть вас рядом со мной и с Ла Тойей. Убирайтесь.
Тим сверкнул недобрым взглядом:
— Что вы против меня имеете?
— Ничего. Я не хочу видеть вас поблизости. И это все.
Джек тут же повернулся и пошел в направлении нашего номера. Но снова услышал позади шаги верзилы. Обернувшись, Джек услышал, как Тим произнес в переговорное устройство:
— Всем постам, всем постам!
Сидни как раз вовремя открыл дверь, и Джек сразу же запер ее на замок. Тим стал дергать за ручку и кричать:
— Я все равно войду!
— Остерегись!— крикнул Дэн, специалист по восточным видам борьбы.
Кто-то уже поднял по тревоге охрану гостиницы. И мой бывший телохранитель вынужден был ретироваться.
Все это время я находилась в соседней комнате и ничего не слышала. Только заметила, что кто-то постучал в дверь и что-то сказал фотографу. После этого мои люди быстро схватили меня и заперли в ванной. В то время как я сидела там одна и думала, что же все-таки случилось, пять охранников выпроводили из здания Тима и его ничего не понимающего маленького сына.
Чтобы быть в совершенной безопасности, мы пробрались через боковой вход на 50-ю улицу и побежали к нашим машинам.
Я с облегчением думала о том, что утром поеду в Россию. Я выступала во многих странах, но прием, оказанный мне более чем 50 тысячами зрителей на олимпийском стадионе, превзошел все ожидания. Хотя американская музыка в Восточной Европе не очень-то широко известна, публика знала мои некоторые песни, пела их вместе со мной, так что организаторы концерта объявили меня звездой. Это было настоящим событием в моей жизни. Я никогда его не забуду, и не только из-за великолепного шоу (которое организовала советская благотворительная организация для детей), но и из-за доброжелательности русских зрителей. Хотя люди живут там в нелегких условиях, они были очень душевными, гостеприимными, и я очень ценю их чувства. Когда я разговаривала с прохожими на улице и дарила им какую-нибудь мелочь, которая была у меня под рукой, например, тюбик губной помады, они реагировали так, будто я разделила между ними горы золотые. Путешествие было очень впечатляющим, но настало время возвращаться в Нью-Йорк, чтобы готовиться к предстоящему шоу в Рено. Как-то вечером, перед отъездом в Неваду, я с ансамблем репетировала отдельные номера в студии, в Манхэттене. Затем усталая вернулась с моим телохранителем и новым шофером в Трамп Парк. Джек остался с Ричардом Рубинштейном и частным детективом в студии, чтобы решить некоторые вопросы.
То, что произошло в тот вечер, настолько ясно запечатлелось в моей памяти, будто это было вчера. Шел дождь, и уличные огни расплывались. Когда машина остановилась у в хода в отель, я вышла в сопровождении Джонни, моего нового телохранителя. На секунду мне показалось, что кто-то проскочил мимо меня. Не знаю почему, но у меня появилось такое чувство, будто за мной кто-то наблюдает. Однако я пошла прямо к автоматической стеклянной двери. И только когда мы были в безопасности, войдя в холл, я украдкой оглянулась. Джонни перехватил мой взгляд и прошептал:
— Что случилось?
— Ничего... Странно, никого не видно. Я пожала плечами, и мы пошли к мраморной стойке администратора, чтобы сдать наш багаж. Вдруг я увидела мужчину в голубой рубашке, стоящего слева от меня. Он говорил в рацию и смотрел в мою сторону. Я услышала слова:
— Всем постам! Она только что вошла в здание. Меня бил озноб, а Джонни спросил:
— Это служба безопасности?
—Нет!
Джонни затолкал меня в угол и приказал:
— Стойте здесь!— и выскочил наружу.
— Ты кто, дружочек?— спросил он незнакомца. Когда я наблюдала за Джонни, то подумала: невероятно, просто не верится, что родители хотят меня похитить! Через несколько минут мой тело-хранитель вернулся. Один из швейцаров сказал ему:
— Родители Ла Тойи только что были здесь и искали ее. Они пока рядом, в «Джоки Клаб».
«Джоки Клаб» — известный ресторан в Нью-Йорке, расположенный в двадцати шагах от Трамп Парка.
— Ну вот и все. Теперь все,— беспрерывно повторяла я про себя.— Они там, а я здесь, в западне.
Я стала плакать, чувствуя, что мне надо как можно скорее выбраться отсюда.
— Без паники,— сказал Джонни и спокойно удержал меня. — Машина стоит наготове. Вам надо только сесть и уехать.
— Но я же не знаю шофера,— прошептала я в паническом страхе.— Что, если и он...
— Идите!
— Пожалуйста, Джонни, идите со мной рядом, хотя бы только до машины.
— Не бойтесь!— успокоил он меня. — Я буду держать вас в поле зрения.
Машина стояла с заведенным мотором в десяти метрах от нас, но мне казалось, что до нее не менее километра. Когда я металась по мокрому тротуару от стеклянной двери к машине, было ощущение, что я бегу по эскалатору против движения — бегу, бегу и никак не могу добежать. Джонни крикнул шоферу от входа:
— Открой дверь! Открой скорее дверь! Следующие мгновения промелькнуло у меня перед глазами, будто в фильме ужасов:
— Хватай ее! Хватай ее!
Рука хватает меня за плечи. Мне удается увернуться, и я падаю на заднее сиденье. Хлоп! Щелк! Трое мужчин бегут по улице и кричат:
— Задержите машину! Не давайте им улизнуть! Погоня, как в фильмах про Джеймса Бонда. Наша машина рванула с места. Скрипя тормозами, мы круто развернулись на 180 градусов и помчались в центр города, в студию. Я знала, что мне надо лечь на пол, опустить голову вниз, но не могла удержаться и прислонилась к запотевшему окну. Я мучительно пыталась понять, что же именно произошло и, возможно, увидеть моих родителей. Вдруг я начала понимать, что хотя, вероятно, только что спаслась от похищения, это еще вовсе не свидетельствует о полной безопасности.
— Кто вы?— в страхе закричала я шоферу.— Как ваше имя? Почему я должна вам доверять? Куда вы едете? Почем я знаю, что вы с ними не заодно?
— Не бойтесь,— произнес он,— я не с ними. Я вас доставлю в безопасное место.
— О, нет! О, нет!— я, не переставая, плакала.— Откуда мне знать? Откуда мне знать, что вы не с ними?
Я откинулась на спинку сиденья и попробовала хоть немного успокоиться. Когда мы через несколько минут подъехали к студии, я вздохнула с облегчением.
Впоследствии я узнала, что после моего бегства Джонни окружили пятеро грозного вида мужчин, и среди них, конечно, был вездесущий Тим.
— Джо Джексон хочет с тобой поговорить,— сообщил он и провел Джонни в «Джоки Клаб».
Там ужинали мой отец и мать вместе с белым, которого Джонни не знал.
— Где моя дочь?— спросил Джозеф.
— Ее нет.
— Нет? Что это значит?
— Мать включилась в разговор и самым сладчайшим голосом объяснила:
— Нам надо увидеться с ней. Мой телохранитель парировал:
— Миссис Джексон, если вам надо увидеться с дочерью, почему бы не позвонить ей по телефону?
— Мы вовсе не собираемся сделать ей что-нибудь плохое,— заверила она.— Мы только хотели поужинать вместе в «Джоки Клабе».
Мать сказала это таким тоном, будто они живут в доме напротив, а не в другом конце страны.
Джонни не из робкого десятка. Он не испугался даже тогда, когда Джозеф вдруг резко поднялся со своего места и, достав один из множества полицейских жетонов, которые у него были, пригрозил:
— Я арестую вас и изобью до смерти.
— Ну, конечно, сейчас как раз самое подходящее время сделать это,— холодно констатировал Джонни.
Отец ретировался.
— Я знаю, что я сейчас сделаю, миссис Джексон,— сказал Джонни.— Я пойду к Ла Тойе, и если она захочет увидеться с вами, приведу ее сюда. Если она не захочет этого сделать, я приду и скажу вам об этом.
— Мы будем ждать вас здесь,— пообещала мать. Джек сидел в кафе студии, за углом. Один из моих менеджеров вышел к машине, увидел, как я взволнована, и побежал обратно, чтобы привести своего шефа.
— Ла Тойя сидит там, в машине, сама не своя!— закричал он.
Джек, Ричард Рубинштейн и частный детектив бросились к машине, сели и закрыли дверцы.
— Что случилось?— спросил Джек. Дрожа всем телом, стуча зубами, я с трудом выдавила из себя:
— Они хотят что-то со мной сделать! Наконец, я рассказала всю историю, не прекращая при этом всхлипывать. Потом к нам пробрался Джонни и описал встречу с моими родителями.
— С ними были телохранители,— сообщил он,— и бледнолицый парень, который утверждал, что он их адвокат.
Джек спросил меня:
— Ты хотела бы увидеться с родителями, Ла Тойя? Если да, мы проводим тебя.
— Нет. Если им действительно так срочно захотелось увидеть меня, почему они приехали в Нью-Йорк, не позвонив мне предварительно?
Я не могла объяснить себе этого.
Джонни, как и обещал, поехал в «Джеки Клаб», чтобы передать им мой ответ. Но ни матери, ни Джозефа там уже не было. Официант рассказал ему, что они в спешке ушли сразу после того, как мой телохранитель покинул ресторан. Прежде чем я вернулась в свою квартиру, Джек посоветовался с частным детективом и приставил ко мне дополнительную охрану. Несмотря на это, я спала очень неспокойно. Один телохранитель занял пост в самой квартире, другой — у входа, еще двое патрулировали в холле. Все были вооружены. Охранники опасались, что будет предпринята еще одна попытка похитить меня, поэтому на следующее утро они проводили нас в аэропорт и даже обыскали самолет до нашего прихода.
Когда мы приземлились в Неваде, меня окружили восемь телохранителей, которые ни на шаг не отступали от меня. Наверное, лишним будет вспоминать, что работа волновала меня в тот момент менее всего. Но мне нужно было выступать! Я сконцентрировала все свои мысли и всю свою энергию на предстоящем концерте и попыталась забыть остальное.
Когда я теперь думаю об этом, то должна констатировать, что не было причин предполагать, будто Невада — надежное укрытие от преследований и от похищений. Мои родители между тем приобрели другую квартиру, опасаясь довольно нередких в Калифорнии землетрясений.
Вскоре стало ясно, что трудности будут и дальше преследовать нас с Джеком. Из-за своей судимости в 1979 году он должен был в течение 48 часов после прибытия в штат Невада явиться в полицию. Когда он пошел туда на другой день после приезда, дежурный сотрудник сообщил ему, что не стоит беспокоиться, можно отметиться и завтра. Не странно ли: сам полицейский предлагает преступить закон. Но когда мой менеджер уже хотел уходить, другой полицейский сказал ему:
— Будьте осторожны!
— Почему?
Позже мы узнали, в чем дело. Незадолго до нашего прибытия, полиция получила сообщение, что трое мужчин, которые хотят убить Джека Гордона, остановились в Рено. Из наших источников, которые я не хочу называть, мы узнали, что полиция предупредила этих троих о бдительном наблюдении за ними. Мужчины струсили и убрались из города. Поэтому полиция Невады и не хотела вносить Джека в регистрационный формуляр, чтобы не нести ответственность, если с ним что-то случится. Они могли бы тогда утверждать, что не знали о его прибытии в Неваду.
В тот же день наш друг Том Кэнтон, работавший у Дональда Трампа, позвонил Джеку:
— У меня только что был очень странный телефонный разговор с миссис Джексон,— сказал он.— Она была очень взволнована и умоляла сказать, где ее дочь. Когда я сообщил ей, что не знаю, и ей нужно попытаться самой дозвониться до Ла Тойи, она ответила: «О, об этом я вовсе не подумала».
— Разве это не странно?— удивлялся Том. Возможно и странно — с его точки зрения, но не с моей. Мать старалась показать всем, что не имеет ни малейшего понятия, где я нахожусь. Она хотела сделать вид, что ничего не подозревает об этом деле. И хотя мне было очень тяжело, я пыталась расслабиться. Вскоре выяснилось, что я не могу доверять своим новым охранникам. Не знаю почему, но один из них не давал мне покоя. Где бы я ни была, что бы я ни делала, его взгляд неотступно следил за мной. Он напоминал мне свернувшуюся клубком кобру, готовую к ежесекундной атаке.
Однажды я вошла без предварительного стука в одну из комнат и заметила, как телохранитель и секретарь шушукались друг с другом. Когда они испуганно взглянули на меня, я поняла, что они шпионы и работают на моих родителей.
— Они с ними заодно,— предупредила я Джека. Вскоре эти подозрения подтвердились. Мы с Джеком были в моем номере и говорили о предстоящем шоу. Вдруг я услышала, как звякнула дверная цепочка.
— Ш-ш-ш!— прошептала я и прервала Джека на полуслове. — Быстрее! Выключи свет, чтобы они нас не смогли увидеть, когда войдут!
Хоть чему-то я научилась за годы, которые пришлось провести в окружении телохранителей.
Джек выключил свет, и в темноте мы увидели, как кто-то медленно, но сильно толкнул дверь, будто желая, не поднимая шума, проверить, можно ли справиться с цепочкой. Джек одним прыжком оказался у двери и распахнул ее.
— Что вам надо?
Телохранитель, которого я подозревала, пробормотал:
— Я... я хотел пожелать «доброй ночи». На следующее утро мы его рассчитали. Но где был охранник, который должен был сидеть в коридоре? Позднее мы узнали, что неудачливый преступник предложил ему отдохнуть, якобы подменив его на это время. В этот период я стала комком нервов и постоянно испуганно озиралась. И знала, что за всем этим стоит моя семья...
Только на сцене я могла забыться. Вечером, во время выступления, все шло нормально. Сцена была тем местом, где я могла чувствовать себя уверенно. Но когда я посмотрела за боковую кулису, то увидела Джека. Его лицо стало мертвенно-бледным, было похоже, что случилось нечто невероятное. После последнего выхода на бис, нескольких минут фотосъемок, группа телохранителей сопроводила меня в гримерную. Я падала с ног от усталости, но Джек схватил меня за руку и сказал:
— Идем!
— Куда?
— Идем со мной. Нас ждут.
И едва мы подъехали к какому-то неприметному зданию, Джек объявил:
— Мы женимся.
Я закричала:
— Что? О чем ты говоришь?
— Ла Тойя, послушай. Мы должны это сделать. Это единственная возможность защитить тебя. Пока я только твой менеджер, а ты моя клиентка, твоя семья может делать все, что хочет. Когда же ты станешь, хотя бы формально, моей супругой, они не смогут себе позволить этого. Я буду твоим защитником. Ты должна это сделать ради себя и ради меня. Иначе тебя похитят, а меня уничтожат.
События последних дней доказали это нам обоим. Я закрыла лицо руками и заплакала:
— Я не могу. Мне жаль. Я просто не могу.
Но я знала, что иного выхода нет.
Помню, что мы стояли перед какой-то женщиной, которая записывала наши данные, а потом выдала нам брачные свидетельства и попросила перейти на противоположную сторону улицы. Там в небольшом здании нас ожидали две дамы. Вежливо они показали нам помещение, где должна была происходить церемония.
«Что я здесь делаю?»— думала я.
В тот момент, когда я услышала «да», сказанное Джеком, резко повернулась и вышла.
— Я просто не могу,— с трудом выговорила я, заливаясь слезами.
И снова Джек вынужден был успокаивать меня. Мы вернулись. После формальной фразы: «Объявляю вас мужем и женой!» мы поблагодарили служащую брачного офиса и вышли на улицу. Она, вероятно, посчитала нас самой странной парой, которую ей когда-либо приходилось видеть. Знаю, что Джек был обижен, потому что я отказалась даже поцеловать его, но я была слишком испугана. И все время повторяла:
— Запомни одно: я только на бумаге замужем за тобой. И еще: мне нужен оригинал брачного свидетельства.
Какая ирония судьбы: ненависть моих родителей к Джеку привела к тому, что он стал их зятем! Я была в ярости, что их постоянное вмешательство в мои дела вынудило меня совершить то, чего я не совершила бы ни при каких иных обстоятельствах. Всю мою жизнь я мечтала, что выйду замуж по любви и навек. Теперь это, конечно же, невозможно. После бракосочетания мы пошли с Джеком и другим его клиентом ужинать и ни словом не обмолвились о происшедшем только что событии. Я не носила кольца (и сегодня не ношу его). И хотя нас заверили, что все останется в тайне, уже через несколько часов посыпались звонки из крупных агентств, потому что до них дошли слухи о нашем бракосочетании. Всюду, где бы мы не появлялись, нас поджидали репортеры и фотографы:
— Ла Тойя! Вы замужем?
Я упорно отрицала факт бракосочетания. Когда один из журналистов спросил, не является ли это фиктивным браком, я со злостью в голосе ответила:
— Возможно.
Но повышенное внимание прессы было не самой большой моей проблемой. На следующее утро (нет, мы не поехали в свадебное путешествие) Джек разговаривал по телефону с неким мистером Эдвардсом, который утверждал, что он — адвокат моих родителей. Эдвардс требовал, чтобы Джек срочно встретился с ним для беседы. Адвокат Джека, Оскар Гудман, предложил, в свою очередь, встретиться втроем в его бюро в Лас-Вегасе. То, что Эдвардс настаивал на встрече с Джеком, выглядело как заговор. Неужели этому не будет конца?
 
ИннаДата: Четверг, 18.02.2010, 22:01 | Сообщение # 25
Группа: Администратор
Сообщений: 15001

Статус: Offline



Мой телохранитель Джонни проводил Джека в бюро адвоката. Там Джонни встретил мистера Эдвардса. Когда они столкнулись нос к носу у кофейного автомата, глаза Эдвардса сделались круглыми от страха, он побежал к выходу. Джек и Оскар, которые обсуждали дела за закрытыми дверями, услышали шум и выскочили, чтобы посмотреть, что случилось. Джонни схватил Эдвардса и хрипел:
— Джек, это тот самый парень, который был с родителями Ла Тойи в «Джоки Клабе». Человек с бледным лицом.
Все трое решили вместе обсудить дела, но вскоре выяснилось, что из этого ничего не получится. Вопреки обещанию Марлона, никто из моей семьи не позвонил, а когда Джек увидел, что Эдвардс записывает весь разговор на магнитофон, то взорвался.
— Как видно, семья не хочет решить все вопросы мирным путем,— фыркнул он. — И мне следовало бы заявить на вас в полицию: адвокат, нарушивший клятву, замешан в деле о похищении.
— Но я присутствовал там не по тому же поводу, что все остальные,— запротестовал Эдвардс.
— Зачем же, в таком случае? Я скажу вам, зачем. Вы были там на случай, если бы появилась полиция. Тогда бы вы заявили, что речь идет о семейных делах, и полиции пришлось бы удалиться.
— Кто пишет эту книгу?— спросил неожиданно Эдвардс, не отвечая на вопросы Джека.
— Ла Тойя пишет книгу,— ответил Джек.
— Вы могли бы приостановить это?
— Нет. Она непременно хочет написать.
— А вы уверены, что вы не тот, кто хотел бы написать за нее?
— Нет. Это ее книга.
— А что с ее документами на владение имуществом?
— Речь идет о собственности Ла Тойи. Сами спросите ее.
— Она вернет их?
— Зачем? Прекратите, наконец, шантажировать ее.
— Ну, от меня это не зависит. Но у него был еще один вопрос:
— Вы женаты или нет?
— Да, мы женаты.
На этом встреча закончилась. Когда Джек, Оскар, Джонни и один из телохранителей спускались вниз по лестнице, их ожидал репортер. Видимо, ему намекнули, что случится нечто сенсационное.
На следующий день мы покинули Неваду. Месяцем позже я снова попыталась устроить встречу адвокатов семьи, чтобы привести дела в порядок. Я по-прежнему чувствовала себя неуверенно. Досадно было узнать, что некоторые мои братья и сестры принимали участие в обсуждении способов моего похищения. Это в тысячу раз больше обидело меня, чем все, что причинили мне мать и Джозеф. Если никто из моих близких не счел нужным позвонить и предупредить меня, на кого я вообще могла положиться?
Несколько адвокатов, которые защищали интересы членов нашей семьи, встретились через некоторое время в Лос-Анджелесе. Я сообщила о своей готовности поговорить о книге и сделать все, что хоть как-то смогло бы снова объединить семью. Я дала понять, что не хочу ничего более — только бы они заботились о своих собственных делах и оставили меня в покое. Несмотря на мирный характер моих предложений, встреча провалилась. Адвокаты не смогли договориться между собой.
Через несколько дней в телевизионных новостях сообщили, что Джек Гордон, менеджер Ла Тойи, обвиняется в убийстве. Бульварная пресса подхватила «утку». Нам постоянно звонили и просили высказать свое отношение к этому. Один скандальный репортер с телевидения сделал нам предложение:
при условии, если мы дадим ему интервью, он покажет интересный киноматериал. Этот человек доказывал, что моя влиятельная семья использовала прессу в своих целях. Я никому не доверяла, поэтому отклонила его предложение.
И еще на одном хотелось бы мне заострить внимание: Джек никогда не обвинялся официально в убийстве, не подозревался и не был допрошен.
В конце 1989 года я жила в Нью-Йорке, но намеревалась перебраться в Европу, чтобы работать там и, по возможности, жить. Однажды я получила известие от Джули, бывшей подруги Рэнди, которая стала секретаршей Дженнет, что я должна срочно позвонить домой.
— Алло, Жюли, это Ла Тойя,— представилась я.— Получила твое сообщение. Что-то случилось?
— Как дела, Ла Тойя? Все хорошо?— спросила она пять или шесть раз в течение нашей недолгой беседы.
— Ш-ш-ш! Тихо! Это Ла Тойя,— услышала я голос Дженнет, которая, вероятно, взяла трубку параллельного аппарата.
— Джули, ты меня спрашиваешь уже в шестой раз, как я живу,— сказала я спокойным голосом.
— Ну, знаешь, твоя бабушка очень больна, тебе надо приехать. Она давно больна, но мы никак не могли дозвониться тебе. Все беспокоятся, что ты не сможешь увидеть ее.
— Дай мне номер телефона больницы,— сказала я.
В то время как Джули диктовала мне номер, я все время слышала, как Дженнет шептала:
— Это Ла Тойя.
Сперва я позвонила в больницу, в которой «Мама» провела уже несколько лет. Там к телефону подошел Майкл.
— Ла Тойя,— сказал он, — дело плохо, совсем плохо. Все, видимо, идет к концу. Прилетай ближайшим самолетом.
— Не смогу, я завтра уезжаю в Европу.
Он передал трубку матери, и когда я объяснила мою ситуацию, она возмущенно заявила:
— Ты должна все отложить. Обязательно. Приезжай, это важно.
Я уже видела, что все мой планы рушатся. «Что будет, если они и на сей раз лгут и пытаются выманить меня домой?— подумала я.— А вдруг бабушка и вправду была при смерти?»
— О'кей,— сказала вслух,— я приеду. Мать сразу же переменила тон.
— Я встречу тебя в аэропорту,— предложила она, и голос ее звучал радостно.
— Нет, не надо. Дай мне адрес больницы. Я найду. Если дела так плохи, тебе лучше оставаться с бабушкой.
— Нет, я настаиваю.
— Но почему?
И тут я спросила мать, когда заболела бабушка. Она ответила, что ее состояние «только сегодня так сильно ухудшилось». Ведь Джули накануне рассказала мне, что бабушка «уже давно» при смерти. Снова заподозрив недоброе, я позвонила в больницу еще — на этот раз, чтобы поговорить с подругой семьи, которая работала там. Когда я захотела узнать подробности о состоянии бабушки, она была крайне удивлена:
— Но с ней все в порядке, вернее, все по-прежнему.
Затем она заметила, что очень непривычно видеть всю семью у бабушкиной постели. И хотя у меня было очень плохо на душе, я решила не ехать домой. Больше я не доверяла своей семье. И больше я не услышала ни слова о крайне тяжелом состоянии бабушки, даже в следующем году, когда она действительно умерла.
Я была рада, что смогла провести большую часть 1990 года в Европе, где, отделенная от своих родных морем, чувствовала себя увереннее. На музыкальном фестивале в Каннах за мной следовал по пятам один из служащих отца и постоянно фотографировал меня. Несмотря на это, я старалась по возможности меньше думать о своей семье. Мне все время хотелось позвонить Майклу и рассказать ему о том, что мне пришлось пережить. Но ни к одному члену семьи невозможно было напрямую дозвониться, не поговорив предварительно с его службой охраны. Наверное, никто из моих братьев и сестер так и не узнал, что же со мной происходило на самом деле.
В то время как я пишу эти строки, могу честно признаться, что чувствую себя сейчас счастливее, чем когда бы то ни было. Когда я не занята в профессиональном плане, не выступаю или не еду на гастроли, то посвящаю свое свободное время различным благотворительным акциям в пользу детей, пытаюсь помочь младенцам, зараженным СПИДом.
Несмотря ни на что, мне очень больно быть отделенной от большей части семьи, и, конечно, хочется, чтобы все было по-другому. Но мои родители недвусмысленно дали понять, что ничего не может измениться, пока я не покорюсь им, то есть пока я не откажусь от моей карьеры, свободы и не вернусь домой. Обиднее всего для меня то, что мои родители пишут обо мне в прессе, будто я больше «не та Ла Тойя», которую они знали и любили, когда я жила дома. Но кем я была тогда? Взрослой женщиной, с которой все обращались, как с ребенком, которая панически боялась своего отца и которую подавляла собственная мать. А в сущности — ужасно несчастным человеком, пленницей так называемой родительской любви.
Пока я живу одна, но надеюсь, что в будущем выйду замуж (на сей раз по-настоящему), нарожаю детей. А если этого не случится, мне придется кого-нибудь усыновить. Я уверена, что смогу дать любовь, поддержку, свободу, в которых так нуждается каждый ребенок. Ибо нет ничего более достойного, чем: сознание того; что ты помогла юному человеку войти в новую, счастливую жизнь, Я часто думаю о последних днях в, родительском доме. Это было летом 1989 года. Тогда мне так захотелось увидеть свою мать и всю мою семью, что я затосковала и была в отчаянье.
— Мне надо обязательно поехать,— убеждала я Джека. Он задумчиво посмотрел на меня.
— О'кей,— вздохнул он.— Когда ты будешь там, позвони мне, если они тебя выпустят. Но я не верю, что твои родители когда-нибудь предоставят тебе свободу. Тем не менее, решай сама.
Джек привез меня в аэропорт. Садясь в самолет, я заверила его, что в любом случае вернусь.
— Мне только надо забрать свои вещи. Подумай о книге! Мне нужны фотографии, которые я собрала, мои дневники. И, конечно... мои украшения.
Я хотела рассмешить его, но мне не удалось это сделать.
В Лос-Анджелесе в аэропорту меня встретил мой друг и отвез в Энчино. По дороге мои мысли путались: кого я встречу дома? Наверное, маму. Что скажу ей? Но пока я искала ответы на все эти вопросы, мы приехали. К машине подошел охранник и дружески улыбнулся:
— Привет!
— Я случайно в городе и заехала, чтобы поздороваться.
— К сожалению, никого нет дома, Ла Тойя. Жермен и ваш отец в Европе. А с матерью вы разминулись на несколько минут.
— Невезенье! Мне еще нужно дать интервью, но потом я могла бы заехать еще раз. А пока я хотела бы взять некоторые вещи.
— Конечно,— сказал он и добавил:— Приятно видеть вас, Ла Тойя.
Итак, мы подъехали к дому. Был прекрасный солнечный калифорнийский день. Наш дом показался мне весь в огнях, будто в парке Тиволи, а фасад производил впечатление сахарного домика. Когда я открыла входную дверь и вошла в вестибюль, стук моих каблуков эхом отражался от мраморных плит. Подруга Жермена сдержанно поздоровалась со мной и тотчас побежала к телефону. Конечно, она хотела сообщить моим братьям, что я здесь. Но, видно, она не смогла никому дозвониться. А в это время за каждым моим шагом следил мой двоюродный брат Тони, работавший на семью.
Сама удивляюсь, как уверенно я вдруг себя почувствовала, — как дитя на руках у матери. Мне вспомнились все вещи, которые я собирала: фотографии, где я снята вместе с моими братьями и сестрами, рисунки моих племянников и племянниц, все безделушки и подарки, которые я берегла. Я заглянула в комнату Майкла; она была в том же состоянии, в котором он ее оставил, — в беспорядке. Я улыбнулась и подумала: они ждут, что он вернется домой.
Потом пошла в свою комнату. Когда я открыла дверь, у меня перехватило дыхание. Моя спальня превратилась в склад для хранения вещей Жермена. Посередине стояли подставки для обуви, а возле стен — большие шкафы. Я открыла некоторые ящики, подбежала к моему тайнику и перерыла все. Моих вещей тут не было. Фотографии, дневники, записные книжки, все, что имело хоть какое-нибудь значение для меня, исчезло. Мне вспомнилось, что за последние два года я много раз просила Дженнет прислать мне что-нибудь из моих вещей. И я не могла понять, почему она ничего не находила. Это было еще задолго до истории с «Плейбоем», задолго до того, как я сказала матери о неблаговидных поступках Джозефа, задолго до написания этой книги. В тот момент у меня было чувство, будто они вымели отсюда, как мусор, все, что могло напомнить обо мне. Более жестоко они не смогли бы меня наказать.
«Все это никогда больше не станет моим домом,— подумала я.— Даже если я сама очень захочу — никогда!»
Вначале я надеялась, что встречу кого-нибудь из близких, но теперь мне хотелось уйти до того, как кто-либо из них вернется. Я быстро спустилась вниз по лестнице, но у двери маминой комнаты задержалась. Если я не могла ее увидеть, обнять, то хотелось хотя бы почувствовать ее присутствие. Несмотря ни на что, она значила для меня очень много. Что бы она ни делала, она была моя мать, а я — ее дитя. И сегодня во мне есть частица того, что не в силах забрать даже она.
Я вошла в комнату мамы. Сколько себя помню, тут повсюду были десятки портретов, моментальных фотоснимков ее детей. Но сейчас некоторых из них не было: фотографии, на которой мы шалили с Майклом, фотографии, где я одна и той, где я с мамой. Мой портрет заменили другими. Я осмотрелась еще раз и почувствовала нечто вроде того, будто меня больше вообще не существует. Мое разочарование было большим, чем я могла себе представить. Попытка справиться со слезами была напрасной, они ручьями бежали по моим щекам. Мне очень хотелось спросить:
— Чем я это заслужила? Я же люблю вас, несмотря ни на что! Разве вы не можете больше любить меня? Я же по-прежнему ваша дочь. Я все та же Ла Тойя.
Но никого не было! Я закрыла глаза и услышала голоса моих братьев и сестер, которые пели и смеялись во всем доме. Самое счастливое время, самые светлые воспоминания — они останутся со мной навсегда. И пусть мои родители стерли в своих сердцах память обо мне, в моем сердце всегда есть место для них. Я закрыла дверь в спальню матери, глубоко вздохнула, вытерла слезы и пошла вниз по лестнице. Тяжелая парадная дверь захлопнулась за мной. Не оборачиваясь, я села в машину и в последний раз проехала через железные ворота. Я ехала домой.
 
Майкл Джексон - Форум » Michael Joseph Jackson » Майкл Джозеф Джексон - статьи, книги, воспоминания » Книги о MJ » Жизнь в семье Джексонов (Книга Ла Тойи Джексон)
Страница 2 из 2«12
Поиск:
Администратор Модератор Специалист Поклонники V.I.P. Поклонники Moonwalker Заблокированные
Сегодня сайт посетили: blanket1, Оксанчик, Libra1510, майклпэрис, мила60, angi16, Клариччи, Lunarian, Fan_MJ, Riverdance, kuzina251281